Часть 23

      Снег падал лениво, густо, с какой-то гипнотической неспешностью, словно кто-то там, высоко наверху, решил перекроить этот мир, рисуя его в нарочито замедленном темпе. Это были широкие, щедрые мазки ослепительно белого цвета, мягкие и немного театральные в своей безупречности. Крупные, пушистые хлопья, похожие на обрывки лебяжьего пуха, беззвучно кружились в морозном воздухе, исполняя свой хаотичный танец. Они неохотно оседали на тяжелых, темно-зеленых лапах вековых сосен, застревали в мехе теплого капюшона моего пальто и прохладными капельками таяли на ресницах, заставляя часто моргать. Извилистая дорога, ведущая к уединенному дому Калленов, казалась не просто участком пути, а ожившей деталью старинной, покрытой глянцем рождественской открытки. Это было то место, где реальность стирает свои границы: нетронутый, сияющий в сумерках снег, идеально ровные, глубокие следы шин моего пикапа, разрезающие эту белизну, и манящее, золотистое свечение, пробивающееся сквозь деревья. Даже сам воздух здесь ощущался иначе — он был абсолютно неподвижным, кристально чистым, звенящим от холода и настолько густым, что его, казалось, можно было зачерпнуть рукой. Все вокруг замерло в ожидании чуда.       Я медленно свернула на обочину и припарковала свой старенький, дребезжащий пикап у самого края длинной, извивающейся подъездной дорожки. Сквозь плотную снежную завесу, которая с каждой минутой становилась все гуще, я с трудом могла различить изящные очертания величественного фасада. Дом вампиров, который всегда казался мне невероятно внушительным, строгим и архитектурно безупречным, сегодня окончательно сбросил свою современную холодность и выглядел словно сошедшая со страниц старой книги иллюстрация к зимней сказке. Его светлые деревянные стены, местами чуть потемневшие от обильной влаги зимнего леса, мягко мерцали под непрекращающимся снегопадом. Огромные панорамные окна от пола до потолка, обычно отражающие лишь мрачный лес, сейчас излучали насыщенное, почти осязаемое теплое янтарное сияние. Этот свет ложился длинными полосами на сугробы, обещая безграничный уют и абсолютный покой тому, кто переступит порог. Даже пронизывающий холодный ветер, который еще несколько минут назад свободно гулял по лесу, здесь словно стихал, не решаясь шуметь в ветвях — будто сама природа понимала, что нарушить эту хрупкую, идиллическую сцену громким звуком было бы настоящим кощунством.       Повернув ключ зажигания, я дождалась, пока старый двигатель пикапа издаст последний хриплый вздох и затихнет, оставив меня в полной тишине салона. В эту же секунду в голове, перекрывая стук собственного сердца, снова ясно прозвучал голос Чарли, возвращая меня к нашему недавнему, весьма напряженному разговору на тесной кухне.       — Пап, это просто рождественский ужин, — вспоминала я, как произносила эти слова. Мой голос звучал уверенно, с нарочито выверенным спокойствием, которое далось мне немалым трудом. — Доктор Каллен и его жена Эсме просто устраивают небольшой, тихий праздник для самых близких друзей их семьи. Ничего особенного.       Чарли, сидевший тогда за кухонным столом в своей помятой рубашке, разумеется, не поверил ни единому моему слову. Он, как и любой любящий отец, обладал тем врожденным радаром, который безошибочно улавливал момент, когда за простыми, обыденными фразами дочери скрывается нечто гораздо большее, некая недосказанность. Я как сейчас видела перед собой эту картину: его крупные пальцы нервно, в рваном ритме постукивали по выцветшей клеенке стола.       Его густые брови тяжело сошлись на переносице, образуя глубокую складку. И то, как он, принципиально не поднимая на меня глаз, тихо, но с нажимом произнес:       — Не знаю, Беллз… Мне это не очень нравится. Ты слишком много времени проводишь с этой семьёй в последнее время. Особенно с этим… с Джаспером.       — Они действительно очень хорошие люди, пап, — мягко, стараясь не выдать внутреннего напряжения, ответила я тогда. Я повернулась к плите и принялась медленно наливать себе горячий чай, сосредоточив всё внимание на тонкой струйке кипятка, лишь бы избежать его проницательного взгляда. — Ты ведь сам не раз говорил мне, что Карлайл — это лучшее, что вообще могло случиться с нашей городской больницей. Он спас стольких людей.       Услышав аргумент, против которого у него не было возражений, Чарли нехотя кивнул, признавая мою правоту. Но, даже стоя к нему вполуоборот, я чувствовала, что его глубинная тревога никуда не ушла, она лишь затаилась. Впрочем, мой отец всегда был из той редкой породы людей, которые предпочитают не задавать лишних прямых вопросов, если интуитивно чувствуют, что ответы на них могут оказаться слишком сложными, пугающими или выходящими за рамки его понимания мира. Он просто сидел на своем стуле, тяжело вздыхая и задумчиво, почти машинально разминая в больших руках свою любимую керамическую кружку. А потом, когда я уже почти поверила, что разговор окончен, он поднял голову и глухо, но очень твердо буркнул:       — Ладно. Пусть так. Но запомни одно правило, Белла: если ты мне сегодня позвонишь, и я не услышу твой голос в трубке хотя бы через три секунды после того, как отвечу, я не буду разбираться. Я просто возьму крейсер, включу мигалки и приеду туда сам. Ясно?       Входная дверь распахнулась совершенно бесшумно, словно обладала собственной волей или была связана невидимой нитью с моими шагами, — я даже не успела занести руку над изящной металлической ручкой, как передо мной открылся освещенный проем.       — Наконец-то! — звонкий, похожий на перезвон серебряных колокольчиков голос разрезал морозную тишину.       Элис, сияющая и ослепительная, как сама путеводная рождественская звезда, буквально влетела в кружащийся на крыльце снежный вихрь. Она двигалась с той нечеловеческой, текучей грацией, за которой мой глаз едва поспевал. В следующую секунду я оказалась в её крепких, прохладных объятиях. Она стиснула меня с такой восторженной силой, что у меня перехватило дыхание, а подошвы ботинок предательски заскользили по припорошенным снегом доскам, едва не заставив меня потерять равновесие. От её тонкой фигурки, закутанной во что-то блестящее, исходил потрясающий аромат: густая, сладкая карамель причудливо смешивалась с колким запахом зимнего мороза и каким-то особенным, искрящимся, почти осязаемым ощущением абсолютного счастья, которое Элис всегда излучала вокруг себя.       — Элис, дай ей хотя бы войти в дом, иначе она превратится в ледяную статую прямо на нашем крыльце, — раздался из глубины теплого холла спокойный, бархатистый и чуть усталый голос Джаспера.       