7. На периферии

      Величественный Константинополь постепенно окрашивался в нежно-розовое зарево догорающего заката. Вдали, над черепичными крышами и кипарисовыми аллеями, возвышался Дворец Империи, но даже он не смел оспаривать первенство у колоссальной святыни — Софии, чей купол, казалось, подпирал само небо.       Троица шла по петляющей тропе, утопающей в цветущих кустарниках. Русь, погруженный в тяжелые думы, мрачнел с каждым шагом, словно близость «чертога Ромеи» вытягивала из него все силы. Украина же, напротив, вертел головой с неподдельным восторгом, впитывая каждую деталь этого ожившего учебника истории. Эмеральда, изредка бросая на них лукавые взгляды, весело перепрыгивала через выбоины в брусчатке, явно наслаждаясь ролью проводника.       — Эмеральда, позволь спросить... — славянин мягко коснулся плеча девушки. — Раз у тебя на руках была целая золотая номизма, зачем же ты снова пошла на кражу хлеба? Это ведь такой риск.       Девчушка мгновенно притихла. Веселость испарилась, уступив место печальной тени, которая совсем не шла её юному лицу. Она крепче прижала к груди хлеб, словно боясь, что его отнимут.       — Эти деньги нужны мне для другого, — Эмеральда отвела взгляд, и её голос дрогнул. — Мы больше не можем содержать хозяйство. Нам придется продать наших породистых лошадей, последних, что остались... А я не хочу с ними прощаться. Моя семья едва сводит концы с концами.       — Так мы идем к тебе домой? — уточнил Украина, оглядывая редеющую застройку пригорода.       — Да. Я стану вашей проводницей во дворец, потому что знаю там каждую щель. Мой отец когда-то служил при дворе и брал меня с собой... пока его лживо не обвинили в краже и не выгнали со службы.       — Возможно, не так уж и лживо, — холодно прищурился Русь, в голосе которого проскользнул вековой скептицизм правителя. — Яблоко от яблони, как говорят у нас в лесах...       Эмеральда резко остановилась и смерила его яростным взглядом зеленых глаз.       — Мой отец — самый храбрый и порядочный человек в мире! Он не способен на низость! Его подставили те, кто завидовал его близости к логофету.       — Любопытно, что бы он сказал, узнав, чем промышляет его «порядочная» дочь, — Русь сложил руки на груди, возвышаясь над девочкой как грозовая туча.       — Меня никто не берет на работу! — выкрикнула она, и в её глазах заполыхал огонь дерзости. — А семья у нас большая. Мои младшие братья хотят есть каждый день, а не раз в неделю! Я делаю то, что должна, чтобы мы выжили.       Украина почувствовал, как внутри всё сжалось от жалости. Он мягко положил руку на плечо Эмеральды, пытаясь сгладить суровость прадеда.       — Тише, Эмеральда... Мы тебе верим. И мы благодарны за помощь.       Русь лишь хмыкнул, но спорить не стал, хотя в его взгляде всё еще читалось недоверие. Он знал Византию слишком хорошо: в этом городе предательство было таким же обыденным делом, как утренняя молитва в Святой Софии.       – А вы точно родные братья? — фыркнула девушка, снова весело жмурясь. — Вот этот твой Константин больше похож на варвара-славянина, Василий.       – А я, между прочим, тоже славянин! — засмеялся в ответ Украина, хотя Русин их веселья явно не разделял, шагая рядом с видом обиженного божества.       — Да-а, но ты вполне приличный... Я думала, у вас просто облик необычный, а вы действительно оба из северных лесов! Откуда вы так хорошо знаете наш язык?       — Видно, не такие уж мы и варвары, — парировал Русь, не удостоив ее даже взглядом.       — Слушай, Константин, а ты давно лицом в лужу после дождя падал? – ехидно бросила Эмеральда, подпрыгивая на дороге. — Такой тщеславный, как сам базилевс!       — Имей уважение к старшим, дитя, - холодно ответил Русин. — Ты слишком юна и неразумна, чтобы такие речи толкать тому, кто тебе в праотцы годится.       Украина обреченно хлопнул себя ладонью по лбу. Ну вот, русин опять за свое — еще бы о мамонтах вспомнил!       – Праотцы? — девочка на мгновение замерла, удивленно моргая глазами, а потом разразилась еще более громким смехом. — Я, конечно, тоже считаю тебя тем еще дедом по характеру, но с виду ты мне разве что в старшие братья сгодишся! Ты что, перегрелся на нашем солнце?       Она игриво толкнула Русина в плечо, не подозревая, что касается живой истории, видевшей основания этого самого Царьграда.       — Не обращай внимания на него, Эмеральдо, — вмешался Украина, пытаясь спасти ситуацию. — У него просто был трудный день... и трудный век.       «Вот не думал я Русь таким увидеть, — Украина с явной улыбкой наблюдал за этой перепалкой, стараясь не отставать. — Как всё-таки разные столетия меняют страны и их характер. Здесь он словно подросток — дерзкий, колючий... Как будто само время стерло с него пыль веков и заставило снова стать тем молодым воином, каким он был на заре своего величия».       За разговорами и язвительными речами они незаметно миновали городские пределы. Местность за стенами Константинополя напоминала богатое предместье, где городская суета уступала место размеренному сельскому покою. Они как раз подошли к невысокому каменному забору, за которым виднелся небольшой, но уютный дом, окруженный оливковыми деревьями.       Дом Эмеральды оказался вовсе не той лачугой, которую рисовало воображение Руси. Напротив, здание выглядело довольно добротно, по-византийски изысканно, хоть и несло на себе печать недавнего упадка.       Хозяйство, правда, выглядело сиротливо: кроме тех самых породистых лошадей, чей храп доносился из стойл, животных почти не осталось — хлева пугали своей пустотой. Зато сама территория утопала в садах. Цветы, виноградные лозы и густые кроны фруктовых деревьев скрывали под собой каменную кладку — любви к садам Византии было не занимать, и эта черта полностью передалась его людям.       — Видно дом дворцового служителя, — негромко произнес Русин, сузив глаза и оценивая архитектуру аркад. — Ромеи даже в изгнании пытаются окружить себя тенью былой роскоши.       — Главное, что здесь есть где спрятаться, — отозвался Украина, вдыхая сладкий аромат жасмина. — Эмеральда, а твои родные... они не сильно удивятся гостям из «северных лесов»?       Девочка приложила палец к губам, призывая их к тишине, и толкнула тяжелую калитку.       — Мы гостеприимные люди, — бросила Эмеральда, уверенно заходя во двор. — Особенно для тех, кто готов прийти на помощь.       Она выразительно посмотрела на Украину. Видимо, угрюмый «Константин» так и не заслужил в её глазах статуса спасителя, несмотря на то, что именно его вмешательство в первую очередь спасло её.       Двор оказался на диво ухоженным: повсюду белели аккуратные каменные арки, по которым каскадами спускались цветы. Сады, сады... Казалось, ромеи готовы превратить в Эдем каждый клочок земли. Украина, позабыв об осторожности, подбегал то к одному, то к другому кусту, с детским восторгом разглядывая диковинные плоды.       — А из какого вы города? Неужели у вас нет садов? — с любопытством спросила девушка, подходя к массивным дверям дома.       — Эм... Мы из Киева. Но такие деревья, как лимон, у нас не растут, — ответил Украина, с сожалением отрываясь от душистого листа. — Мои зем... То есть, большая часть нашей земли укрыта бескрайними степями. Там гуляет вольный ветер, и всё видно как на ладони. Настоящая равнина!       — И дар это наш, и проклятие, — негромко добавил Русин, чей взгляд в этот момент стал непривычно тяжелым и пронзительным.       — Как интересно... — протянула Эмеральда, замирая у порога. — И неужели везде так? Только трава и ветер?       — Вовсе нет! — Украина воодушевленно замахал руками. — Есть и дремучие, непролазные леса, и высокие горы, и даже море — такое же синее, как ваше, только более суровое!       — Какая же огромная у вас земля! — Эмеральда в изумлении распахнула свои большие зеленые глаза и, наконец, толкнула дверь. — Думаю, моей семье вы точно понравитесь. Проходите, странники.

