Часть 22

      Спортивный центр Форкса, приземистое здание из потемневшего от вечных дождей кирпича, встретил меня так, как встречают старого, но слегка запоздавшего и потому провинившегося друга — с лёгким, едва уловимым укором, но вместе с тем и с невероятно тёплым, почти домашним уютом, которого мне так не хватало в последние дни. Стоило только переступить порог, как на меня обрушилась знакомая атмосфера. Воздух здесь был плотным, тяжелым, до краев насыщенным густым, специфическим ароматом чужого пота, въевшегося в маты, разогретой резины от покрытий и холодного железа гантелей. Под потолком приглушённо, словно огромное спящее животное, гудели массивные вентиляционные трубы, безуспешно пытаясь разогнать спертый воздух, а где-то вдалеке, в кардио-зоне, мерно и ритмично щёлкала лента беговой дорожки. Всё это — такое привычное, родное, предсказуемое до мельчайших деталей, немного утомляющее своей рутиной, но до странного необходимое для моего душевного равновесия.       Когда я навалилась всем весом и толкнула тяжёлую, покрытую мелкими царапинами стеклянную дверь с массивной металлической ручкой, она поддалась с легким сопротивлением и отозвалась низким, дребезжащим звоном старого латунного колокольчика. Этот звук пролетел по холлу, будто с укором напоминая: давненько тебя здесь не было, беглянка.       Карл, разумеется, находился на своём неизменном боевом посту — за потертой деревянной стойкой администратора, которая видела не одно поколение местных спортсменов. Он был с головой погружён в кипу бумаг, утопая, как в болоте, в бесконечных расписаниях тренировок, финансовых отчётах и криво заполненных анкетах новичков, решивших начать новую жизнь с понедельника. Карл носил свои сорок с солидным хвостиком с завидным, почти аристократическим достоинством. Внешне он походил на отставного военного: упрямая квадратная челюсть, густые, слегка тронутые сединой брови, сходящиеся на переносице, и выцветшие глаза. В этих глазах читалась обманчивая, колючая строгость, за которой на самом деле скрывалась та тёплая, искренняя забота, которую мужчины его поколения обычно предпочитают глубоко прятать под непробиваемой бронёй сухих, саркастичных шуток и жёстких, не терпящих возражений указаний.       — Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал! — раскатисто воскликнул он, как только услышал звон колокольчика. Он оторвал взгляд от бумаг, сдвинул очки на кончик носа, и его суровое лицо мгновенно просияло в широкой, искренней улыбке, обнажив чуть неровные зубы. — Мисс Свон собственной персоной. Я уж грешным делом думал, ты окончательно променяла наши суровые будни на какой-нибудь модный фитнес-зал в Порт-Анжелесе с панорамными окнами. Или, не дай бог, записалась на йогу с ароматом сандаловых палочек и мантрами.       Я искренне рассмеялась, стряхивая капли дождя с куртки и подходя ближе к стойке, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отпускать.       — Прости, Карл. Просто… закрутилась, дела навалились снежным комом.       — Закрутилась, — выразительно передразнил он, скептически подняв одну густую бровь, отчего на его лбу собрались глубокие морщины. — Две недели, Белла. Целых две недели пустого шкафчика. Это уже давно не «закрутилась», в спортивном мире это называется просто и ёмко — «забила».       Я покаянно вздохнула и сложила руки на груди в защитном жесте, чувствуя себя школьницей, не выучившей урок.       — Клянусь, это вышло не специально. Я правда собиралась прийти раньше.       — Конечно, не специально, кто бы сомневался, — фыркнул он. Карл тяжело оперся руками о столешницу и медленно обошел стойку. Его шаги по резиновому покрытию были тяжёлые, гулкие, но при этом пугающе уверенные — тот фирменный тренерский шаг хищника, от которого когда-то, по местным легендам, в панике разбегались самые ленивые новички. — И что же такого архиважного произошло в твоей жизни, что заставило тебя так вероломно предать святое железо и честный пот?       Я на секунду замялась, нервно прикусив губу, и задумалась, подбирая правильные слова, прежде чем ответить:       — Семейные дела. Требовали срочного присутствия. И немного… работы. Завал по всем фронтам.       Он остановился в метре от меня и окинул долгим, сканирующим взглядом — очень внимательным, прищуренным, словно опытный полиграфолог проверял, не вру ли я ему в глаза. Карл искал малейшие признаки слабости. И, кажется, в конце концов нашёл в моём уставшем лице, в тенях под глазами что-то такое, что заметно смягчило его суровое выражение. Плечи тренера чуть опустились.       — Ну ладно, оправдание принято, — сказал он наконец, картинно и театрально вздохнув, словно делал мне огромное одолжение. — Но ты же прекрасно знаешь наши правила, Свон: в этом храме боли не бывает прощения без искреннего физического покаяния.       — Карл… — обреченно простонала я, уже предчувствуя расплату и чувствуя, как начинают фантомно ныть мышцы. — Только не снова этот кошмар.       — Именно снова, и никак иначе, — его губы медленно растянулись в торжествующей, почти злодейской ухмылке. — Три подхода берпи, классических, с глубокими отжиманиями до самого пола. Потом старая добрая планка. На время, разумеется. И если ты чудесным образом выживешь и не свалишься в обморок — я так и быть, подумаю над тем, чтобы снять с тебя статус дезертира и предать анафему забвению.       — Ты настоящий садист, Карл, — сказала я, не сдержавшись и закатив глаза к потолку.       — Нет, милочка, я тренер, — мгновенно парировал он с абсолютно серьёзным, каменным видом, хотя в уголках глаз плясали веселые искры. — Разница между этими понятиями весьма тонкая, почти иллюзорная, но для результата — принципиальная.       Я рассмеялась — громко, звонко и от всей души, чувствуя, как смех прогоняет остатки осенней хандры. За эти долгие месяцы тренировок я искренне привязалась к нему, привыкла к его специфическому, грубоватому юмору, к его особому, мужскому способу проявления заботы: исключительно в форме мышечной боли, пролитого пота и жесткой дисциплины. Карл относился ко всем своим подопечным абсолютно одинаково — предельно требовательно, не давая спуску, но всегда честно и справедливо. Однако конкретно ко мне, как мне иногда казалось, он испытывал какую-то особую, почти скрытую симпатию, что-то вроде теплого отеческого покровительства, видя во мне упорство, которого сам от меня изначально не ожидал.       — А теперь марш переодеваться, пока я не передумал и не добавил к списку выпады с гирями, — скомандовал он, по-дружески, но весьма ощутимо хлопнув меня своей широкой ладонью по плечу так, что я от неожиданности чуть не потеряла равновесие и не споткнулась о собственные ноги. — И да, запомни: сегодня — никаких поблажек. Работаем до отказа.       Я кивнула и поспешила в женскую половину. Раздевалка встретила меня привычной, глухой тишиной, нарушаемой лишь гудением ламп, и специфическим, бьющим в нос запахом дешевого жидкого мыла в ядреной смеси с хлоркой и химической дезинфекцией. На выкрашенных серой краской металлических скамейках в беспорядке лежали чьи-то забытые влажные полотенца, неаккуратно свёрнутый пушистый свитер, а из соседней душевой кабинки доносился шум льющейся воды и звон падающих капель. Я быстро подошла к своему шкафчику, скинула повседневную одежду и переоделась в спортивную форму. Привычными, доведенными до автоматизма движениями я туго стянула волосы резинкой в высокий хвост, чтобы не мешали. И именно в этот момент, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале, я физически ощутила, как ко мне возвращается ни с чем не сравнимое особое состояние глубокого внутреннего сосредоточения, очищающего разум вакуума, которое всегда неизменно приходило ко мне за минуту до начала тяжелой тренировки. Я была готова.       Когда я, наконец, покинула душную тишину раздевалки и вышла в основное помещение зала, то первое, что обрушилось на мои чувства, был даже не спертый запах железа, а звук. Я сразу услышала этот до боли знакомый, гипнотический ритм — резкие, тяжелые удары по кожаной обшивке тяжелой боксерской груши. Бах. Бах. Короткая пауза, заставляющая задержать дыхание. И следом сдвоенное, сокрушительное: Бах-бах.       Этот звук эхом отскакивал от кирпичных стен, прорезал гул вентиляции и лязг металлических блинов. Ритм был абсолютно узнаваем, он обладал своей собственной, мрачной музыкальностью — я бы безошибочно узнала его из тысячи других, даже с закрытыми глазами.       Мэтт Ньютон.       Он, как и всегда, неизменно занимал свой излюбленный дальний угол у огромного, заляпанного высохшими каплями дождя окна. Там, сквозь пыльные стекла, тусклое, болезненно-белое зимнее солнце падало прямо на потертый настил ринга, выхватывая из полумрака кружащиеся в воздухе пылинки. Движения Мэтта были пугающе точными и разрушительно мощными. В каждом взмахе его руки, в каждом развороте корпуса читался тот тщательно подавляемый внутренний гнев, который делает удары чуть быстрее, хлестче и жестче, чем нужно для обычной тренировки. Крупные капли пота блестели на его разгоряченной коже, собираясь на висках и стекая по шее. Темная хлопковая футболка насквозь промокла и намертво прилипла к широкой спине, очерчивая каждый рельеф, а мышцы его плеч и рук работали слаженно и безжалостно, как идеально смазанный, заведенный на максимум пружинный механизм.       