Этот голос подействовал на меня как внезапный удар током. Я подняла глаза. Он стоял у самого подножия широкой парадной лестницы, небрежно облокотившись на резные деревянные перила. Свет многочисленных хрустальных ламп, свисающих с потолка, мягко очерчивал угловатые, хищные линии его лица и отражался в глубине его глаз. Сегодня в них не было той пугающей, темной жажды; они были насыщенно-золотистыми, цвета густого янтаря, и этот свет делал их невероятно теплыми, мягкими, почти живыми. Что-то неуловимое в его взгляде — неторопливое, проницательное, сдержанно-заинтересованное, словно он читал каждую мою мысль, — заставило меня сделать судорожный вдох, который оказался гораздо глубже и громче, чем мне бы того хотелось.       В этот краткий миг тишины, пока Элис тянула меня за руку внутрь, память безжалостно, словно вспышка фотокамеры, вернула меня в тот холодный вечер. Я мигом вспомнила тот момент, когда возвращалась с границы резервации. Вспомнила заснеженный гравий, влажный запах прелой листвы, гулкое биение собственной крови в ушах и то, как внезапно Хейл оказался в пикапе. Как он вывернул руль, подвергая нас обоих опасности. Как его холодные губы накрыли мои в неожиданном, собственническом и головокружительном поцелуе. И как я, поддавшись мгновенной панике и какому-то глупому упрямству, оттолкнула его. Раздражение на саму себя мгновенно вспыхнула в груди напополам со жгучей злостью на собственную непроходимую глупость. Не нужно было его отталкивать. Это была ошибка, продиктованная злостью, а не желанием. Но я тут же стиснула зубы и волевым усилием заглушила эту предательскую мысль.        «Буду я ещё жалеть о подобном, ага, как же», — ядовито, но неубедительно одернула я саму себя.       Словно пытаясь защитить меня от этих запутанных чувств, подсознание услужливо подкинуло совершенно другой образ. Перед глазами возник рыжеволосый парень с открытой, немного хулиганской, но невероятно искренней улыбкой. Фред. Человек, с которым я когда-то могла беззаботно смеяться до колик в животе и выступивших слёз, с которым могла спорить о всяких пустяках до самого рассвета, сидя на крыше, и которому, по сути, я была обязана огромной, важной частью самой себя. Я ждала привычного укола вины или тоски, но, на мое огромное удивление, впервые за очень долгое время это воспоминание не принесло тупой боли в груди. Оно просто возникло и повисло в сознании — как мягкий, мерцающий свет очень далёкой, давно угасшей звезды. Этот свет больше не согревал, не звал за собой, но всё ещё оставался безумно красивым и неприкосновенным.       Я вдруг четко осознала: Фред останется моим прошлым. Прекрасным, чистым, светлым, почти сказочным этапом жизни, который навсегда запечатан в памяти. А моим настоящим, пульсирующим и реальным, сейчас был этот огромный светлый дом, этот пропитанный волшебством рождественский вечер и этот внимательный, золотистый взгляд Джаспера, от которого по коже бежали мурашки.       Я стряхнула с себя остатки оцепенения, шагнула внутрь, позволив Элис закрыть за мной тяжелую дверь, — и будто пересекла границу миров. Дом Калленов, всегда поражавший меня своим строгим минимализмом, преобразился до абсолютной неузнаваемости.       В центре необъятной гостиной возвышалась огромная, пушистая ель, достающая самой верхушкой почти до высокого потолка. Она сияла так, как это бывает только в дорогих старинных голливудских фильмах: каждая её иголочка, каждая ветвь была филигранно покрыта тончайшим, искусственным (или настоящим?) инеем и украшена прозрачными, словно выточенными из цельного куска льда, хрустальными шарами. Мягкие, многослойные гирлянды, обвивающие дерево, переливались приглушённым, теплым светом. Это было не яркое, режущее глаз мигание дешевых лампочек, а нежное, пульсирующее свечение, несущее с собой такое бездонное, уютное спокойствие, от которого даже самые тревожные и усталые мысли в голове мгновенно замирали и растворялись.       Идеально отполированные деревянные полы блестели, словно гладкие зеркала, отражая теплый свет ламп и мерцание елки. В воздухе витал густой, дурманящий, по-настоящему домашний аромат смолистой хвои, сладкой выпечки и терпкой корицы. На широкой каминной полке, над которой уже весело потрескивали поленья, лежал пышный, тяжелый венок из живых еловых ветвей, искусно перевитый широкой, мерцающей серебряной лентой. Всё вокруг выглядело не просто красиво или празднично — всё было доведено до немыслимого совершенства. Эсме, обладающая безупречным вкусом, в этот раз, конечно, превзошла саму себя.       — Белла, дорогая! — голос Эсме прозвучал так нежно и обволакивающе, что был похож на физическое объятие.       Она грациозно появилась со стороны кухни. На ней был мягкий, пушистый кремовый свитер крупной вязки, который делал её и без того прекрасное лицо еще более нежным. Её золотисто-карие глаза лучились искренней, неподдельной теплотой и материнской заботой, а на губах играла ласковая улыбка.       — Мы так рады, что ты пришла, мы очень тебя ждали, — добавила она, подходя ближе.       Под её взглядом я невольно распрямила плечи, судорожно поправила край своего пальто, внезапно почувствовав себя неловкой, угловатой школьницей, которая впервые пришла в гости к идеальной, словно сошедшей с обложки журнала, маме своей лучшей подруги.       — Спасибо огромное за приглашение, — ответила я, и моя улыбка получилась совершенно искренней, идущей от самой души. — У вас здесь… просто невероятно красиво. Я словно в сказку попала.       — Всю заслугу за это великолепие следует отдать Элис, — раздался новый голос, глубокий, размеренный и внушающий абсолютное спокойствие.       В широком дверном проёме, ведущем в столовую, возник Карлайл. Как всегда, безупречно собранный, элегантный, в идеально сидящем светлом костюме без галстука. Он держался с тем редким, врожденным аристократическим достоинством, которое совершенно невозможно подделать или сыграть.       — Она три дня буквально терроризировала нас всех и не позволяла никому из домочадцев даже кончиком пальца прикоснуться к украшениям, — в глазах Карлайла плясали смешинки.       — Это только потому, — Элис сложила руки на груди и показательно, с комичным возмущением метнула строгий взгляд вверх, на лестницу, — что некоторые члены этой семьи искренне считают, что гирлянды можно просто скомкать в кучу и развешивать по дому как попало, забрасывая их на шкафы!       В ответ на её тираду на верхней площадке лестницы показался Эмметт. Огромный, мускулистый, занимающий, казалось, половину лестничного пролета, с нарочито растрёпанной шевелюрой и широченной ухмылкой, настолько открытой и заразительной, что у меня помимо воли дёрнулся уголок губ.       — Эй, полегче! — громогласно возмутился он, картинно прижав руку к мощной груди. — Я не разбрасывал их, а создавал концептуальный художественный беспорядок! Это особый дизайнерский стиль, между прочим. Современный хаос, отражающий дух времени!       — Это был современный ужас, от которого у меня чуть не начался нервный тик, — язвительно, но мелодично отозвалась Розали, плавно появляясь на лестнице прямо следом за своим мужем.       Её походка — текучая, бесконечно плавная и выверенная до миллиметра, — выглядела так, будто мы смотрели замедленный кадр из шедевра старого кинематографа. На ней было потрясающее красное платье, плотно облегающее её идеальную, точеную фигуру. Она выглядела как настоящая кинозвезда золотой эпохи, ожившая Грейс Келли — ледяная, недосягаемо ослепительная, пугающе безупречная. Светлые волосы лежали тяжелой, идеальной волной на одном плече, губы были подчеркнуты классической алой помадой, а каждое движение казалось отрепетированным танцем. Было абсолютно ясно: даже если бы в эту гостиную внезапно ввалился весь бомонд Голливуда, Розали всё равно осталась бы самой красивой и яркой фигурой в комнате, затмевая всех.       На какую-то долю секунды я случайно поймала её взгляд. Внутри все рефлекторно сжалось в ожидании ледяного презрения, но, к своему огромному удивлению, я не заметила в её глазах той привычной, колючей враждебности, которой она обычно меня одаривала. В этот раз в них читалась лишь усталая, холодная сдержанность и привычная, выстроенная годами осторожность. Возможно, магия этого праздника, этот запах корицы и мерцание гирлянд действительно делали всех в этом доме чуть мягче и терпимее.       Пока я разглядывала Розали, Эмметт легко, словно пушинка, перемахнул через перила, спрыгнул с последней ступеньки прямо на паркет и в два огромных шага оказался рядом со мной. Он радостно хлопнул меня по плечу своей тяжеленной рукой с такой силой, что я ощутимо качнулась в сторону и чудом не потеряла равновесие на гладком полу.       — Привет, Белла! — прогудел он, нависая надо мной. — Слушай, если Эсме не запретит нам выходить на мороз, я обязательно покажу тебе мои личные украшения. Они там, на заднем дворе. Поверь мне, там ёлка куда повеселее этой хрустальной тоски! Я нашел старый промышленный удлинитель, соединил его напрямую с розеткой в гараже и намотал на сосну столько лампочек, что мы теперь можем подавать сигналы самолетам!       — Только не снова, — картинно простонала Элис, закатив глаза с такой силой, что, будь она человеком, наверняка заработала бы мигрень. — Эмметт, ради всего святого, ты в прошлый раз чуть не устроил нам досрочный фейерверк прямо на газоне.       — Ну, с технической точки зрения, это был исключительно успешный эксперимент, — нагло ухмыльнулся он, поигрывая внушительными мускулами под тонкой рубашкой. — До открытого пожара ведь так и не дошло! А то, что кусты слегка обуглились… будем считать это дизайнерской стрижкой.       «Идеальная семья бессмертных существ, а проблемы как у подростков в летнем лагере», — мысленно хмыкнула я.       Я стянула с себя тяжелое пальто, пытаясь высвободить застрявший в рукаве шарф. В ту же секунду рядом оказался Джаспер. Он не тянулся к вещи, просто подставил руки с такой безупречной, ленивой грацией, что мне оставалось лишь перебросить шерстяную ткань через его предплечье. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа, как всегда, обжигала льдом, но от этого мимолетного контакта по моим венам почему-то пробежал вполне горячий электрический разряд. Я инстинктивно вскинула на него взгляд. Его золотистые глаза потемнели, уголок губ едва заметно дрогнул, словно он уловил скачок моего пульса — а он, конечно же, его уловил. Эта его способность читать меня иногда раздражала до чертиков, но сейчас почему-то вызывала лишь странное, тянущее чувство внизу живота.       Оторвавшись от его взгляда, я вдруг поняла, что откуда-то из глубины дома доносится музыка — негромкая, классическая, почти шепчущая. За огромными окнами продолжал идти снег, отражаясь в стекле тысячами крошечных искр.       Эдвард уже сидел за массивным роялем — словно материализовавшийся из воздуха вместе с первыми нотами. Его пальцы порхали над клавиатурой так легко, будто касались не холодного пластика клавиш, а самой тишины. Музыка текла, как жидкий свет — прозрачная, искрящаяся, словно сотканная из тех самых снежных хлопьев. Мелодия казалась знакомой, но была неуловимо изменённой.       Карлайл галантно, по-старомодному, подал Эсме руку. Она чуть смутилась, на её фарфоровых щеках словно проступил невидимый румянец, и, будто впервые, позволила увести себя в самый центр огромной гостиной. Они закружились — абсолютная, безупречная пара. Эмметт, естественно, не выдержал подобной романтики: с широченной, нагловатой ухмылкой он подмигнул Розали. Та фыркнула, всем своим видом изображая смертельное оскорбление, но всё же позволила утянуть себя на этот импровизированный паркет, вмиг теряя всю свою ледяную неприступность.       Я осталась стоять у стены, словно приклеенная. В своей излюбленной манере — сливаясь с обоями, наблюдая и анализируя. Мир вокруг двигался в идеальном вальсе, а я чувствовала себя деревянной колодой, случайно заброшенной на сцену Большого театра.       Джаспер подошёл неслышно. Он вообще двигался как тень — с тем ленивым, хищным спокойствием, которое нельзя отрепетировать.       Вампир остановился слишком близко. Настолько, что я уловила запах морозного воздуха и какого-то терпкого, чистого аромата, присущего только ему. От него исходила волна искусственно созданного покоя, но сквозь неё пробивалось что-то ещё — тёплое, пульсирующее, направленное только на меня.       — Не жалеешь, что пришла? — спросил он тихо. Его голос был низким, бархатным, чуть глуховатым, словно звук старой, дорогой виниловой пластинки, от которого мурашки бегут по затылку.       — Нет, — я покачала головой, стараясь не выдать, как сильно у меня пересохло во рту, и упорно не отрывая взгляда от танцующих. — Здесь… на удивление безопасно. Никто пока не пытался меня съесть или поджечь.       — Да, — мягко, с затаённой усмешкой согласился он, склоняясь чуть ближе, так, что его дыхание задело мои волосы. — Но вечер ещё не закончен. И здесь так редко бывает по-настоящему спокойно.       Я повернула к нему голову и иронично вскинула бровь:       — А я-то думала, вы — живое воплощение вечного, аристократичного спокойствия. Вы же буквально не дышите половину времени.       — Мы? — он тихо рассмеялся, и этот звук заставил мое сердце предательски споткнуться. — Поверь, Белла, если бы ты слышала, какими многоэтажными конструкциями Эмметт ругается, когда проигрывает Эдварду в приставку, ты бы навсегда распрощалась с иллюзиями о нашем аристократизме.       Я фыркнула — громче, чем планировала, но абсолютно искренне.       — Ни секунды не сомневалась, — ответила я, смело встречая его потемневший взгляд. — Держу пари, он еще и джойстики в стены швыряет?       — Только когда Карлайл не видит, — его губы изогнулись в лукавой, почти мальчишеской улыбке, и в этот момент между нами словно натянулась невидимая, звенящая от напряжения струна.       Какое-то время мы стояли молча. Это не было неловкой паузой, когда судорожно перебираешь в голове темы для разговора, вроде погоды или цен на бензин. Нет, это была густая, осязаемая тишина, вибрирующая от скрытого напряжения. Я физически ощущала его присутствие рядом — как ощущают приближение грозы за секунду до удара молнии.       — Потанцуем? — его голос прозвучал внезапно, но не требовательно. Скорее мягко, почти бережно, с той обволакивающей южной тягучестью, которая заставляла забыть обо всем на свете.       Я резко обернулась.       — Не уверена, что это хорошая идея. Точнее, я абсолютно уверена, что это катастрофическая идея.       — Почему? — уголок его губ чуть дрогнул, выдавая тщательно сдерживаемую улыбку. Золотистые глаза лукаво блеснули. — Боишься, что ты убьешь меня первой?       — Нет, — я скептически приподняла бровь, мысленно оценивая расстояние до ближайшего безопасного укрытия. — Скорее боюсь, что отдавлю ногу тому, кто способен перемещаться быстрее ветра. У меня грация парализованного кузнечика, Джаспер. В моем исполнении танец — это не искусство, а контактный вид спорта на выживание.       Он тихо рассмеялся. Этот смех не был похож на дежурную вежливость — он был глубоким, искренним, и звук его прошёлся по моей коже лёгким электрическим током, собираясь где-то в кончиках пальцев.       — Обещаю, что выживу. У меня, знаешь ли, повышенная регенерация и крепкие кости.       — А у меня нет ни того, ни другого, поэтому я за себя не ручаюсь, — предупредила я мрачно, но руку всё-таки протянула, словно под гипнозом.       Его пальцы сомкнулись на моей ладони. Они были прохладными, но удивительно мягкими. Как гладкая мраморная поверхность, нагретая скупым зимним солнцем. От этого контраста температур по спине пробежала дрожь, которую он, разумеется, мгновенно уловил своим эмпатическим радаром. Джаспер шагнул ближе, плавно притягивая меня к себе, и этот жест был не столько танцевальным, сколько абсолютно естественным. Будто два магнита с разной полярностью наконец-то оказались на нужном расстоянии. Будто мы просто заняли своё законное место в давно написанном чертеже мироздания.       Музыка сменилась — Эдвард, не оборачиваясь, перешёл на медленную, почти гипнотическую мелодию с тягучими, низкими нотами, от которых хотелось закрыть глаза и просто дышать. Мы начали двигаться. Медленно. Осторожно. Его правая рука легла мне на талию, уверенно и твердо, и я почти физически ощутила, как от этого единственного прикосновения в прохладной гостиной стало на несколько градусов теплее. Мое сердце забилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм.       — О чём думаешь? — наконец спросил он, склонив голову так, что прядь его светлых волос почти коснулась моего виска.       — О том, как сюрреалистично всё складывается, — честно призналась я, стараясь не наступать ему на ботинки. — Ещё пять месяцев назад я не могла представить себе, что окажусь здесь и…       — Что будешь танцевать с вампиром на Рождество? — подсказал он с лёгкой усмешкой в голосе.       Я посмотрела на него снизу вверх и, к своему собственному удивлению, не отвела взгляд. Его глаза казались расплавленным янтарем, затягивающим в свою глубину.       — Скорее о том, — фыркнула я, пытаясь спрятать за сарказмом подступающую панику от его близости, — что обычно на Рождество я спасаюсь от переедания макаронами с сыром и избегаю неловких вопросов родственников о моем будущем. А теперь моя главная угроза — это быть случайно растоптанной в вальсе или спровоцировать международный инцидент из-за отдавленного пальца бессмертного. Согласись, это определенно повышает ставки.       Его грудь дрогнула от беззвучного смеха. Он чуть притянул меня ближе, плавно уводя от края ковра. Теперь между нами не оставалось почти никакого пространства — только мое сбитое дыхание и его абсолютная, пугающая неподвижность, скрывающая под собой океан скрытой силы. Атмосфера сгустилась до такой степени, что, казалось, ее можно было резать ножом. Каждое движение, каждое скольжение наших рук рождало фейерверк мурашек.       — Джаспер, — выдохнула я хрипло. Я понимала, что больше не могу сдерживать этот шквал внутри. Он ведь всё знал. Он читал меня как открытую, очень смущающую книгу. — Ты ведь чувствуешь… чувствуешь, что я…       — Да, — перебил он мягко. Его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, а взгляд потемнел, становясь жадным, почти человеческим. — Чувствую. Всё до последней капли. И это нормально, Белла. Не прячь это.       Его голос стал бархатным шепотом, пробирающимся прямо под ребра. Он окатил меня волной искусственного спокойствия, но под ним, где-то на самом дне его эмпатической магии, я уловила ответную реакцию — его собственное, обжигающее притяжение, которое он сдерживал из последних сил.       Эдвард закончил играть. Последние аккорды рояля растаяли в воздухе, как теплое дыхание на замерзшем стекле. Но тишина не наступила — музыка продолжила звучать уже с проигрывателя, старого, скрипящего, с той самой уютной хрипотцой винила, которая придавала всему моменту почти невыносимую интимность.       Мы остановились, но Джаспер не спешил отпускать мою руку. Его пальцы всё ещё переплетались с моими, а глаза неотрывно смотрели в мои. И я — вопреки всей логике, вопреки инстинкту самосохранения — не спешила отстраняться. Воздух между нами искрил. В этот момент, стоя посреди чужой гостиной под треск старой пластинки, я кристально ясно поняла: между нами только что что-то безвозвратно изменилось, и пути назад больше нет.       — Время для подарков! — звонко объявила Элис, и весь зал ожил — кто-то засмеялся, кто-то стал двигаться к ёлке.       Джаспер чуть сжал мою ладонь, и я почувствовала это движение везде — в пальцах, в груди, под кожей. Это было похоже на микроскопический разряд тока, который прокатился по моим нервным окончаниям, оставляя после себя фантомное тепло. Его кожа была прохладной, как полированный камень на дне горного ручья, но то, как эта прохлада контрастировала с моим пульсирующим, сбившимся с ритма кровообращением, создавало химию такой плотности, что ее впору было запатентовать как новый вид альтернативной энергии.       — Продолжим позже? — спросил он, глядя прямо в глаза.       Его золотистые радужки слегка потемнели, в них плясали крошечные отблески каминного пламени. Это был не просто вопрос. В нём звучало то самое «позже», которое обещает будущее. Будущее, в котором мне, возможно, придется оформить страховку на случай внезапного возгорания от одного только его взгляда.       — Да, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не звучал так, будто я только что пробежала марафон с холодильником на спине. — Если к тому моменту я не ослепну от количества блесток, которыми Элис щедро посыпала эту комнату. Серьезно, Джаспер, у меня такое чувство, что мы внутри гигантского диско-шара, который захватили эльфы-перфекционисты на стероидах.       Уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой убийственно-притягательной усмешке. Он ничего не ответил, лишь плавно, почти нехотя выпустил мою руку. Потеря этого контакта отозвалась легким, но отчетливым чувством пустоты. Я мысленно отвесила себе подзатыльник.       «Соберись, Поттер. Ты пускаешь слюни на бессмертного эмпата. Имей хоть каплю гордости».       Элис, как маленький рождественский ураган в блестящих туфлях, с энтузиазмом принялась за раздачу подарков. Под елью их оказалось неприлично много — гора коробок, перевязанных лентами, будто весь блеск декабрьских витрин Пятой авеню перенесли в одну гостиную Форкса. Гирлянды переливались на серебристых ветках, отражаясь в стеклянных шарах, а мягкий свет от камина ложился на лица Калленов, придавая им почти человеческое тепло.       — Только без лишних церемоний, — предупредила я, заметив внушительную стопку коробок с моим именем, аккуратно выведенным изящным, каллиграфическим почерком Элис. Почерком, который кричал о том, что на подписывание этих бирок ушло больше времени, чем на всю мою подготовку к праздникам за последние десять лет.       — Белла, — протянула она с театральным вздохом, картинно прижав руку к груди, будто я только что покусилась на святое и предложила сжечь все дизайнерские каталоги мира. — Рождество бывает раз в году! Позволь нам хоть немного побаловать тебя, ты же не можешь всё время вести себя как скромная монашка из викторианского романа, которая питается исключительно черствым хлебом и чувством вины.       — Элис, я не монахиня, я просто… — я беспомощно развела руками, чувствуя на себе насмешливый, но теплый взгляд Джаспера. — Не привыкла к такому. В моем доме на Рождество высшей формой праздничного шика считалась гирлянда, в которой работают хотя бы две трети лампочек, и пицца с двойным пепперони. Ваша елка выглядит так, словно стоит больше, чем весь мой дом.       — Вот и привыкай, — отрезала она, проигнорировав мой выпад, и ловко сунула мне первую коробку, переливающуюся под светом ёлки так ярко, что мне захотелось надеть солнцезащитные очки.       От всей семьи я получила изящно упакованный свёрток — старинное издание «Грозового перевала» в кожаном переплёте, с потёртым ободком страниц, пахнущих временем, пылью и историей. Книга явно не из тех, что можно найти на полке в ближайшем книжном. Она выглядела так, словно пережила пару войн и как минимум одну промышленную революцию.       — Карлайл нашёл его на аукционе в Лондоне, — пояснила Эсме, когда я осторожно, почти с благоговением перелистывала плотные, слегка пожелтевшие страницы. — Это одно из первых изданий.       Я подняла взгляд — и впервые за долгое время почувствовала лёгкое жжение в горле. Такого рода внимание всегда было для меня чем-то сложным — оно требовало позволить себе быть дорогой кому-то, а это пугало до чертиков. Мой внутренний голос временно заткнулся, уступив место искренней растерянности.       — Спасибо, — сказала я тихо. — Это… это невероятно. Я даже боюсь на нее дышать. Возможно, мне стоит читать ее в стерильных перчатках?       Карлайл улыбнулся — спокойно, как человек, для которого доброта давно стала формой философии.       — Думаю, обойдемся без перчаток, Белла. Книги созданы для того, чтобы их читали.       Даже Розали, вечная хранительница ледяной дистанции и королева драматичных вздохов, участвовала в обмене. Её подарок был аккуратно завернут, без лишнего блеска, без кричащих бантов — что само по себе уже было жестом беспрецедентной сдержанности. Я развязала ленту и достала из коробки изысканный шарф из тончайшего кашемира — серебристо-серый, невероятно мягкий, как дыхание снега.       — Он подойдёт к твоему пальто, — сказала она просто. В её голосе впервые не было того привычного холодного превосходства, с которым она обычно сообщала мне, что я порчу их идеальный семейный пейзаж. Скорее — тихая, осторожная попытка дружбы. Или хотя бы пакта о ненападении.       — Он красивый. Очень. Спасибо, Розали. И спасибо, что не подарила мне инструкцию по стилю. Я бы ее заслужила, — добавила я с легкой кривой улыбкой.       На миг между нами пробежало что-то вроде молчаливого перемирия. Она едва заметно фыркнула, но кивнула, и я уловила в её взгляде намёк на уважение — редкий и дорогой ресурс в координатах Розали Каллен.       Джаспер оставил свой подарок напоследок. Я знала это, потому что весь вечер чувствовала, как его внимание сфокусировано на мне. Его энергия витала вокруг меня невидимым, но осязаемым облаком — он считывал каждую мою эмоцию: смущение от подарка Карлайла, удивление от жеста Розали, и то нарастающее, предательское волнение, которое сжимало мои легкие каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд.       Когда Элис, сияя так, словно сама выиграла в лотерею, подошла ко мне и протянула небольшую бархатную коробочку глубокого сапфирового цвета, я почувствовала, как внутри всё словно сжалось. То ли от ожидания, то ли от страха этого самого ожидания. Коробка была тяжелой. Слишком тяжелой для ювелирного украшения.       Джаспер неслышно оказался рядом. Я даже не уловила движения — просто секунду назад он стоял у камина, а теперь его плечо почти касалось моего, источая ту самую обманчивую прохладу, от которой у меня потели ладони.       — Открой, — произнёс он негромко. Его голос будто струился — ровный, спокойный, но с какой-то непостижимой глубиной, в которой слышалось всё: тревога, нежность, и что-то, что я не решалась назвать. — И ради бога, Белла, если ты сейчас скажешь какую-нибудь самоуничижительную шутку про то, что ты не заслуживаешь подарков, я применю свою способность и заставлю тебя чувствовать себя самым самовлюбленным человеком на планете на ближайшие сутки.       — Шантаж с использованием сверхспособностей в Рождество? Это низко, майор Уитлок. Даже для тебя.       — Я выживал в суровые времена, мэм, — его губы изогнулись в лукавой, дразнящей улыбке, от которой у меня перехватило дыхание. — Открывай.       Мои пальцы, слегка подрагивая (спасибо, адреналин), потянули за край крышки. Я раскрыла ее — и в тот же миг в груди будто щёлкнуло.       Внутри, на черной шелковой подкладке, лежал не кулон. Не браслет. Не кольцо, от которого я бы, наверное, упала в обморок прямо на этот безупречно чистый ковер.       