***

      Внутри пахло сушеной лавандой и оливковым маслом — то томительное сочетание ароматов, которое в этом доме уже начинало проигрывать более дешевым запахам: в светильниках дорогое масло недавно заменили на вонючий животный жир. Этот домашний уют, простой и чуть надломленный нуждой, дико контрастировал с тем надменным величием, которым дышали императорские чертоги. Русь первым переступил порог, инстинктивно пригибая голову под низким притолоком, а Украина последовал за ним, с любопытством оглядываясь.       Дом выглядел вполне обычным для зажиточного в прошлом горожанина, хотя и казался пугающе пустым. Сразу бросалось в глаза, что дорогая мебель, изящные светильники и прочие украшения, составлявшие некогда гордость хозяев, давно были проданы, чтобы прокормить большую семью.       В центре комнаты стояли простая деревянная скамья и пара кресел, подушки на которых протерлись до дыр, обнажая грубую набивку. О былой роскоши напоминали лишь потускневшие фрески на стенах, изображавшие библейские сюжеты — краски на них облупились, но лики всё еще сохранили свою строгую византийскую грацию.       И, конечно же, какими бы бедными ни становились обитатели этого жилища, иконы оставались их главной, неприкосновенной ценностью. Домашний алтарь в углу выглядел на редкость достойно. Иконы мучеников и святых с темными, проницательными глазами были развешены по стенам так, словно они были единственными настоящими стражами, оставшимися охранять этот разоренный быт.       На пороге их сразу встретила женщина средних лет с на редкость добродушным и милым лицом. Её внешность сразу бросалась в глаза: рыжеватые кудрявые волосы, перехваченные в простой хвост, и молочно-белая кожа, которая явно была такой от рождения, а не благодаря дорогим белилам. Такие черты были нехарактерны для смуглых обитательниц греческих полисов — в её жилах явно текла северная или кельтская кровь. Завидев дочь, она тут же бросилась к ней.       — Что ж ты так долго и Полисе была! — встревоженно причитала она, быстро осматривая Эмеральду, словно пытаясь по глазам или складкам одежды угадать, в какую беду та вляпалась на этот раз.       Но стоило ей заметить в руках дочери сверток с хлебом, как женщина мгновенно побледнела. Она судорожно притянула девочку к себе, а её голос сорвался на шепот, полный глубокой, безысходной грусти:       — Эме... что это? Ты снова крадешь? — женщина почти умоляла. — У отца больше нет средств, чтобы выкупить тебя снова! Ты же знаешь, чем это закончится...       — Мама, успокойся! — резко перебила её Эмеральда, отстраняясь и указывая рукой на замерших у порога гостей. — Всё нормально. Эти двое молодых людей помогли мне. Если бы не они, я бы сейчас уже была в кандалах. К тому же, они оплатили товар.       Женщина наконец подняла глаза на Украину и Русь. Её взгляд, до этого затуманенный страхом, мгновенно наполнился искренней благодарностью, но в ту же секунду в нём промелькнуло замешательство. Она с нескрываемым удивлением рассматривала статную фигуру Руси и мягкое, открытое лицо Василия-Украины. Такие гости в их скромном, обедневшем доме были большой редкостью.       — Ты никогда прежде не приводила друзей! Простите мою нерадивость. Что же вы стоите, добрые люди, проходите! — женщина суетливо расправила на себе фартук, приглашая гостей вглубь дома.       Украина и Русь медленно двинулись за ней, продолжая оглядываться. Дом был спроектирован с размахом, характерным для византийской знати: анфилады комнат обещали простор, но сейчас они пустовали, и каждый шаг отзывался гулким эхом в полупустых залах.       — Аврелий! Иди скорее сюда, у нас гости! — звонко позвала женщина мужа.       Она обернулась к парням, радушно указывая на деревянные сиденья:       — А вы, прошу, присаживайтесь. Наверное, проголодались с дороги? В нашем Городе легко сбить ноги и растерять силы.       — О нет, госпожа, что вы, нам ничего не нужно! — Украина в привычном жесте замахал руками, чувствуя неловкость от того, что в этом доме, где даже светильники заправлены жиром, их пытаются потчевать.       Однако хозяйка проявила ту мягкую настойчивость, которой сложно противостоять. Она перехватила его беспокойные ладони, и её руки, сухие и теплые, на миг сжали пальцы славянина.       — Мы люди гостеприимные, — мягко, но твердо улыбнулась она. — Не гоже нам не отблагодарить спасителей моей дочки. Но если уж вы так боитесь стать обузой, то помогите мне приготовить ужин. За общей работой и время летит незаметно, и беседа течет легче.       Украина смотрел на хозяйку дома, и в груди болезненно кольнуло узнавание. В этой хлопотливой, искренней женщине он на миг разглядел черты ЗУНР — своего папы. Тот был таким же беспокойным, удивительно добрым мужчиной, чье самопожертвование не знало границ. Именно он когда-то добровольно вызвался выносить и явить миру чудо рождения новой страны, приняв на себя всё бремя и боль созидания.       Славянин почувствовал, как к горлу подкатил ком, и крепко прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать внезапный порыв тоски. Перед глазами на мгновение всплыл образ отца, и Украина мысленно взмолился, чтобы время в реальности замерло. В прошлый раз, после их «путешествия» в Брест, не прошло и пяти минут.       «Треба буде знов навідатись до тата», — твердо решил он про себя, опускаясь на скрипучую скамью       Украина и представить не мог, что когда-нибудь станет свидетелем такого зрелища: великий суверен его земель, бессмертное воплощение целого народа, грозный воин и мудрец — сам Русь — с невозмутимым видом сидит на низкой скамье и сосредоточенно чистит репу, пока хозяйка вместе с Эмеральдой пошли звать остальных.       Грозные руки, державшие когда-то мечи, теперь ловко управлялись с кухонным ножом, а на суровом лице застыла такая серьезность, будто от чистоты этого овоща зависел исход крупного сражения.       Тишину кухни прервал топот маленьких ножек. Со двора в помещение вихрем влетел младший брат Эмеральды. Мальчик с копной темных волос и удивительно яркими голубыми глазами, доставшимися ему явно от матери, с любопытством уставился на незнакомцев. В отличие от своей осторожной сестры, он не выказал ни капли опаски и весело подбежал прямиком к Русину.       — Ты кто? — звонко спросил он, дернув князя за край кафтана. — Ты тоже пришел служить императору? У тебя руки сильные, как у стражников на Золотых воротах!       — Лукиан, не приставай к гостю! — вскрикнула мать с соседней комнаты, всплеснув руками, но мальчик лишь рассмеялся.       Русь на мгновение замер, глядя на ребенка сверху вниз. Его взгляд, только что холодный и отстраненный, на секунду смягчился.       — Я лишь странник, маленький ромей, — негромко ответил он, и в его голосе прозвучали те самые архаичные нотки, которые Украина так часто слышал в детстве. — И руки мои служат лишь тем, кого я сам выберу защищать.       Украина невольно залюбовался этой сценой. Лукиан был так похож на маленькую версию его самого в те далекие времена, когда он только-только начинал осознавать себя страной под крылом этого великана.       — Вы друзья Эмеральды? Вы пришли поиграть со мной? — мальчик, которому на вид было от силы лет шесть, оказался совсем крохотным. Словно маленький котенок, он без тени сомнения юркнул к Русину и уселся прямо под боком у грозного северянина.       — Непременно поиграем, — Русь непривычно мягко улыбнулся и тепло потрепал мальчишку по макушке.       Украина замер, наблюдая за этой картиной. Он уж было подумал, что суровый Русь не потерпит подобной фамильярности от чужого ребенка, но тот, к удивлению, даже не нахмурился. Оказалось, грозный воин питал к детям необъяснимую слабость. Или же, как любил поговаривать ЗУНР, Русин просто подсознательно пытался заглушить вечное чувство «вины» за то, что когда-то не справился с обязанностями отца.       Славянин вернулся к работе, взявшись чистить корневой сельдерей и репу.       — Лукиане, — негромко обратился к мальчику Русь, не отрываясь от дела, — а во что в этом великом Городе играют такие храбрые мужи, как ты?       — В «царя»! — гордо выпалил малец, удобнее устраиваясь под боком у славянина. — Но папа говорит, что в этой игре легко потерять голову, поэтому мы чаще играем в прятки в оливковой роще.       Украина невольно улыбнулся, слушая их болтовню. Он чувствовал, как напряжение последних часов медленно отступает, сменяясь странным, почти домашним спокойствием. Даже они, снова замкнутые в другую эпоху, с ее интригами и золотыми дворцами казалась сейчас чуть менее враждебной.

