Глава 7. Дневник Элисии Даулинг

      Давным-давно, в лесу, на краю Эрланда жила ведьма. Говорят, она была настолько могущественна, что управляла ветрами, могла призвать или унять любую хворь, там, где она проходила, расцветали налитые жизнью бутоны и вяли взошедшие посевы… Горожане боялись ведьму и потому, стоило ей появиться в городе, старались всячески задобрить её. Кто-то нёс ткани, кто-то мясо, кто-то серебряные монеты. Никогда ведьма не отказывалась от даров. Всё принимала и уходила восвояси, обещая людям мир и благополучие.       И была у той ведьмы смертная дочь. Говорят, отцом её было кровожадное болотное чудовище, что жило за вересковыми холмами. И сама девочка не прочь была отведать тёплой крови. Бывало, идёшь по лесу и слышишь, как в кустах кто-то причмокивает да похрустывает, а это ведьмина дочка уведённого с луга барашка доедает. Косточки обгладывает, а что не съест птицам кидает. Кожа у неё бледная-пребледная, в тёмных волосах застряли ветки и листва, а глаза от выпитой крови совсем красными сделались. Всегда за нею следует стайка голубей, что почернели от колдовства и злобы…       Ничего не смели горожане сказать ведьме, не могли чудовище прогнать. Лишь тихо вздыхали, да качали головами, когда у кого кошка или козочка пропадёт. Время шло, и повадилась дочка ведьмина в город ходить и людей пугать.

Лай-да-ди да лай-ду-ду, всех детишек я найду.

Лай-да-ду да лай-ду-ди, поиграем, выходи!

Кто попался, тот и съеден.

Кто укрылся — жив, безбеден.

А кто с нами не играл, голубь оного склевал!

      Всех детей тогда стали по комнатам прятать, заколачивать ставни, подпирать двери. Только не знал об этом проезжавший город купец. Ехал он издалека вместе с женой и дочкой, и так ему в городе понравилось, что решил он остаться на денёк-другой. «Закрывай в доме двери и окна!» — твердили ему горожане, но купец лишь посмеивался в широкие усы. Не верил он в эти сказки и отпускал дочурку без присмотра к озеру бегать. Так, убежала однажды девочка к озеру и пропала до вечера. Уже над водной гладью блещет серп луны, а её всё нет. Испугался тогда купец, пошёл горожан просить о помощи. «За голову чудовища, что увело мою дочь, я заплачу тремя мешками серебра и мешком золота!». Переглянулись горожане, знали они, что ведьму прогневают. Но тут вышел из толпы смелый охотник. «Довольно, — говорит, — нам ведьмины козни терпеть! Не будем прятаться! Вернём спокойный сон нашим жёнам и детям!». На том и порешили.       Во главе с охотником отправились горожане в лес и отыскали ведьмину дочь, которая как раз заводила в чащу маленькую девочку. Накинулись они толпой и убили её, а тело в озеро сбросили. «Возвращайся, — кричали, — к болотному монстру, отцу своему!»       Долго ведьма искала свою дочь. В слезах металась она по лесу… Лишь на третий день нашла она её истерзанное тело на берегу. И тогда ведьма взмолилась о возвращении своего дитя, и так горько заплакала, что смилостивились над нею небеса, не знавшие какою злобой теплится ведьмино сердце. Три кроваво-красных слезинки скатились с глаз её дочери, превратившись в три гранатовых зёрнышка. То были её Жизнь, Память и Колдовская сила. «Храни их как зеницу ока и тогда однажды сможешь снова встретиться со своею дочерью». Пока брела неутешная ведьма домой с телом своего ребёнка на руках, споткнулась и выронила одно из зёрнышек. Не успела ведьма поднять зерно, как из ниоткуда взявшаяся птица склевала его. То был любимый чёрный голубь её дочери, который до последнего защищал свою хозяйку. Смертельно раненный, он доживал свои последние минуты… Вскричала несчастная ведьма и упала на землю охваченная гневом и отчаянием. Но чья-то чёрная тень вдруг выросла над нею. Перед ведьмой вместо голубя стоял мальчик. Склонил он голову и, в благодарность за подаренную жизнь, поклялся вечно служить ведьме и её дочери. Тогда женщина взяла два оставшихся зёрнышка, проглотила их и произнесла пророчество — однажды её дочь непременно оживёт, и он станет предвестником её возрождения и её защитником. В тот день весь город пожалеет о сотворённом и никого не обойдёт беда. А до тех пор ведьма велела ему обернуться вновь голубем и лететь прочь из города.       Затаившийся в кустах смелый охотник слышал их разговор. Быстро собрал он мужчин, и все вместе меньше чем за три дня перестреляли они всех чёрных голубей в окрестности. Жуткие птицы, привыкшие ко вкусу крови, бросались на них, били своими острыми клювами, царапали длинными, тонкими как лезвия когтями. Даже смелый охотник, как бы ловок он ни был, поплатился глазом…       Прознала ведьма, что убиты были её вестники погибели, ещё больше рассвирепела. Наслала она на Эрланд страшную бурю, которая побила урожай и погубила многих людей. Ни один дом не остался нетронут… Поняли люди, что не ужиться им с ведьмой. Хитростью заманили они её к озеру. Привязали к её ногам тяжёлые камни и бросили в воду. По сей день неизвестно погибла ли та ведьма или смогла выкарабкаться, да только никто ни о ней, ни о голубях чёрных в Эрланде больше ничего не слышал… Зато каждый знал имя смелого охотника, которого купец одарил золотом и серебром. На эти деньги он выстроил на берегу озера огромный дом с красной крышей, в знак бесстрашия пред ведьмой и её приспешниками. И имя тому охотнику было Роско Лайонс.