Это был странный, невероятно искусно сделанный механизм. Небольшой, размером чуть больше грецкого ореха, он представлял собой сферу из темного, матового металла, покрытого тончайшей гравировкой. Механизм выглядел старинным, словно прибыл из эпохи Леонардо да Винчи. По экватору сферы шел крошечный, изящный серебряный ободок с выгравированными символами, похожими на фазы луны.       — Что это? — выдохнула я, боясь прикоснуться к этой красоте. Я чувствовала, как от сферы исходит едва уловимое, теплое свечение, хотя в ней не было ни одной лампочки.       — Это астролябия-камертон. Своего рода антикварная редкость, модифицированная одним моим старым знакомым в Европе, — тихо ответил Джаспер, наклонившись так близко, что его дыхание шевельнуло волосы у моего уха. — Возьми ее.       Я осторожно подцепила сферу пальцами. Она была неожиданно теплой — металл нагрелся от моих рук мгновенно.       — Нажми на центральную ось, — подсказал он.       Я повиновалась. Раздался тихий, почти музыкальный щелчок, и сфера раскрылась, подобно металлическому цветку лотоса. Внутри, на тончайших серебряных осях, был закреплен крошечный, идеально отполированный кристалл дымчатого кварца, а вокруг него вращались несколько микроскопических колец. Но самым удивительным был звук. В ту секунду, когда сфера раскрылась, она издала тихий, глубокий, вибрирующий гул. Этот звук не просто слышался ушами — он резонировал прямо в грудной клетке.       И внезапно вся моя тревога, всё мое смущение, вся паника от осознания того, что я нахожусь в комнате с семью вампирами, испарились. Меня накрыло абсолютной волной спокойствия. Это было похоже на то, как Джаспер применял на мне свой дар, только… мягче. Естественнее.       Я потрясенно подняла на него глаза.       — Это… как?       — Я эмпат, Белла, — его глаза смотрели в мои с обжигающей, обезоруживающей искренностью. — Я знаю каждую твою эмоцию. Я знаю, как часто ты злишься, как часто твои мысли сводят тебя с ума, как часто ты пытаешься скрыть свою паранойю за сарказмом и шутками про грацию парализованного кузнечика.       — Эй, это была отличная шутка, — слабо запротестовала я, хотя мой голос дрожал.       — Это была ужасная шутка, — парировал он с нежной улыбкой, аккуратно накрывая мои пальцы, держащие сферу, своей рукой. — Этот механизм настроен на особую акустическую частоту. Кварц внутри резонирует, создавая вибрацию, которая физиологически успокаивает нервную систему человека. Это не магия и не мой дар. Это чистая физика и немного ювелирного искусства.       Он замолчал на секунду, его взгляд стал серьезным, почти уязвимым, что для бывшего солдата Конфедерации было чем-то из ряда вон выходящим.       — Я не всегда могу быть рядом, чтобы успокоить твои бури, Белла. Хотя очень бы этого хотел. Поэтому я дарю тебе это. Чтобы у тебя всегда было с собой немного… тишины. На случай, если мир станет слишком громким, а меня не окажется поблизости.       Я смотрела на него, чувствуя, как к горлу подступает ком, а глаза предательски щиплет. Это был самый странный, самый нелепый, непрактичный и абсолютно идеальный подарок в моей жизни. Никакие бриллианты мира не могли сравниться с тем фактом, что он буквально подарил мне портативное устройство для борьбы с моей собственной тревожностью, потому что понимал меня лучше, чем кто-либо другой.       — Джаспер… — я сглотнула, пытаясь найти слова, которые не звучали бы банально. Мой привычный сарказм помахал мне ручкой и ушел в бессрочный отпуск. — Это потрясающе. Но ты понимаешь, что теперь, если я буду вести себя спокойно и адекватно, никто не поверит, что это я? Ты лишаешь меня моего фирменного невротического шарма.       Он тихо рассмеялся, и этот звук смешался с нежным гулом механической сферы в моих руках.       — О, поверь мне, твой невротический шарм никуда не денется. Эта штука успокаивает нервы, но не лечит твою привычку раздражаться от моего внимания. С этим не справится ни одна наука.       — Ах ты ж… — я возмущенно ахнула, но улыбка сама поползла по лицу, разрывая остатки напряжения.       Я сделала шаг вперед, сокращая то ничтожное расстояние, что еще оставалось между нами, и, проигнорировав тот факт, что за нами наблюдает вся его бессмертная семья с идеальным слухом и зрением, порывисто обняла его.       Он замер на долю секунды — словно не ожидал такой реакции, — а затем его руки сомкнулись на моей спине, крепко, надежно, прижимая меня к себе. От него пахло морозным воздухом, сухими листьями и чем-то неуловимо пряным. В эту секунду механический цветок в моей руке продолжал тихо гудеть, но мне он был уже не нужен. Самое надежное успокоительное стояло прямо сейчас, обнимая меня посреди сверкающей рождественской гостиной, и химия между нами была настолько сильной, что я была уверена: если сейчас выключить все гирлянды, мы будем светиться в темноте.       Внезапная, ослепительно-белая вспышка разорвала уютный полумрак гостиной, заставив меня болезненно зажмуриться и с тихим, не совсем цензурным шипением резко отстраниться от Джаспера. Я часто-часто проморгалась, пытаясь избавиться от пляшущих перед глазами кислотно-цветных пятен, которые грозили вызвать у меня приступ мигрени.       Элис стояла в паре метров от нас, победно потрясывая массивным, до неприличия профессиональным фотоаппаратом, который выглядел так, словно его украли у папарацци, охотящегося за королевской семьей.       — Идеально! — пропела она с таким оглушительным восторгом, будто только что открыла новый, доселе неизвестный науке закон физики или нашла способ превращать воду в мартини. — Вы смотритесь вместе так невыносимо мило, что у меня сейчас заболят зубы. Серьезно, это пойдет в рамку над камином!       — У вампиров не болят зубы, Элис, — на удивление спокойно заметил Джаспер.       Его бархатистый, с легким южным акцентом голос прозвучал прямо над моим ухом. Он даже не вздрогнул от ослепляющей вспышки, словно привык позировать для обложек глянцевых журналов, и лишь нехотя выпустил меня из своих объятий. Впрочем, «выпустил» — это сильно сказано. Его холодная, тяжелая рука все еще по-хозяйски покоилась на моей талии, большой палец задумчиво, почти бессознательно поглаживал ткань моего свитера, посылая вдоль позвоночника стайки мурашек.       — Это метафора, братец! — театрально отмахнулась миниатюрная вампирша, любовно поглаживая экран камеры. — Тебе стоит иногда выходить из своего девятнадцатого века и читать что-то, кроме военных мемуаров.       — Если бы он вышел из девятнадцатого века, он бы понял, что слепить людей вспышкой в полутьме — это статья за нанесение тяжких телесных повреждений, — проворчала я, потирая переносицу. — Элис, клянусь, если на этом фото я выгляжу как испуганный олень в свете фар, я лично скормлю эту камеру лох-несскому чудовищу. Или Эмметту. Разницы почти никакой.       — Так, хватит лирики на фоне камина! — громоподобный голос упомянутого Эмметта перекрыл остатки рождественской идиллии. Он потер руки с такой предвкушающей, почти маниакальной ухмылкой, что мне инстинктивно захотелось спрятаться за широкую спину Джаспера. — Подарки розданы, упаковочная бумага порвана, неловкие моменты задокументированы для потомков. Теперь начинается настоящее веселье!       Здоровяк в два гигантских, совершенно бесшумных шага пересек огромную гостиную и оказался у внушительной аудиосистемы, которая стоила, вероятно, больше, чем дом Чарли. Громкий щелчок — и основной, мягкий желтый свет в комнате резко погас. Мы мгновенно погрузились в глубокий, бархатный полумрак, который прорезало лишь сумасшедшее, переливающееся мигание гирлянд на огромной елке и тревожные красные отблески пламени из камина.       В следующую секунду из колонок ударил такой мощный, вибрирующий бас, что пол под моими ногами буквально задрожал, а зубы клацнули. Это была явно не классическая праздничная мелодия про колокольчики и летящий снег. Это был тяжелый, пульсирующий, агрессивный клубный трек, от которого в любом другом, человеческом доме давно бы с жалобным звоном вылетели все стекла, а соседи вызвали бы полицию, экзорцистов и национальную гвардию одновременно.       Пространство вокруг меня мгновенно трансформировалось. Каллены, отбросив всю свою показную аристократичную сдержанность, пришли в движение. Эмметт с хищной, звериной грацией перехватил смеющуюся Розали, и они начали двигаться в такт этому тяжелому биту — ритмично, синхронно и так безупречно, словно гравитация, инерция и анатомия на них вообще не действовали. Элис, звонко хохоча, потянула в самый центр импровизированного танцпола Карлайла и Эсме. Их движения, несмотря на жесткость музыки, сливались в идеальную, завораживающую хореографию, пульсирующую в едином темпе с грохочущими басами.       Я судорожно сглотнула, чувствуя, как во рту пересыхает настолько, словно я только что сжевала страницу из древнего фолианта по зельеварению. С нарастающей, липкой паникой я оглядывала гостиную, понимая, что вокруг творится какое-то абсолютно сюрреалистичное безумие. Клубная дискотека с бессмертными хищниками. Прекрасно. Просто великолепно. Десять баллов Гриффиндору за уникальное умение находить самые неадекватные ситуации во всех существующих вселенных. Мне точно будет сниться этот день в самых психоделических кошмарах.       Мерлин всемогущий, верни меня в тот благословенный, наивный день, когда маленькая, забитая Гарретт Поттер еще даже не подозревала о существовании магического мира, оборотней, Темных лордов и, тем более, сияющих на солнце вампиров другой реальности. Клянусь, сейчас бы мирно полоть проклятые клумбы тетушки Петуньи под палящим солнцем Тисовой улицы! Слушать бесконечное ворчание дяди Вернона о «ненормальных», а не стоять посреди этого неона, оглушающих басов и клыкастых аристократов. Я готова была прямо сейчас променять эту пульсирующую жуть на свой родной, паутинный чулан под лестницей! Ну, ладно… почти готова. В чулане все-таки не было вентиляции, а здесь хотя бы пахло дорогим парфюмом, озоном и хвоей.       И этот запах внезапно окутал меня с головой, выбивая из легких остатки кислорода. Прохладная, но обжигающе-уверенная рука Джаспера по-хозяйски легла мне на поясницу, одним плавным, собственническим движением притягивая меня спиной к своей широкой груди. Я тихо охнула, когда сквозь ткань свитера ощутила абсолютную, монолитную каменность его тела. Но самое безумное заключалось в том, что эта ожившая мраморная статуя, вопреки всем законам физики, начала гибко и плавно отдаваться тяжелому биту музыки. Это был дикий, сводящий с ума контраст: моя горячая, отчаянно пульсирующая магия и его ледяная, убийственная грация. По моему позвоночнику тут же скользнула целая армия электрических мурашек, заставляя волоски на руках встать дыбом.       Его руки — твердые, как сталь, но пугающе нежные — начали медленно скользить по моему телу. Он дразняще очерчивал линию моей талии, вел ладонями по ребрам и животу, заставляя меня плавиться в его руках, но при этом безукоризненно не переходя невидимую границу. Напряжение между нами стало таким плотным и искрящимся, что его можно было рубить мечом Гриффиндора. Джаспер, этот чертов кровосос, явно прекрасно чувствовал, как колотится мое сердце, и наслаждался моим сбившимся дыханием.       — Еще сантиметр ниже, Уитлок, и тебе придется отвечать перед Чарли за мою поруганную честь, — хрипло, с нервной усмешкой шепнула я, запрокидывая голову и чувствуя щекой прохладу его шеи. Угрожать столетнему вампиру-майору дробовиком усатого шерифа Свона было до смешного абсурдно, но сарказм всегда был моим главным защитным механизмом.       Я ощутила, как его твердая грудь за моей спиной едва заметно завибрировала от низкого, бархатного смеха. Его дыхание коснулось моего уха, посылая по телу новую волну дрожи, и моя хваленая защита окончательно рухнула. Капитулировав перед этой электрической химией, я выдохнула, поддалась всеобщему грохочущему безумию и, позволив его ледяным рукам направлять себя, начала двигаться в гипнотическом ритме танца.       Мы двигались так, словно гравитация в этой тесной, душной комнате решила взять бессрочный отгул. Мои бедра инстинктивно ловили тяжелый, пульсирующий ритм басов, вибрирующий где-то под ребрами, а Джаспер… Джаспер был невыносимо идеальным партнером. Пугающе, раздражающе безупречным, как и всё, что, черт возьми, делают вампиры. Его прохладные руки уверенно вели меня, скользя по грубой ткани моего свитера с такой завораживающей, откровенно хищной небрежностью, что у меня то и дело перехватывало дыхание. Я чувствовала себя крошечной, но очень упрямой искрой, застрявшей в самом эпицентре ледяного шторма. Напряжение между нами искрило так мощно и осязаемо, что я всерьез опасалась спонтанного возгорания дорогого ковра под нашими ногами. Пожарная инспекция точно не оценила бы таких страстей.       — Знаешь, для парня, выросшего в суровую эпоху жестких кринолинов, тугих корсетов и неспешных конных экипажей, ты на удивление неплохо справляешься с современным клубняком, — бросила я через плечо. Я отчаянно пыталась скрыть предательскую дрожь в голосе за своей самой надежной, проверенной годами броней отборного сарказма. — Признавайся, Уитлок. Брал тайные онлайн-уроки у тверкающих подростков, пока никто не видел? Или это скрытый талант Конфедерации?       Его длинные пальцы чуть сильнее, собственнически сжали мою талию, и я прямо-таки кожей ощутила эту его фирменную снисходительную, до одури самодовольную улыбку, даже не видя лица.       — Я эмпат, дорогая. Мне совершенно не нужны уроки, — его тягучий, бархатный южный акцент сейчас казался густым, как темная патока, и вибрировал прямо у меня между лопаток, посылая по позвоночнику табун электрических мурашек. — Я просто улавливаю твои ритмы. И твои желания.       — Мои желания сейчас сводятся исключительно к тому, чтобы не поддаться нашей дурацкой связи, которая всеми силами пытается отключить мой и без того поплывший разум, — фыркнула я, откидывая голову назад и опираясь на его твердую грудь. — Ты бессовестно и нагло пользуешься своими сверхъестественными привилегиями! Это читерство чистой воды, я буду жаловаться в лигу честных танцоров.       Я даже не успела договорить эту гневную тираду. В ту же секунду мир вокруг смазался в одно сплошное, головокружительное неоновое пятно. Одним резким, абсолютно неуловимым для жалкого человеческого глаза движением Джаспер крутанул меня вокруг своей оси. Это было так стремительно, что мой вестибулярный аппарат жалобно взвизгнул, требуя остановить карусель, но его стальные руки мгновенно зафиксировали меня на месте, словно непробиваемые тиски, не дав потерять равновесие и позорно рухнуть на пол.       Мы оказались лицом к лицу. Между нами оставались какие-то жалкие, ничтожные, пульсирующие напряжением миллиметры.       Грохочущая музыка словно по щелчку выключателя разом ушла на задний план, превратившись в глухой, отдаленный гул, словно мы оказались глубоко под водой. Я судорожно вдохнула, и мои легкие до краев наполнились его одурманивающим, личным наркотиком — запахом морозного воздуха, электрической грозы и терпкой хвои. Золотистые глаза Джаспера потемнели, став почти черными, зрачки расширились так, что радужки почти не было видно, и в них откровенно плясали опасные, первобытные голодные искры. Он смотрел на меня так, словно я была самой сложной, неразрешимой загадкой во всей его бесконечной вечной жизни… или самым желанным, изысканным блюдом в меню. Моя магия внутри, вместо того чтобы испугаться, радостно взвилась на дыбы, мурлыча и отзываясь на эту дикую, неприкрыто хищную энергетику, и по венам побежал адреналин.       Его взгляд медленно, обжигающе, физически ощутимо опустился с моих расширенных глаз на мои приоткрытые губы. Воздух между нами стал настолько плотным и тяжелым, что его было трудно вдыхать, словно мы делили один глоток кислорода на двоих.       — Предупреждаю сразу, Уитлок, — сдавленно, но стараясь звучать угрожающе, выдохнула я, чувствуя, как предательски подкашиваются ватные колени под тяжестью его гипнотического взгляда. — Если ты сейчас попытаешься меня укусить под предлогом страстного поцелуя, клянусь своим старым пикапом, я использую все свои коронные техники дзюдо прямо на тебе. И мне плевать, что ты сделан из гребаного мрамора, я найду твои болевые точки!       Джаспер лишь усмехнулся, и эта микроскопическая вибрация передалась мне. Он наклонился еще ближе, стирая последние границы. Его прохладное дыхание дразняще мазнуло по моим губам, когда он изящно изогнул бровь и хрипло, сводя с ума, прошептал:       — Я готов рискнуть, мэм.       Мое сердце пропустило удар, а затем бешено забилось где-то в горле. И в тот самый момент, когда его губы были готовы смять мои, когда я уже почти мысленно сдалась на милость победителя, мой рот открылся быстрее, чем сработал инстинкт самосохранения, и я дерзко шепнула прямо в его приоткрытые губы:       — А как же конфетно-букетный период? Эй, я понимаю, двадцать первый век на дворе, нравы уже не те, быстрые свидания и всё такое… но ты-то всё-таки парень из девятнадцатого века! У вас же там, вроде как, не было принято вот так бесцеремонно и сразу красть поцелуй невинной дамы. Где мои долгие ухаживания? Где мой изысканный ужин при свечах с обсуждением Шекспира? Или хотя бы совместный прыжок с парашютом для разнообразия? Я требую соблюдения протокола!       Джаспер замер. Буквально в миллиметре от моей безоговорочной капитуляции. Глухой, вибрирующий смех зародился где-то глубоко в его груди, и эта вибрация передалась мне, заставив кожу покрыться новой порцией предательских мурашек.       — Протокол, значит? — его шепот стал чуть более тягучим, а южный акцент — еще гуще, словно он специально решил ударить по всем моим слабым местам разом.       Он медленно, почти мучительно неторопливо отстранился на пару дюймов, давая мне возможность вдохнуть, но хватку на моей талии не ослабил ни на йоту. В его золотистых глазах хищный голод сменился искрящимся, откровенным весельем.       — Вынужден признать, дорогая, что в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году прыжки с парашютом были не в особой чести, — произнес он, плавно перехватывая мою руку, которой я инстинктивно упиралась ему в плечо. — Зато мы определенно знали толк в том, как свести даму с ума, даже не касаясь ее губ.       Прежде чем я успела выдать очередную колкость, Джаспер поднес мое запястье к своему лицу. Он не сводил с меня пронзительного взгляда, пока его прохладные губы едва ощутимо, дразняще прикоснулись к тонкой коже прямо там, где бешено колотился мой пульс.       О, черт. Я определенно вырыла себе могилу своими же собственными ручками. Этот «целомудренный» жест прошил мое тело таким мощным разрядом тока, что магия внутри не просто замурлыкала — она довольно взвыла.       — Будут тебе цветы. И Шекспир. И ужин при свечах, за которым ты будешь есть, а я — наслаждаться тем, как восхитительно меняется твой пульс, когда я на тебя смотрю, — он говорил тихо, но каждое слово пробивалось сквозь грохот клубных басов прямо мне в подкорку. — Я устрою тебе такие долгие ухаживания, что ты сама начнешь умолять меня нарушить правила приличия.       Я открыла рот, чтобы возмутиться, но голос куда-то предательски испарился.       — Но раз уж мы сейчас на танцполе двадцать первого века… — Джаспер вдруг снова крутанул меня, возвращая в ритм музыки, и его рука властно легла на мою поясницу, прижимая меня к себе так близко, что между нами не проскользнула бы и тень. — Позволь мне хотя бы закончить этот танец, прежде чем я начну осаду по всем правилам военной науки Конфедерации.       Я с трудом сглотнула, пытаясь собрать в кучу остатки своей хваленой независимости, которая сейчас жалко валялась где-то на полу под нашими ногами.       — Ловлю на слове, майор, — выдохнула я, упрямо вздернув подбородок. — Но если цветы будут банальными красными розами, пеняй на себя. Я натравлю на тебя полчища злых белок.       Джаспер снова рассмеялся, и на этот раз в его улыбке не было ничего от ледяного вампира — только чистое, заразительное тепло.       — Понял, мэм. Никаких роз. Только экстрим.