Я остановилась на мгновение у стойки с гантелями, замерев и просто наблюдая за ним. Не потому, что его техника или физическая форма были какими-то особенно впечатляющими (хотя, если быть до конца честной, Мэтт и вправду находился в превосходной кондиции, и смотреть на него было эстетически приятно), а потому, что в каждом его выпаде физически ощущалось колоссальное напряжение. Оно было внутренним, темным, вязким, как смола, и почти отчаянным. По его сжатым челюстям и сведенным бровям было ясно: сейчас он бил не просто набитую песком и ветошью кожаную грушу. Он ожесточенно избивал что-то глубоко внутри самого себя, пытаясь выбить наружу своих собственных демонов.       — Скучала по его серенаде? — неожиданно раздался совсем рядом тихий, хрипловатый голос, от которого я едва не вздрогнула.       Карл материализовался из ниоткуда, неслышно подойдя со спины, и теперь стоял рядом, скрестив руки на груди и тоже глядя в сторону ринга.       — Что? — я слегка растерялась, смаргивая оцепенение и поворачиваясь к тренеру.       — Я говорю, по этому звуку скучала? — Карл усмехнулся в усы, кивнув подбородком на боксера. — У него с этой грушей отношения куда более глубокие, страстные и серьезные, чем у большинства супружеских пар с людьми. Иногда мне кажется, он однажды позовет ее замуж.       Я не смогла сдержать короткой, искренней усмешки.       — Кажется, я вовремя вернулась. В самый разгар их медового месяца.       — Определенно, — многозначительно протянул Карл. Затем он слегка наклонился ко мне, понизив голос до заговорщицкого шепота, и добавил с ноткой предупреждения: — И сделай одолжение, постарайся пока не отвлекать нашего бойца, ладно? Он только-только начал выпускать пар. А котел там, судя по всему, кипел знатно.       Я тяжело вздохнула и картинно закатила глаза, всем своим видом выражая крайнюю степень возмущения:       — Карл, ради всего святого! Я просто пришла сюда потренироваться, сжечь пару калорий и уйти. Я не собираюсь устраивать здесь мелодрамы.       — Ага, конечно, — скептически хмыкнул он, отворачиваясь и медленно отходя в сторону кардио-зоны. — Ты так каждый раз говоришь, Свон. А потом нам приходится чинить инвентарь.       Его шаги еще не успели затихнуть, как ритм на ринге внезапно оборвался.       — Белла!       Голос Мэтта прорезал установившуюся в зале гулкую тишину, словно резкий, короткий удар гонга. Он мгновенно опустил руки в перчатках, шагнул назад и тяжело остановил раскачивающуюся, как маятник, огромную грушу одной ладонью. Снаряд издал глухой, жалобный скрип цепей и замер.       — Давно тебя не было, — сказал он, срывая с шеи перекинутое махровое полотенце и торопливо вытирая блестящее от пота лицо.       Мэтт облокотился о канаты и бросил на меня долгий, нечитаемый взгляд. В его потемневших глазах за эти несколько секунд успела промелькнуть целая буря эмоций: там была и нескрываемая, почти детская радость от моего появления, и искреннее удивление, и что-то тяжелое, похожее на немой, затаенный упрек за мое долгое отсутствие.       Я тихо выдохнула, чувствуя, как под этим взглядом мне становится немного не по себе. Медленно опустив свою спортивную сумку на прорезиненный пол, я подняла руки и потянулась, чувствуя, как застоявшиеся мышцы еще неохотно, с легкой ломотой просыпаются, готовясь к предстоящей боли.       — Знаешь, с тех пор, как я вошла, все только об этом и говорят, — заметила я с легкой, усталой иронией, опираясь руками о бока. — Карл уже успел прочитать мне целую проповедь. Честно говоря, я даже в самых смелых фантазиях не думала, что мое скромное отсутствие произведет здесь такой грандиозный фурор.       Мэтт перешагнул через канаты ринга и медленно направился в мою сторону.       — В маленьком городе вроде Форкса любая, даже самая незначительная мелочь моментально становится главной новостью, — отозвался он. Его дыхание все еще было тяжелым и прерывистым после интенсивного раунда. — У нас тут, знаешь ли, даже внезапная смена марки шампуня у школьного учителя математики может стать горячей темой недели для обсуждения в местном супермаркете. А тут целая Белла Свон пропала с радаров.       Я не выдержала и искренне рассмеялась, чувствуя, как неловкость между нами окончательно испаряется, уступая место привычной легкости.       — Ну, тогда я, по всей видимости, безнадежно опоздала на собственные слухи. Придется теперь догонять.       Мэтт медленно, словно давая мне время подготовиться к смене темы, склонил голову набок. Он плавно перенес вес тела и прислонился влажным от пота плечом к массивной бетонной колонне, несущей свод зала. Его взгляд, до этого расслабленный и теплый, вдруг стал цепким, изучающим. Наблюдая за тем, как я неловко перебираю вещи в сумке, он произнес тоном, лишенным прежней легкости:       — Слышал о ситуации с Лиамом.       