Глава 4. Родной угол

      Стоит, не роняя Ни листьев, ни цвета,       Последняя роза Ушедшего лета.       — Бабушка, что это за песня?       Элисия Даулинг не отвечала.       Стоит одиноко, Не видя вокруг,       Ни солнца, ни света, Ни верных подруг.       Шелковистые волосы струились меж зубчиков деревянного гребешка. Крючковатые, иссохшие пальцы всё норовили коснуться тонкой шеи девочки, заставляя старушку непроизвольно улыбаться прелести этой крохотной жизни. Девочка, сидевшая перед ней, была точно птичка. Такая маленькая и юркая. Она то и дело вертела головой, пытаясь заглянуть в некогда чёрные глаза старухи. Теперь их цвет скорее напоминал болотный…       — Бабушка, что ты поёшь?       Но Элисия снова не отвечает. Она бережно поворачивает головку непоседы наместо и принимается за плетение кос.       — Раз… два… три… — шепчет она, перекладывая пряди.       Из стоящей у кресла корзинки она вытянула красную ленту. Её птичке, конечно же, достанется самая красивая, самая яркая ленточка. Старуха улыбается, наблюдая за тем, как красная змейка вплетается в чудесные волосы. Как же к этим волосам идёт красный цвет.       Стоит одиноко В дожди и в порошу.       Но я эту розу Так просто не брошу.       Её заберу я В печальный свой дом,       Где мёртвые розы Лежат за окном.       Она пела эту песню всякий раз, когда в её обросший мхом дом заходила эта маленькая девочка. Крошечный лучик солнца, пробивавшийся сквозь лапы вековых сосен, обступивших жилище Элисии Даулинг со всех сторон. Она пела эту песню всякий раз, и всякий раз запиналась на последних строках.       — …Мёртвые розы лежат за окном, — повторила старуха, смахивая с дряблой щеки скатившуюся слезинку.       — Мне не нравится эта песня, — надув губы, пролепетала девочка. — Она совсем не весёлая! Она скучная и злая…       Она вскочила с табурета и принялась крутиться, разглядывать себя со всех сторон. Белое льняное платье подпрыгивало вместе с ней, крутилось, обворачивало её облаком своей белизны. Красные ленты, слишком длинные, струились по плечам, доходили до самого пояса.       — В следующий раз спой мне лучше про зяблика! — ярко улыбнулась она и выбежала за дверь.       Старая женщина ещё долго смотрела ей вслед сквозь маленькое окошко, выходящее на ведущую к дому тропинку. Последний куплет она всегда пела лишь когда её роза покидала дом. В эти секунды её лицо мрачнело, а глаза становились пустыми, словно окунались в далёкие-далёкие воспоминания.       Уйдёт не прощаясь Товарищ последний,       И смертью пахнёт Из раскрытой передней…       А с дивана ей вторило:       И сам я однажды Проснусь поутру       Последним цветком На осеннем ветру.       Старушка вздрогнула, поворачивая голову. Всё её тело в секунду пробрал холод. Неужели теперь? Неужели сейчас? Путаясь в собственных ногах, она поднимается, опирается на старую трость. Шаг. Второй. В голове проносится тысяча мыслей.

Он здесь. Он пришёл. Конец. Конец. Конец…

      Трясущаяся рука ложится на спинку, но глаза не готовы встретиться с тем ужасом, что её ожидает. Трость с острым наконечником медленно заносится всё выше…       — Почему ты плачешь, бабушка?       Серые глаза поднимаются, отвлекаясь от плетения верескового букетика. В этих глазах будто собрались все облака, когда-либо кружившие над Эрландом, все туманы и все первые снежинки. Элисия и забыла, что в её доме сегодня был не один, а два ребёнка… Женщина выдыхает и улыбается, опуская трость.       — Ничего, Кэссиди… ничего…