***

      В дневнике Элисии Даулинг было 683 страницы, не считая вырванных листов. Однако исписан он был чуть больше, чем на половину. Все записи были мелкими и тесно примыкали друг к другу. Рецепты, списки продуктов, записки по продажам, краткие сведения о прихотливости тех или иных растений… Среди всех этих заметок записи, показавшиеся Кэссиди странными, не занимали и десятой части. Обнаружить их было просто, но если не вчитываться, то наверняка можно было и не заметить. Они были разбросаны по всему дневнику и, судя по тому, как обсыпались чернила, написаны были раньше, чем покрывшие их бытовые заметки. Почти каждая гласила о раскаянии, переходящем то в отчаяние, то в ненависть, иногда сопровождалась каракулями или бессвязными словами проклятий. Но причина этого раскаяния не была названа ни разу, как и то, что преследовало Элисию. Это были то он, то она, то вовсе оно. «Чудовище», «Зверь», «Птица»… Всё это, скорее всего, были лишь ругательства, но «птица»… Это слово тоже в каком-то роде считалось ругательным. Особенно если кого-то звали чёрным голубем. Так говорили о прихвостне, что сам по себе ничего не представляет или о том, кто только и может, что нести вред. И всё же это слово не давало ей покоя. Кэссиди знала, что для Даулинг оно имело достаточно своеобразное значение. Старушка до ужаса боялась птиц. Она бы ни за что не бросилась этим словом просто так… Так боялась ли она их из-за неназванного преследователя или, напротив, называла его так, природняя к тому, что её пугало?       Элисия не оставляла дат, а записи о сто тридцать четвёртом дне рождения и смерти некоего Роско оставались единственными хоть как-то намекающими на время. Но в это время, при всём желании, было просто невозможно поверить… Упомянутые имена тоже почти ни о чём не говорили. Пусть и не сто тридцать четыре года, но Элисия явно прожила не короткую жизнь. Чаще всего встречалось имя некоего Бенджамина, с которым Элисию, по всей видимости, связывали светлые и крепкие чувства. Судя по тому, что Бенджамин слал ей письма, жил он далеко, а поскольку записи о нём прерываются вестью о болезни, он был уже давно мёртв. Оставалось ещё три имени. Роско, Кассандра и Рассел. Каждое из них встречалось лишь единожды. Имена Роско и Кассандра оставляли множество вопросов. Но если верить записям, люди, носившие их, были мертвы, а значит не могли навредить Элисии несколько дней назад, а Рассел… Кэссиди ещё раз провела пальцами по коротенькой строчке, укрывшейся под рецептом микстуры от кашля. «Я знаю, что Рассел никогда мне не поможет.».       Но что-то же явно преследовало Элисию. Этим сквозило чуть ли не каждое слово. Кэссиди и не сомневалась, что это было связано с её убийством. Хотя бы потому, что дневник был запрятан в оконной раме. Хотя бы потому, что последних, явно исписанных, страниц в дневнике не было. Нужно бы сходить к дому Элисии ещё раз и поискать их. Вдруг именно в них найдётся что-то, что привнесёт хоть каплю ясности.       