Я мгновенно напряглась, пальцы сами собой замерли на металлической молнии. Слова прозвучали абсолютно спокойно, без осуждения или излишнего драматизма, но я кожей почувствовала в них то самое тягучее, сочувственное напряжение. Такое обычно виснет в воздухе за секунду до того, как кто-то из самых благих побуждений собирается коснуться свежей, еще пульсирующей раны.       — От Майка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя ответ и так был болезненно очевиден. В нашем крошечном, вечно затянутом тучами Форксе новости не просто распространяются быстро. Они не передаются из уст в уста — они, кажется, телепортируются прямо в мозг каждому жителю, минуя законы физики и здравого смысла.       — От кого же ещё, — Мэтт понимающе кивнул, уголок его губ дернулся в горьковатой усмешке. — Он, конечно, парень добрый, рубаха-парень, готовый всегда прийти на помощь, но язык у него определенно живёт отдельной жизнью, совершенно не советуясь с совестью. Одна случайно брошенная фраза возле кулера — и всё. Механизм запущен. К утру уже вся пожарная станция, включая диспетчеров и стажеров, в мельчайших подробностях знает, кто, с кем, когда, почему и в каких выражениях.       Я не сдержалась и раздраженно скривилась, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и злости.       — Просто прекрасно. То, что нужно.       — Знаешь, Лиам всегда был… ну, скажем так, не самым простым человеком, — задумчиво продолжил Мэтт, скрещивая руки на груди. — Ещё со времен старшей школы за ним водилась эта пугающая привычка — наглухо путать обычную человеческую симпатию с правом собственности. В его искаженной картине мира, если кто-то ему просто улыбался или соглашался выпить с ним кофе, это автоматически означало, что человек уже безоговорочно принадлежит ему.       Я нервно кивнула, чувствуя, как в груди поднимается липкая волна неприятных воспоминаний о тех долгих, навязчивых сообщениях и его тяжелых, собственнических взглядах.       — Я не давала ему ни единого повода думать, что между нами что-то есть, — твердо сказала я, резко выпрямляясь. Мне нужно было срочно занять тело, чтобы хоть немного отвлечься от лихорадочно крутящихся мыслей. Я начала интенсивную разминку плечевого пояса, резко вращая руками. — Мы просто общались. Пару раз пообедали вместе, обсудили хоккей. Всё.       — Некоторые парни обладают поразительным талантом видеть только то, что сами хотят видеть, полностью игнорируя реальность, — внезапно раздался густой, басовитый голос Карла прямо у меня за спиной.       Я едва не подпрыгнула. Я совершенно не заметила, как этот огромный человек подошёл — он двигался поразительно бесшумно для своих габаритов. Теперь его внушительная фигура, обтянутая серой хлопковой футболкой с выцветшей надписью Iron Mind, Strong Body, нависла надо мной. Карл смотрел тяжело и мрачно, с таким видом, будто прямо сейчас был готов выйти на улицу и встать на физическую защиту любого из своих подопечных.       — О чём конкретно речь, если не секрет? — поинтересовался тренер, переводя суровый взгляд с меня на Мэтта.       Мэтт отлип от колонны и коротко, по-военному четко обрисовал ситуацию:       — Помнишь Лиама Брайта? Того парня из Сиэтла? Он каким-то образом решил, что Белла должна с ним встречаться. Причем, как я понял, она вообще ничего такого не имела в виду и дистанцию держала. А когда она наконец прямо и жестко объяснила ему, что абсолютно не заинтересована, он съехал с катушек и устроил настоящий цирк с криками на парковке прямо возле школы. На глазах у половины учеников.       — Тот самый Лиам? — густые седые брови Карла сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Его лицо неуловимо потемнело. — Который в прошлом году…       — Да, — резко перебил его Мэтт, предостерегающе подняв ладонь. — Именно он. Тот самый.       Я замерла на полудвижении, опустив руки, и непонимающе перевела взгляд с одного мужчины на другого. Повисла тяжелая пауза.       — Что случилось в прошлом году? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.       Мэтт с Карлом обменялись быстрым, но невероятно красноречивым взглядом. Это был короткий, многозначительный мужской контакт глазами, который в переводе на человеческий язык обычно означает: «Мы ступили на минное поле, и лучше бы ты вообще об этом не спрашивала».       