*

      — Так, ты говоришь, старуха Даулинг умерла?       — Да.       Кэссиди сидела за столом напротив отца, пока её мать возилась у печки. Мирт пошёл к дому Даулинг с Аароном и его отцом ещё утром, и, хотя солнце уже клонилось к закату, до сих пор не вернулся. После слов об убийстве, разлетевшихся по округе, в городе поднялась паника. Да и как ей было не подняться? В Эрланде вообще мало что случалось, а тут настоящее убийство… Неудивительно, что первым делом горожане побежали к Гарри Флинну, местному констеблю, а с ним в придачу всегда шли Аарон и Мирт. И всё-таки… Всё-таки…       — Мне всегда казалось, что скорее город рухнет, чем она умрёт. К тому же убийство… Какой кошмар… — Пол качал головой. — И кому она только была нужна?       — Не знаю.       Кэссиди водила ложкой по тарелке, лишь вполуха слушая отца. Умерла… Она в самом деле умерла… Кэссиди всё не могла поверить. Перед глазами стоял её ещё совсем чёткий образ… Сгорбленная фигура, полные, морщинистые руки, что не выпускали деревянной трости, пушистые седые волосы, заколотые обтёсанными дубовыми веточками, и маленькие глаза, похожие на чёрные бусины, что глядели на мир так, будто за всё просили прощения… От неё, как и от её домика, всегда пахло сыростью и хвоей. Кэссиди всё ещё прекрасно помнила её голос, тихий, всегда дрожащий… Ещё вчера эта женщина была жива, ещё вчера Кэссиди с улыбкой вспоминала о ней… А теперь… Разве может человек так просто, так быстро исчезнуть?       — Ну что ж, она, во всяком случае, прожила долгую жизнь, верно? — вздохнул Пол.       — Рош тоже так сказала.       К Элисии Даулинг всегда относились неоднозначно. Её боялись и презирали, уважали и боготворили. Она жила отстранённо в своём маленьком домике на окраине и лишь редко приходила в Эрланд, если у неё заканчивалось что-то из продуктов или текла крыша. Никто не знал, сколько ей лет и есть ли у неё родня. Про неё вспоминали, когда кто-то заболевал, причём могли как клясть в наводе болезни, так и просить у неё же о спасении. И добрая старушка-травница никогда не отказывала, прекрасно понимая, что за свою помощь может не получить даже простого «спасибо». Её частенько называли ведьмой, а она сама как смерти боялась грозы и ворон…       Несмотря на то что старуху в Эрланде явно недолюбливали, она пользовалась популярностью у местной ребятни. Бывало, встретишь её в городе, а следом обязательно увяжется несколько малышей, непрестанно галдящих, шумных. (Интересно, в какой момент эти сорванцы вырастали, превращаясь в презрительно глядящих свысока взрослых?) И всегда им нужно было только одно. Сказки. Прожив немаленькую жизнь, Элисия Даулинг знала так много сказок, что, кажется, могла рассказывать их до бесконечности долго. По истории на каждый день в году, и ещё останется… Это были сказки про добрых принцесс и храбрых рыцарей, про лесных фей, что крадут у людей души, про страшных чудовищ и про говорящие цветы… Но самой популярной оставалась история об Эрландской ведьме. Самая страшная из историй старухи Даулинг, в какой-то момент ставшая чуть ли не городской легендой.       — Кэсси, милая, ты слушаешь меня?       — Да, папа.       Для Кэссиди старуха Даулинг была почти как родная бабушка. Пока её мать и брат пытались помочь погружающемуся в болезнь Полу и решить трудности с нехваткой денег, маленькая Кэсси во многом была предоставлена сама себе. Однажды, гуляя по лесу, она и наткнулась на Элисию. В тот день Кэссиди впервые услышала историю об Эрландской ведьме и попробовала самое вкусное на всём белом свете печенье с клюквой. Воспоминания обо всём этом вызывали улыбку и лёгкую грусть… Если бы она знала, что всё так получится, заходила бы к ней почаще…       — А по-моему, совсем не слушаешь, — Пол забрал у Кэссиди тарелку с уже давно остывшим картофельным супом и протянул её жене. — Быть может, это не убийство вовсе. Может, она споткнулась и расшибла лоб, а тот мальчуган увидел кровь и поднял шум. Что думаешь, Нив?       — Думаю… — отозвалась отстранённо женщина, снова возвращаясь к плите. — Мирту нужно вернуться. Ему точно не заплатят там.       — И то верно. Кстати, о деньгах, Кэссиди. В лавку кто-то заходил сегодня?       — Заходил?.. — выволоченная из своих мыслей Кэссиди посмотрела на отца. Ему врать хотелось меньше всего. Та золотая монета решила бы столько проблем… Но разве может она её присвоить?.. — Никто.       — Вот как, — Пол усмехнулся. — Ну и чудесно. Такой ливень, мало ли кого могло занести. Правда ведь, Нив?       