Дверь тихонько скрипнула, и на пороге закусочной возник юноша, которого Кэссиди уж никак не ожидала увидеть здесь вновь. Сегодня на нём не было изношенного чёрного плаща, а одежда казалась более опрятной, хоть и была простенькой. Кэссиди бы точно не узнала его в толпе, но сейчас, когда две льдинки его светло-голубых глаз глядели на неё из-под тёмных, слегка растрёпанных волос, у неё не осталось никаких сомнений. Это был тот самый юноша, что сидел перед ней за столом в ту дождливую ночь.       — Сегодня вы здесь, — едва заметно улыбнувшись произнёс он. — Рад, что с вами всё хорошо.       — Почему вы пришли? — Кэссиди настолько была удивлена его приходу, что задала этот вопрос, совершенно забыв поздороваться.              — Я слышал, что в ту ночь произошло убийство, и не мог перестать беспокоиться о вас. Поэтому заходил каждый день, но дверь была закрыта…       Кэссиди как-то и думать об этом забыла, но в ночь убийства она и в самом деле была здесь одна. Если бы преступник захотел скрыться — до дороги из города ближе всего было добраться, преодолев вересковое поле. То самое вересковое поле, напротив которого и стояла их маленькая закусочная. А ведь Кэссиди даже не удосужилась запереть на ночь дверь. Иллюзия безопасности на секунду спала с её глаз и девушку прошиб озноб. Впрочем, важно ли это было теперь? Захлопнув книгу, Кэссиди убрала её под тумбу.       — Мы просто не работаем по выходным, — коротко сказала она, предлагая мнущемуся у двери незнакомцу присесть.       — Вот как… — Он не отказался, выбрав тот же столик у окна, за которым сидел и в прошлый раз. — Я буду знать.       Он заказал чай. Кэссиди ещё никогда не было так трудно выбрать подходящий сбор. Водя пальцем по разноцветным крышечкам своей чайной коллекции, она замирала то над одним, то над другим. В итоге она выбрала чай с чабрецом.       — Слышала, вы остановились в «Шиповнике».       — Да, мне любезно предоставили комнату.       «А кто бы её не предоставил за золотой?» — подумала девушка, ставя перед ним кружку.       — Знаете, вам стоит бережнее относиться к деньгам. — Кэссиди вынула из кармана сверкающую монету и положила её на стол перед юношей. — Для такого маленького города, как наш, это слишком много.       Он удивлённо хлопнул своими бледными глазами, переводя взгляд то на девушку, то на монету. Кажется, раньше он никогда не попадал в подобную ситуацию. Кэссиди даже стало его жаль… Сколькие же люди воспользовались его простотой?..       — Разве… вам не нужны деньги?              Кэссиди почувствовала, как её уши вспыхнули. Неужели Рош разболтала?       — Может, у моей семьи их и не так много, но не настолько, чтобы брать подать, — выпалила она. — И я бы хотела попросить вас никому не говорить, что вы были здесь в тот вечер.       — Кажется, я снова вас расстроил. — Юноша покачал головой. — Я всё понимаю, и ничего никому не скажу. Но всё же, оставьте деньги себе. Можете считать это предоплатой. Я буду заходить к вам выпить чаю, пока не истрачу эту сумму, идёт?       — Вы!.. Знайте, что вам придётся выпить очень много чая!       — Кажется, в вашей коробочке достаточно разных вкусов, так что это звучит очень заманчиво, — сказал он, подкрепляя своё намерение большим глотком.       Кэссиди не смогла сдержать улыбки. Вот уж и правда, чудак… В каком-то роде она была ему очень благодарна. Теперь она в самом деле сможет распорядиться деньгами и помочь семье. Пусть это предложение и казалось настолько абсурдным, что ей с трудом в него верилось.       — Спасибо, — в конце концов произнесла она, склонив голову.       — Не стоит, — ответил он. — Вам точно не стоит меня благодарить… Вдруг дверь распахнулась, и в комнату, как сквозняк в приоткрытое окно, ворвался Аарон Флинн.       — Кэсси, как ты тут!       Но стоило ему столкнуться взглядами с юношей, сидевшим у окна, весь его запал в мгновенье улетучился.       — А ты ещё кто такой?       — Меня зовут Уильям Коллум. Рад встрече.       Юноша поднялся с лавки и протянул Аарону руку, слегка улыбнувшись. От этой улыбки сквозило некой натянутостью, которой, Кэссиди готова была поклясться, всего минуту назад точно не было. Как бы то ни было, Аарон принял его руку и представился в ответ.       — Что ж, думаю, мне пора. Чай был замечательным, — он повернулся к Кэссиди и, аккуратно взяв её руку в свою, поцеловал тыльную сторону её ладони. — Всего хорошего, Кэсси.       Уильям покинул закусочную, оставив Кэссиди и Аарона молча глядеть ему вслед.       — Вот же, кретин! — лишь спустя очень долгую минуту выпалил Аарон. Он схвати руку Кэссиди, так и замершую там, где её оставил Уильям, и принялся оттирать её своим рукавом.              — Это же тот новый постоялец из «Шиповника»? Откуда он тут взялся? Ты его знаешь? Почему он зовёт тебя сокращённым именем?       — Боже, Аарон, он бы не звал меня так, если бы ты не кричал моё имя направо и налево! — Кэссиди выдернула руку, которая уже начала болеть от столь сильного натирания тканью.       — Не водись с ним! Он мне не нравится!       — Мало ли кому ты не нравишься! Успокойся уже!       Аарон завалился на стул, продолжая бубнить что-то себе под нос. Кэссиди вынесла ему кувшин с водой.       — Зачем ты пришёл?       — Тебя проведать. Тебе же плохо вчера было.       — Со мной всё в порядке, так что пей давай и иди занимайся своими делами.       — Сердца у тебя нет! — буркнул Аарон, прежде чем присосаться к стакану.       Кэссиди лишь фыркнула и ушла за свою тумбу. Её взгляд вдруг упал на припрятанный на полочке дневник. Появление Уильяма немного выбило её из колеи, и она как-то даже думать забыла об этой книжице. Девушка с неприязнью для себя осознала, что ей бы не хотелось снова погружаться в те мысли и вопросы, которыми она мучилась после нахождения дневника. Ей тут же вспомнились все полные ненависти, страха и отчаяния записи, которые она успела выучить чуть ли не наизусть. Она в самом деле позволила себе смеяться, пока убийца Элисии Даулинг был где-то на свободе…       — Скажи, Аарон, как продвигается дело?       — Дело…       Аарон постучал пальцем по глиняному стакану и закусил губу. Он всегда так делал, когда пытался подобрать слова.       — Дело закрыто, Кэсси.