День 2. Неразделённые чувства.

С чего ты вообще решила, что интересна ему? Ингрид ежится, хмурится и плотнее закутывается в шарф — мягкий, кашемировый, изумрудно-зеленый. Сережин подарок. Она не в первый раз слышит этот вопрос. От сумасшедших фанаток (у Разумовского есть фанатки, подумать только), караулящих её на улицах, от рандомных мужиков разной степени быдлячести, даже в рабочей сфере, благо не от коллег по Спецслужбе Особого Назначения. И, конечно же, от стервятников из мира прессы, чьим намерением, очевидно, было свести её в могилу своей назойливостью. Они лезут и лезут, пробираются за её личные границы как тараканы. И всегда, всегда звучит этот идиотский, идиотский вопрос. С чего ты решила, что интересна ему? Отражение её страхов, особенно в самом начале отношений. Её страхов, её сомнений, её метаний. Да, после истории с Весельчаком урождённая Гром точно знала, что Серёжа её любит, но… А вдруг её чувства действительно невзаимны? Вдруг это всё — одна большая манипуляция? К тому же она так устала от всего этого безумия. Невероятно устала. Она чувствовала себя зверем, которого стая псов загоняет под пули охотников, яростно и упорно. Словно весь мир пытался убедить её в этом. Что на самом деле она совсем своему мужу не нужна. Что он не любит её, а только пользуется. Что её не за что любить, что она не сделала ничего, чтобы её любили… Хочется сжать виски руками и заорать, но нельзя. Нельзя привлекать к себе лишнее внимание, особенно после той истории с супермаркетом. Ингрид просто забежала за йогуртом для перекуса, и была совершенно не готова к тому, что её резко развернут к себе и сфотографируют прямо посреди ряда с молочкой. Раньше она бы просто перекинула нахалку через себя, разломав телефон, но после истории с Весельчаком её единственной реакцией на подкрадывание со спины стало оцепенение. — Я… Не давала разрешения на съёмку, — получилось выдавить из себя хотя бы что-то. — И чо? — безмятежно пожала плечами грузная пожилая женщина в форме сотрудницы. — Жалко что-ли? — И крикнула, обернувшись куда-то к ответвлению с сырами. — Машк, смотри! Тут эта, как её, мильионерка. — Она повернулась и окинула свою «добычу» презрительно-изучающим взглядом. — Что он только в тебе нашёл, в такой лохушке. Ингрид попятилась, чувствуя как откуда-то изнутри поднимается паника: поведение женщины начинало привлекать людей, кое-где уже виднелись телефонные вспышки, на неё уже показывали пальцем, её как будто старались зажать в кольцо, кто-то смеялся… Она сбежала. Протолкалась локтями через толпившихся зевак и сбежала, не разбирая дороги, а потом сползла по стене в каком-то из многочисленных питерских переулков и долго сидела на земле невидящим взором глядя перед собой и будучи не в состоянии подняться на ноги — колени тряслись так, что отказывались держать. Сереже она не сказала, довольно быстро научившись не пропускать подобные истории через себя. Не хотела волновать его из-за пустяков. Это — просто очередное проявление мизогинии. Она справится. Но… С чего ты решила, что интересна ему? Этот вопрос — единственный, от которого не получается отстраниться. Её страхи. Её метания. Её сомнения. … От изумрудного шарфа пахнет цитрусами. Ингрид тяжело вздыхает и зарывается носом в кашемир. Да, в глубине души она наверное так и не избавится от страха, что ему всё равно. Но это неважно. Потому что тем, на кого всё равно, не дарят столь необходимый по питерской погоде шарф. А она сама — гораздо сильнее своих страхов.