Наконец Мэтт тяжело вздохнул, провел рукой по влажным волосам, откидывая их со лба, и неохотно произнес:       — История старая и грязная. Была очень похожая ситуация с Кейт Дженкинс. Только она по характеру не была такой… сдержанной и дипломатичной, как ты. Когда он начал давить, она взорвалась в ответ. В итоге всё закончилось большим, уродливым скандалом, разбитыми машинами и вмешательством полиции. Ему тогда чудом удалось избежать серьезных обвинений.       Я долго молчала, переваривая услышанное. Холодок пробежал по позвоночнику от осознания того, насколько тонким льдом я ходила последние недели.       — Я не хотела никакого скандала, — тихо, почти виновато сказала я. Чтобы скрыть дрожь в руках, я быстро опустилась на корточки, уперлась ладонями в жесткий мат и выбросила ноги назад, начиная первый подход изнуряющих берпи. — Я просто пыталась быть максимально честной с ним. И с собой.       — И абсолютно правильно сделала, что обрубила всё на корню, — веско сказал Карл, грузно облокотившись локтями на стойку с гантелями и наблюдая за моими отжиманиями. — Хотя, признаться честно, твои столько времени полного игнорирования зала и исчезновения с радаров… возможно, это было немного перебором, Свон. Мы уж думали объявлять тебя в розыск.       Я замерла на полпути к очередному прыжку, так и оставшись в напряженной, нелепой полуприсяди. Мышцы бедер протестующе заныли от внезапной остановки движения, но я проигнорировала этот дискомфорт. Воздух со свистом вырвался из моих легких, когда я недоверчиво уставилась на тренера.       — Откуда ты знаешь про исчезновение? — мой голос прозвучал сдавленно, почти как хрип. Я была уверена, что мое отсутствие осталось незамеченным в общей суете зала.       Он усмехнулся, и его массивные плечи расслабленно опустились. В этой усмешке не было издевки, скорее снисходительное понимание законов того места, где мы жили.       — Белла, это Форкс, — произнес Карл так, словно констатировал непреложный закон физики. — Здесь все всё знают. Даже если искренне думают, что не знают, информация все равно оседает в подкорке. Мы живем в аквариуме, где каждый твой пропущенный день — это повод для соседских домыслов.       — К тому же, — вставил Мэтт. Он развернулся, возвращаясь к своей потрепанной кожаной груше, и с новой силой ударил по ней. Тяжелый снаряд со скрипом качнулся на цепях, издав глухой звук удара. — Софи на днях рассказывала, что Лиам всем на кампусе жаловался, какая ты бессердечная и холодная. Он разыграл целую драму у автоматов с кофе.       — Прекрасно, — пробормотала я, заставляя себя выйти из ступора и продолжая упражнение. Я с силой оттолкнулась от пола, подпрыгнув вверх. — Теперь я, оказывается, главная злодейка этого городка, которая безжалостно разбивает сердца и рушит хрупкие мужские судьбы одним своим молчанием.       — Эй, — Мэтт остановил раскачивающуюся грушу обеими руками в перчатках и снова подошёл ближе. Его голос заметно смягчился, потеряв насмешливые нотки. — Послушай меня. Ты не сделала абсолютно ничего плохого. Может быть, в идеальном мире стоило сразу сказать твердое «нет» гораздо жёстче и громче, но, поверь мне, ты не обязана оправдываться или объяснять кому-то, почему твои чувства не совпадают с его фантазиями.       Карл медленно кивнул, его густые брови снова сурово нахмурились.       — Мэтт абсолютно прав. Люди в наше время слишком часто путают обычную честность с грубостью, предпочитая сладкую ложь. Хотя как твой тренер я обязан напомнить одну вещь — избегание проблем никогда их не решает. Они просто копятся, как невыплаченный долг. Точно так же, как и твои пропуски тренировок. А теперь хватит разговоров. Второй подход, Белла. Давай-давай, я хочу видеть темп!       Я протяжно застонала, чувствуя, как протестует каждое мышечное волокно, но беспрекословно подчинилась команде. Мышцы горели огнем, дыхание сбилось в рваный ритм, сердце колотилось где-то в горле, но парадоксальным образом что-то в этой изматывающей физической боли было невероятно освобождающим. Она вытесняла из головы мысли о Лиаме.       — Знаешь, что в этой ситуации самое забавное? — продолжил Мэтт. Он оперся бедром о стойку, внимательно наблюдая, как я с трудом выпрямляюсь после очередного прыжка. — Теперь Лиам на полном серьезе всем рассказывает, что ты кардинально «изменилась» сразу после того, как начала общаться со своими новыми друзьями. Якобы они тебя испортили.       Я громко фыркнула, смахнув едкий пот, заливающий глаза.       — Ну конечно. Гораздо удобнее обвинить меня в каком-то таинственном дурном «влиянии» со стороны, чем просто набраться смелости и признать, что кто-то может быть просто не заинтересован в его персоне.       Мэтт коротко рассмеялся.       — Добро пожаловать в удивительный мир ущемленной мужской логики.       — Белла, последний подход! — громко скомандовал Карл, хлопая в ладоши, от чего звук эхом разнесся по залу. — И потом сразу планка. Без малейших поблажек и остановок.       Я тяжело опустилась на пол, упираясь стертыми ладонями в жесткую поверхность мата, и снова начала серию прыжков. Ноги казались свинцовыми, тело отчаянно жаловалось на жизнь.       — Почему ты вообще стала его игнорировать? — неожиданно спросил Карл после короткой паузы, когда наружу вырывалось только мое тяжелое дыхание.       — Потому что я просто не знала, как поступить иначе, — выдохнула я, выполняя очередной прыжок. — Я наивно подумала — если я просто исчезну, не буду мелькать рядом, не буду отвечать на сообщения, он просто… остынет. Переключится на кого-то другого. Забудет.       — А вместо этого он остался наедине со своими мыслями и накрутил себя ещё сильнее, превратив тебя в навязчивую идею, — мрачно заметил Карл, безошибочно оценив ситуацию. — Классика жанра для таких парней. Всё, последний берпи — и держи планку!       Я сделала последнее усилие, выталкивая тело вверх, затем опустилась на предплечья, замирая в планке. Секунды тянулись как часы. Когда Карл наконец произнес «Время», я рухнула на мат, полностью обессилев. Я лежала, тяжело и жадно глотая воздух. Горячий пот стекал по вискам прямо на резиновое покрытие, а мокрая футболка неприятно прилипла к горячей спине, но внутри, впервые за долгое время, было удивительно спокойно.       — И что мне теперь делать? — выдохнула я, чувствуя, как с каждым словом из легких вырываются последние крохи кислорода. Мой голос дрогнул, выдавая ту глубокую растерянность, которую я так старательно пыталась скрыть за физической усталостью. Вопрос повис в спертом, пахнущем резиной и потом воздухе зала, словно тяжелое облако.       — Для начала — планка, — безжалостно бросил Карл. Его голос прозвучал как удар хлыста, не терпящий возражений. Он навис надо мной, скрестив массивные руки на широкой груди, всем своим видом показывая, что мои душевные терзания не освобождают от расписания тренировки. — А потом… просто живи своей жизнью. Ты всё сказала. Всё объяснила с предельной ясностью. Остальное — не твоя зона ответственности. Ты не можешь контролировать чужие эмоции, Белла.       Мэтт медленно кивнул, соглашаясь с каждым словом тренера. Он тоже скрестил руки на груди, его взгляд стал неожиданно серьезным, пронзительным.       — И не позволяй ему делать из тебя виноватую, — добавил он тихим, но твердым тоном, в котором читался немалый жизненный опыт. — Это самая распространённая, самая грязная ловушка — заставить женщину чувствовать себя неправой просто за то, что она не отвечает взаимностью. За то, что она посмела не чувствовать того, чего от нее ждут.       Стиснув зубы, я перевернулась и встала в планку. Жесткий мат больно впился в предплечья. Секунды потекли мучительно медленно, и я сразу же почувствовала, как мышцы пресса и бедер задрожали от колоссального напряжения. Капля пота сорвалась с кончика носа и разбилась о синий винил подо мной.       — Когда я поговорила с ним прямо… он вёл себя так, будто это я во всём виновата, — проговорила я сквозь стиснутые зубы, отчаянно стараясь удержать ровное дыхание, хотя грудная клетка ходила ходуном. — Его взгляд, его тон… Он сказал, что я жестоко «играла» с ним все это время, давая ложные надежды.       — Типичная защитная реакция уязвленного эго, — фыркнул Мэтт, даже не поменяв позы. В его голосе скользнула холодная насмешка над подобным поведением. — Когда правда бьет по самолюбию и причиняет боль, гораздо проще и удобнее назвать её ложью. Проще сделать монстром тебя, чем признать свою непривлекательность.       Мои руки начали дрожать так сильно, что казалось, кости вот-вот не выдержат. Я зажмурилась, отсчитывая про себя мгновения.       — Время! — наконец объявил Карл, щелкнув секундомером. Звук показался мне самой прекрасной музыкой на свете. — Можешь отдышаться, чемпион.       Я с невыразимым облегчением рухнула на мат, тяжело ударившись коленями, а затем и вовсе перевернулась на спину, раскинув руки в стороны в позе морской звезды. Потолочные лампы слепили глаза, но мне было все равно.       — Парни, — сказала я, глядя в высокий, покрытый металлическими балками потолок, пока мое сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм. — Я действительно невероятно скучала по этому месту.       — По чему именно? — спросил Карл. В его голосе зазвучала легкая, теплая улыбка. Я услышала, как он сделал шаг ближе. — По моим садистским пыткам или все-таки по нашей очаровательной компании?       — По нормальному, человеческому общению, — ответила я, и на моих губах сама собой расцвела искренняя улыбка. — Без театральной драмы. Без кухонного психоанализа, без бесконечных догадок и скрытых смыслов в каждом вздохе. Просто честно. Прямо в лоб.       Карл одобрительно, почти по-отечески похлопал меня по плечу своей огромной, мозолистой ладонью. От этого жеста повеяло удивительной надежностью.       — Тогда добро пожаловать домой, Свон. Но предупреждаю официально, при свидетелях: в следующий раз, если ты снова осмелишься исчезнуть на две недели без предупреждения, я заставлю тебя бегать круги по стадиону под проливным дождем до полной потери памяти.       — Договорились, — со смешком сказала я, заставляя свое непослушное, ноющее тело подняться с мата. — А сейчас — домой. Мой отец — шеф полиции, и если я опоздаю еще на полчаса, Чарли, наверное, уже начнет строить в голове криминальную сводку о моем загадочном похищении, поднимая по тревоге весь участок.       — Я провожу тебя до машины, — тут же предложил Мэтт. Он стянул тренировочные перчатки и бросил их в сумку. — Всё равно собирался уходить. К тому же… — он бросил задумчивый взгляд в большое окно, где сквозь темноту было видно, как редкие, колкие снежинки уже начинали ложиться на мокрый асфальт, предвещая заморозки. — Ночь сегодня скользкая. Да и разговор у меня к тебе есть.       Я остановилась, натягивая на ходу свою плотную куртку, и непонимающе посмотрела на него.       — Разговор? — переспросила я, удивленно поднимая бровь. Сердце почему-то снова екнуло, на этот раз не от физической нагрузки.       — Ничего серьёзного, не напрягайся, — быстро ответил он с той своей фирменной полуулыбкой, которая всегда балансировала где-то на тонкой грани между дружеской шуткой и скрытой тревогой. — Просто… поделюсь парой мыслей. Расскажу, как правильно и безопасно реагировать, если Лиам вдруг не успокоится и снова начнёт тебя доставать.       Я замерла, путаясь пальцами в молнии куртки.       — А ты думаешь, он начнёт? — спросила я, и в моем голосе против воли проскользнула нотка страха.       Мэтт неопределенно пожал своими широкими плечами, закидывая спортивную сумку на плечо.       — Искренне надеюсь, что нет. У него должно хватить мозгов отступить. Но если все-таки начнёт — просто помни, что ты не одна.       Его слова прозвучали удивительно просто, абсолютно без лишнего пафоса или наигранного героизма, но именно от этой спокойной уверенности мне стало невероятно тепло.       Когда мы толкнули тяжелые металлические двери и вышли на пустую парковку, нас сразу же окутала ледяная сырость. Небо над Форксом было типичным для этого времени года — низким, свинцово-серым и невыносимо тяжёлым. Оно нависало над самыми кронами деревьев, словно кто-то невидимый намеренно прижал его к земле густым, непроницаемым слоем облаков, чтобы в очередной раз напомнить: солнце здесь — редкий, почти мифический гость, не имеющий власти над этим краем.       Дождь со снегом начинался лениво, почти вежливо. Редкие, ледяные капли, едва различимые в тусклом, желтоватом свете одиноких уличных фонарей, бесшумно ложились на потрескавшийся асфальт мягкими, мерцающими точками, мгновенно превращаясь в тонкую корку льда. Глубоко вдохнув, я почувствовала, как легкие наполняются резким, бодрящим холодом. Специфический запах мокрого металла старых автомобилей, густой, терпкой хвои из окружающего леса и едкого бензина смешался с влажным, почти осязаемым воздухом. Это был тот самый, пробирающий до костей аромат Форкса — суровый, меланхоличный и такой знакомый, который было абсолютно невозможно спутать ни с чем другим в мире.       Мэтт шёл рядом, слегка ссутулившись, словно пытаясь спрятаться от пронизывающего ветра, который то и дело забирался под одежду. Руки он глубоко засунул в карманы своей выцветшей серой толстовки, капюшон которой был небрежно откинут на спину. Его походка была неспешной, почти задумчивой, каждый шаг по мокрому асфальту отдавался тихим шуршанием. Казалось, он мысленно находился далеко от этой холодной парковки. Когда мы проходили мимо длинного ряда безмолвных, покрытых мелкими каплями припаркованных машин, он вдруг нарушил тишину. Его голос прозвучал тихо, но удивительно отчетливо сквозь шум начинающейся непогоды:       — Белла, ты не должна чувствовать себя виноватой.       Я резко остановилась у своего старенького пикапа. Пальцы, уже покрасневшие от холода, судорожно сжали связку ключей, металлические грани которых впились в кожу. Я повернула голову и посмотрела на него, пытаясь прочитать в его лице скрытый смысл.       — Иногда люди видят то, чего нет, — спокойно продолжил он. Его взгляд скользнул мимо меня и устремился куда-то в сторону. Он словно завороженно наблюдал за тем, как мелкий, колкий дождь собирается в извилистые струйки на блестящем темном капоте ближайшей машины, сливаясь в небольшие лужицы. — А потом они искренне, до глубины души обижаются на реальность, которая упорно не хочет соответствовать их выдуманным фантазиям и воздушным замкам.       Я тихо фыркнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает, и улыбнулась краешком губ:       — Философ, да? Давно открыл в себе этот талант?       Он коротко усмехнулся, медленно опустив взгляд на свои промокшие кроссовки:       — Нет. Никакой философии. Просто… — Он на мгновение замялся, тяжело вздохнув, явно подбирая правильные слова, чтобы не прозвучать слишком нравоучительно. — Просто я видел слишком много таких ситуаций. Знаешь, когда кто-то намеренно путает обычную вежливость и внимание с влюблённостью. Когда человеческую заботу принимают за негласное обещание, а простую, дружескую улыбку — за откровенный флирт. А потом этот человек с яростью винит другого в том, что тот не оправдал его собственных, ничем не подкрепленных ожиданий.       Я тяжело вздохнула, перевесила спортивную сумку на другое плечо и прислонилась спиной к дверце машины. Холодный металл моментально дал о себе знать, и я почувствовала, как ледяная влага начинает проступать сквозь плотную ткань куртки, заставляя поежиться.       — Видимо, молчание иногда звучит гораздо громче слов. И оставляет после себя больше разрушений.       Мэтт медленно, с пониманием кивнул:       — И это эхо утихает далеко не сразу. Особенно у тех людей, кто категорически не умеет отпускать ситуацию и признавать поражение. Но ты поступила правильно, Белла. Ты была абсолютно честной с того самого момента, когда поняла, к чему всё это идёт. Поверь мне, очень многие не решаются на это — они играют в прятки, тянут время из жалости, трусливо надеются, что человек «как-нибудь сам всё поймёт». А потом всё заканчивается по-настоящему грязно и больно для обоих.       — Ну, не скажи, — я криво усмехнулась, отводя взгляд. Мои глаза остановились на том, как бледный, призрачный пар медленно поднимается от еще теплого капота пикапа, растворяясь в морозном воздухе. — Иногда честность — это тоже очень больно. Она режет без наркоза.       — Но она хотя бы настоящая, — мягко, но с непоколебимой уверенностью ответил он. — А правда, какой бы острой, неприятной и горькой она ни была, в конечном итоге всегда лучше сладкого самообмана.       Некоторое время мы просто стояли и молчали, разделяя это спокойное мгновение на двоих. Отчетливо слышно было, как дождь постепенно стал плотнее, тяжелее. Он начал стучать по металлической крыше пикапа мерным, почти гипнотическим ритмом. Желтоватый свет фар случайных машин, проезжающих по трассе вдалеке, причудливо отражался в мокром, блестящем асфальте, будто кто-то невидимой кистью рисовал дрожащие неоновые линии прямо под нашими ногами.       — Белла, — снова заговорил Мэтт, и его голос зазвучал чуть тише, проникая сквозь шум дождя. — Нередко девушки прокручивают всё в голове и думают: «может, я сказала что-то не так, может, улыбнулась не вовремя, недостаточно резко дала понять, что не хочу ничего большего». Но послушай меня внимательно: ты не обязана предугадывать чужие чувства. Ты не несешь ответственность за то, что творится в чужой голове.       Я подняла голову и посмотрела на него прямо. В его темных глазах, отражающих тусклый свет парковочных фонарей, читалось то самое редкое, удивительное сочетание абсолютной твёрдости и глубокой искренней доброты, которое так редко встречаешь в людях в наше время.       — Спасибо, Мэтт, — произнесла я с неожиданным для самой себя теплом. Я чуть сильнее прикусила нижнюю губу, отчаянно стараясь скрыть подступивший к горлу комок и не показать, насколько сильно эти простые слова меня тронули. — Правда. Мне нужно было это услышать.       Он неопределенно пожал своими широкими плечами, сделав это чуть неловко, порывисто, будто совершенно не привык к искренней благодарности и не знал, как на нее реагировать:       — Не за что. Просто… всегда помни одну вещь — ты никому и ничего не должна. Даже простых объяснений. Особенно тем людям, которые нагло их требуют, а не заслуживают.       Я легко усмехнулась, чувствуя, как с души спал камень. Потянув за ручку, я открыла скрипнувшую дверцу и опустилась на холодное сиденье пикапа. Повернув ключ в замке зажигания, я прислушалась: старый двигатель привычно, басовито заворчал, и мелкая, знакомая вибрация успокаивающе прокатилась по потертому рулю. Я включила дворники, и они лениво, со скрипом взмахнули по стеклу, отбрасывая скопившиеся ледяные капли с лобового стекла и открывая мне вид на ночную дорогу.