***

      Семья Эмеральды была по-византийски пестрой и состояла из шести человек. Глава семейства, Аврелий, до недавнего времени с гордостью носил фамилию Протонотарий, указывавшую на его высокий чин в императорской канцелярии. Его супруга, Айфе, оказалась родом из Галатии и одной из тех редких кельтских семей, что еще сохранили свою самобытность среди греков. Именно поэтому Эмеральду не слишком шокировала внешность «северных братьев», хотя их корни из далеких славянских лесов всё же вызвали у неё любопытство.       Помимо Эмеральды, в доме подрастали трое сыновей. Младший, Лукиан, уже успел привязаться к Русину. Средний, Никифор, во всём старался подражать отцу, а самый старший, Гектор, был главной болью семьи. Красивый юноша с мифологическим именем был прикован к постели страшным недугом — параличом. Эту беду он нажил после неудачного падения в одном из сражений с бунтовщиками Варды Склира, чье восстание тогда едва не утопило Империю в крови.       Ужин был готов на удивление быстро — помощь двух крепких славянских рук оказалась как нельзя кстати. Вскоре по дому поплыл забытый, дурманящий аромат: густой овощной суп с бобами, рассыпчатая каша, пахнущий хлеб и салаты, щедро заправленные оливковым маслом и зеленью.       Аврелий был красивым и статным мужчиной, чья высокая фигура едва ли уступала Русину в росте. Казалось, даже нужда не смогла согнуть его спину. Его пронзительные карие глаза, привыкшие вчитываться в тайные донесения и государственные указы, теперь изучали гостей с пугающей внимательностью.       — Вы очень вовремя оказались рядом, когда моя дочь снова чуть не совершила непоправимое, — раздался его тяжелый, низкий голос, в котором, вопреки внешней суровости, явственно сквозили бесконечная усталость и затаенная грусть. — Стало ли это случайностью или же причиной того, что вы решили заглянуть и в наш дом?       — По правде говоря, господин, — нет, — Украина качнул своей светлой копной волос, стараясь держаться открыто и честно. — Просто Эмеральда по... досадной случайности продала дорогую нам вещь. Мы очень хотим вернуть её назад, и она пообещала, что в благодарность за спасение поможет нам в этом деле.       Аврелий медленно перевел укоризненный взгляд на сидящую рядом дочь. Та мгновенно понурила голову, старательно изучая узоры на столешнице. Тишину прервал судорожный вздох Айфе: женщина всплеснула руками и схватилась за сердце, переводя испуганный взор с мужа на детей.       — Снова... — едва слышно прошептала она.       — Какую вещь? — Аврелий вновь посмотрел на Украину, и в этом взгляде промелькнула искра профессионального интереса бывшего чиновника империи. — В этом городе ничего не продается просто так, особенно чужеземцами. Если вещь попала в руки перекупщиков на Месе, её путь может быть коротким, но очень опасным.       — Старая книга, — кратко ответил Русин. — В черном переплете. Она не несет ценности для ромеев, но для моего рода она — всё.       —  А, Эме снова за своё. Может, ей пора признать: в нашей семье отродясь не было таких пройдох, — Никифор закатил глаза, потянувшись к дымящемуся, пахнущему свежей мукой хлебу.       — Рот закрой, Ники! — Эмеральда отвесила брату звонкий подзатыльник.       — Ай! Совсем уже с ума сошла от своих рынков? — огрызнулся тот, пытаясь дать сдачи.       На их перепалку тут же отозвался звонкий, заливистый смех Лукиана, а Айфе засуетилась, пытаясь утихомирить детей и примирить их хотя бы за столом.       — Успокойтесь оба, — негромко, но властно попросил Аврелий и тяжело вздохнул. Шум в доме на мгновение стих. Он посмотрел на славян взглядом человека, который знает цену государственным тайнам. — Я не знаю, как именно могу помочь вам... Если книгу увезли в сам дворец Империи — вернуть её будет почти невозможно. Там ничего не отдают просто так.       — Раньше я был почти что правой рукой логофета дрома — занимал пост протонотария дрома. Я знал все шифры, списки тайных агентов и поминутное расписание всех иностранных посольств, прибывающих в Город. Но как только меня ложно обвинили в краже драгоценностей, меня выставили вон, лишив чести. А на моё место тут же нашли замену.       —  Может, вы знаете, где перекупщики хранят всё во Дворце? — с надеждой спросил Украина, подавшись вперед.       — Меня больше интересует иное, — подал голос Русь. — Зачем Ромее такая простая вещь, как книга? Он может достать их сотни, и куда более роскошные, чем наш манускрипт.       Аврелий понизил голос, и даже дети за столом притихли, чувствуя важность момента.       — Служа во дворце нашего великого суверена, — начал он, и в его глазах блеснул отсвет былого величия, — я видел его не раз и кое-что усвоил. Наша Держава любит читать. Ромея просто обожает знания. Для него имеют ценность любые манускрипты, даже самые невзрачные на вид. Перекупщики знают это и несут ему всё, что может порадовать Государя: редкие книги, новые сорта цветов, сладкие вина из Аравии и Пелопоннеса, тончайшие шелка из Эраншахра.       Аврелий сделал паузу, многозначительно глядя на Русь.       — А особенно сейчас, когда у него назревает прием посольства из самих славянских земель, а также завтрашний приезд Императорской семьи из загородного дворца. В такие дни Ромея особенно жаден до новостей о северных соседях.       Украина вскинул брови от удивления, едва не выронив ложку. Он резко повернулся к прадеду, но Русь, казалось, ничуть не смутился. На его лице застыла маска спокойствия, лишь в глубине глаз промелькнуло понимание.       — Ах, да... что-то такое припоминаю, — шепнул Русь правнуку, склонив голову.       — А чего же вы молчали?! — возмущенно прошипел Украина, стараясь не привлекать внимания хозяев.       — Так я не был уверен, какой это в точности год и век, — невозмутимо парировал Русин. — В Городе  каждый второй год — это или посольство, или война. Сложно не запутаться в их бесконечных приемах.       Украина лишь прикрыл глаза, мысленно считая до десяти. «Не был уверен» он! Пока они тут чистили репу, история неслась на всех парах прямо к их манускрипту.       — Я так понимаю, посольство славянских земель как-то связано с восстанием некоего Варды Фоки? — спросил Украина.       Аврелий замер с кубком в руке, его взгляд стал еще более острым и проницательным.       — Я вижу, вы, молодые люди, в курсе дел не хуже меня, — медленно ответил он, и в воздухе снова повисло легкое напряжение. — Позвольте полюбопытствовать: не славяне ли вы сами? Уж больно речи ваши точны для простых странников.       — Так точно! — выпалил украинец, но тут же спохватился, замахав руками. — Но... вернее... как бы мы... Мы с миром к вам! И мы... ну, мы просто...       — Родители у нас разношерстные, — быстро перехватил инициативу Русь, бросив на правнука предостерегающий взгляд. — Мать из далекого Киева нас породила, а нам всегда хотелось на родине отца побывать, увидеть величественный Константинополь своими глазами.       — Да, вижу, и назвали вас в честь нашего Города — Константин, — по-доброму улыбнулся Аврелий, и напряжение в его плечах наконец спало. Видимо, искренность (пусть и частичная) гостей подкупила бывшего чиновника. — Что ж... Насчет помощи. Я думаю, мы должны отплатить добром на добро. Наши породистые лошади с Ахала могут сослужить вам добрую службу. На них вы быстро доберетесь до дворца Империи и не упустите шанс вернуть свою книгу, раз она вам так дорога.       — Спасибо вам огромное! — искренне воскликнул Украина, чувствуя, как гора свалилась с плеч.       — Только бы кто вернул лошадей нам обратно... — Аврелий задумчиво коснулся края стола, его взгляд на мгновение стал отсутствующим. Для него эти кони были не просто имуществом, а последним богатством.       — Я, отец! — Эмеральда вскочила со скамьи, её зеленые глаза решительно сверкнули. — Я изначально хотела стать их проводницей. Я знаю дворец не хуже тебя, а уж его задворки и лазы — и того лучше. Доверь это дело мне!       Аврелий тяжело покачал головой. Он смотрел на дочь и видел в ней тот же строптивый и бесстрашный дух, который когда-то вел его самого по карьерной лестнице Константинополя. Что ты поделаешь с этим маленьким вихрем?       — Я бы и сам поехал с вами, но кому-то нужно следить за остатками хозяйства и за Гектором... — Аврелий перевел взгляд на комнату Гектора, который молча слушал их, даже толком не в состоянии ни ответить ни следить, а затем — на перепуганную Айфе.       Женщина сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. В её глазах плескался первобытный страх.       — Милая, я вижу, что эта затея тебе не по душе, — мягко произнес Аврелий, накрыв ладонь жены своей рукой. — Но подумай: нашей дочери это пойдет на пользу. Так она сможет по-настоящему отплатить за своё спасение и хоть чему-то научиться у этих воинов.       Айфе, как верная жена, понимала мужа и всегда принимала его волю, но материнское сердце всё равно сжималось от ужаса за своё дитя. Она лишь коротко, едва заметно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Ну, раз мы всё обговорили, прошу вас за мной, — Аврелий поднялся, жестом приглашая Русь и Украину следовать за ним. — Я покажу ваши комнаты. Ночь в Городе коротка, а завтрашний день потребует от вас всех сил.