Но Нив ничего не ответила. Она вообще редко когда отвечала. Мать Кэссиди была вечно погружена в какие-то свои мысли, всегда была рядом, но как будто бы не здесь… Интересно, она так изменилась после того, как её муж заболел, или же была такой всегда? Кэссиди не знала. Они никогда не были настолько близки, чтобы говорить о чём-то подобном. Другое дело Мирт… К нему мать питала особую привязанность.       — Нив, милая, ты не будешь есть?       — Дождусь Мирта.       — Хорошо. Кэссиди, поможешь мне?       Девушка кивнула, подставляя своё плечо. Ослабший отец Кэссиди едва ли стоял на ногах. Его мир был ограничен лишь двумя комнатами — спальней и гостиной. Утром Мирт помогал ему выбираться из комнаты, вечером отводил обратно. В те дни, когда ему становилось лучше, Пола можно было найти на узенькой лавочке перед домом. А когда было совсем плохо — он не показывался из своей спальни. Его состояние сильно ухудшилось за последние несколько месяцев, и приезжавший из Летсвуда врач не давал никаких надежд. Пол старался оставаться бодрым и не впадал в преждевременное уныние. Он много говорил и вечно отшучивался, чем, как бы это нелепо ни звучало, делал только хуже. Впрочем, об этом в их семье принято было не думать.       Медленным, тяжёлым шагом они добрались до комнатушки, спрятавшейся за лестницей на второй этаж. Кэссиди ещё немного посидела с отцом, прежде чем уйти. Он рассказывал о книгах, что принесла сегодня её мать, о том, что прошедший дождь примял большой цветущий куст под его окнами, о том, что солнце сегодня было каким-то по-осеннему холодным, но при этом не менее ярким… Кэссиди слушала его и улыбалась, хотя эта улыбка трещала по швам, как, казалось, и её душа. Поцеловав отца, она всё же покинула комнату.       «О чём думают умирающие люди?»       Девушка взбежала по лестнице, нырнула в левую дверь, едва различимую в царящей здесь темноте, и рухнула на кровать. Дом Торндайк не был большим. Двери их с Миртом комнат разделялись узеньким коридором так, что открыть их одновременно не получалось. Сами комнатушки вмещали в себя только кровати да крохотные письменные столики, купленные когда-то очень давно. Кэссиди повезло с окном, Мирт обходился забитым гвоздями люком на потолке… Внизу ситуация мало чем отличалась. Кухонька перетекала в небольшую гостиную, вмещавшую в себя стол, пару старых кресел, книжный шкаф, камин и горшки с растительностью на продажу; комната Пола под лестницей, где он поселился вместе со своей болезнью, а напротив — их общая с женой комната, отданная теперь в распоряжение одной только Нив…       «О чём они думают?»       Образ Элисии Даулинг мешался в голове Кэссиди с образом её отца. Усталость клала руки на плечи. Странно. Сделала ли она за сегодня что-то хоть малость тяжёлое? Закрыв глаза руками, Кэссиди представляла, что всё это только сон. Что она всё ещё спит там, на вересковом поле, и что когда она проснётся, всё обязательно, непременно будет хорошо.       Слабый скрип послышался со стороны лестницы. Потом ещё один и ещё. По звуку шагов Кэссиди быстро угадала брата. Вот оно — солнце, что пробудит её от этого затянувшегося сна. Ей о стольком нужно было его спросить. Почему он не пришёл за ней вчера? О чём просил его аптекарь и другие люди на площади? Правда ли, что Элисию Даулинг убили, или, как и сказал отец, это просто несчастное стечение обстоятельств? Но стоило ей выскочить за дверь и увидеть брата, все эти вопросы исчезли, растворились, словно и не бывало.       Она не сразу разглядела его в окутавшем коридор полумраке. Сгорбленный, зажатый, он сидел в углу между лестничным проёмом и дверью в свою спальню. Прижатая ко рту ладонь еле как сдерживала тяжёлое, дрожащее дыхание. Она никогда раньше не видела своего спокойного, улыбчивого брата таким…       — Мирт, ты… — она запнулась. — В порядке?       — А? — его глаза распахнулись. Увидев сестру, он тут же оправился.       — Да, всё хорошо, — ответил он, поднимаясь, отряхивая пыльные колени. Пусть натянутая, но всё же улыбка вернулась на его лицо. — Как ты? Ела? Прости, что вчера не пришёл за тобой. Отцу стало хуже. Я ездил за врачом.       — Ты не спал со вчерашнего дня?       — Не страшно, — хмыкнул он, отмахиваясь. — Посплю сегодня.       — Тогда ложись сейчас.       — Угу.       Мирт подошёл и потрепал Кэссиди по волосам. Измученные серые глаза, как и всегда, глядели с нежностью и теплом.       — Спокойной ночи, Кэсси.       — Спокойной.       Он растворился за дверью своей комнаты. Сквозь тонкие стены дома слышался свист ветра и уханье совы. Совсем близкий лес шумел ещё пышными кронами… Обычно какофонию этих звуков называют тишиной… Постояв ещё недолго в коридоре, Кэссиди беззвучно зашла в свою комнату и закрыла дверь на засов.