***

      «Константину» и «Василию» выделили уютные альковые ниши. Несмотря на явную нужду, Аврелий и Айфе предоставили им самое лучшее белье, какое только нашлось в доме: чистое, пахнущее высушенными травами и ветром. У Украины даже сердце сжалось от такой бескорыстной человеческой доброты.       «Невже в цьому столітті серед золота та інтриг ще можлива така чистота душі?» — подумал он, изможденно рухнув на кровать.       Ниши располагались друг напротив друга, так что он видел, как Русь тяжело присел на край своего ложа, устало расправляя плечи.       — Україно, лягай нормально, — негромко прозвучал голос Руси. — Не гоже бо воїну яко сноп вергатися.       Славянин лишь невнятно угукнул в ответ, продолжая лежать лицом вниз, уткнувшись в мягкую подушку. Сил не осталось даже на то, чтобы стянуть сапоги.       Князь вздохнул. Он поднялся со своей ниши, подошел к правнуку и, совсем как в далеком-далеком детстве, бережно перевернул его, уложив поудобнее, и заботливо накрыл плотным пледом. Украина невольно улыбнулся этим до боли знакомым движениям. Потянувшись, он по-детски обнял Русь за шею, прижимаясь к его плечу.       — Що таке? — тихо спросил русин, замирая.       — Нічого... Просто ви нарешті до мого прадіда повернулися, — прошептал украинец, не открывая глаз. — Справжнього.       Русь лишь на мгновение прикрыл глаза, и его рука тяжело и тепло легла на голову парня, взъерошив пшеничные кудри       — Дуже смішно. Я і не ставав іншим, — все таки ответил Русь, придерживая украинца за плечи.       — Ви сьогодні цілий день інший, — славянин наконец отстранился, и князь уставился на него с искренним удивлением.       — Невже? Се як так? — в его голосе проскользнуло искреннее непонимание.       — Ну... ви навіть, бачите, цього не помічаєте, — ответил славняин. — Наче, знаєте, ви роками повернулися свідомістю прямо таки у свій вік у цьому столітті. Яким тут були, таким і стали. Весь цей мотлох майбутнього з вас наче вітром здуло.       — Знаєш, яким я тут був? — Русь прищурился.       — Ні, звичайно. Але... щось мені підказує, що це століття і тая «любов» змусили вас знову стати більш... як би це мовити... молодим? Гарячим? Спантеличеним? Ви наче знову живий, а не просто пам'ятник самому собі в підручнику історії.       Русь вздохнул и прошёлся до алькова, осторожно усевшись.       — Може, тобі треба було на психолога вчитися, — Русь едва заметно улыбнулся, и эта короткая мягкая морщинка у глаз сделала его лицо совершенно человечным, стерев на мгновение суровость веков.       — Галичина казав у дитинстві так: «Нащо то ти поеми виписуєш, древні тексти сі читаєш, про мандрівки мрієш... Твоя мета одна у життю: бути Державою, і тільки це твоя робота», — Украина тихо хихикнул, мастерски копируя обучающий и немного строгий тон Княжества.       — Занадто син мій суворим чоловіком виріс, — вздохнул Русин, и в этом вздохе послышалась тяжесть целых эпох. — Все то през його біль, яку я накоїв... Проте щодо «роботи» держави — то питання філософські. Бо як і кожна людина народжується зі своїм характером, так і країна. Ми ж бо не роботи, від того і живі. Твої мрії та хисти теж роблять тебе таким, яким ти є. Не можна бути лише площею на мапі.       Украина перевернулся на бок, всматриваясь в резкий профиль деда, белевшего в полумраке алькова, словно вытесанный из мрамора.       — А щодо вас? — спросил он совсем тихо, почти шепотом.       — А що я? — Русь не шелохнулся, но его взгляд стал застывшим, словно он пытался разглядеть что-то сквозь толщу лет.       — Хто то ваша любов, Княже? — славянин даже приподнялся на локте, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Я раніше і не думав, що ви могли відчувати до когось почуття такі глибокі... За це стидаюся дуже.       — Не стидайся за те, про що взагалі не повинен знати, — отрезал он, и каждое слово падало тяжело, как меч на плаху. — Це мій тягар, а не твоя справа. І навіть не через вік твій молодий, а просто тому, що це моя душа і мої рани. Не достоїть бо отроку в язви отчі зріти та колупати їх. Я не хочу, щоб хтось торкався їх, навіть ти.       —  А я раніше ще думав, що ваше кохання — то мати Князівства, — не унимался славянин своего любопытства, несмотря на угрозу быть изгнанным из алькова. — Ніхто ніколи про це в нашій сім’ї не розказує! Наче її й не було ніколи.       — Бо то...       — А якщо не розказувати, то це так і залишиться раною! — бесцеремонно перебил его Украина, подняв глаза к потолку от избытка эмоций. — Ви ж самі казали, що ми не роботи. Ну скільки можна все тримати в собі, наче в льоху?!             — Господи, як був балакучий, таким і залишився, — вздохнул Русь, однако размашисто перекрестился, словно умоляя небо, чтобы славянин и дальше не терял этой своей живой искры. — Слухай, Україно, нам головне забрати манускрипт і... — Русь заметил, как украинец снова собирается открыть рот, и поднял ладонь. — Не перебивай мене.             Славняин сразу смолк, прикусивши губу.       — Так ось... я пам’ятаю, що у Бересті нам довелося подивитися в очі тому, чого ми не хотіли, і змінити свої принципи. Але я свої змінив давно. І поки ти забереш книгу, я вирішу всі свої «болючі» питання. Раз і назавжди.       — Княже, то ідея погана, я вам так скажу, — Украина снова поднялся, глядя на прадеда с явным беспокойством. — Ми повинні все робити разом. Хоч скажіть нарешті, що то за кохання? Хто вона?       — Князівство було задумане як дитя політичного союзу з боярською донькою Ростиславичів , — перевел тему русин. — Але... вона все не була при надії. Я підсвідомо вирішив, що час мій не настав, і чада я не удостоєний, раз воно не хоче на світ з'явитися. Як виявилося, і тут я помилявся.       — То ви не кохали ту дівчину... а любов ваша тут одна єдина, це я тепер розумію ясно, — Хто вона... чи то пак він?       Русь глубоко вздохнул, тяжело перевернулся на бок и отвернулся к стене, натягивая плед до самого подбородка.       — Не дай Боже тобі, Україно, полюбити так — на вічність...             Русин вскоре затих. По его мерному, глубокому дыханию казалось, что он крепко спит, хотя еще мгновение назад в его голосе дрожали струны, натянутые до предела. Все попытки Украины вытянуть из него хотя бы еще одно слово, хотя бы имя, оказались тщетны — Русь закрылся, уходя в глубины своего сознания.       Ночная исповедь вымела из головы Украины остатки сна. Он лежал не мигая глядя в густую темноту над собой, и вдруг пазл в его голове сложился с таким громким щелчком, что, казалось, его услышал весь дом.       «Що означає вічність? Зачекайте... Це виходить... він полюбив Візантію?!» — славянина прошиб холодный пот от внезапного озарения. «Бог ти мій, звичайно! Як учень закохується у великого вчителя! Як я раніше цього не розумів? Всю історію Русі ця держава була для нього центром всесвіту, дороговказом на чорному небі... Русь знає про нього кожну дрібницю, говорить про неї з таким надривом, з такою болючою гордістю... Невже він досі любить Ромею? Господи, та це ж скандал на тисячу років!»       Украина невольно заерзал на месте. Его воображение уже рисовало картины тайных встреч двух великих держав: статного, облаченного в золото и пурпур сына Римской империи и сурового, дикого северного князя. Всё встало на свои места — и странная дрожь Руси при упоминании дворца, и его побледневшее лицо.       «Так ось чому він так рветься до цього Палацу Імперії. Справа не лише в манускрипті... Він іде до нього. До того, кого не може забути віками».       Славянин почувствовал, как сердце забилось чаще. Теперь миссия казалась еще опаснее. Одно дело — украсть книгу, и совсем другое — влезть в самое пекло личной драмы двух Держав. Он бросил короткий взгляд на спящего Русина и прикусил губу. Ему было жаль прадеда, но в то же время стало не по себе: если чувства Руси так сильны, то что он сделает, когда увидит объект своей страсти лицом к лицу