Ци Цинци

Оглядываясь назад, Ци Цинци не думает, что когда-либо знала Шан Цинхуа. Она видела в нём слабого человека — это ложь, она не знает никого, кто бы мог на столь хрупких, почти женственных, как у неё самой, плечах, нести ношу всей секты и не сломаться; она видела в нём испуганно-дёрганое создание — это не так, он может обратить всю свою слабость и внешний вид в оружие, подобное клинку, жертва никогда не поймёт, что её поразило; она видела в нём труса — это неправда, она давно не встречала кого-то, кто мог рубить людей столь безжалостно, вне демонических культиваторов. Ци Цинци совершенно не знала своего шисюна, всего на один пик выше, чем она; неприятная правда в том, что она никогда не видела необходимости узнавать его достаточно хорошо, для неё в этом не было смысла, когда она любила или хороший бой со своими братьями по секте, или скандальные сплетни со своими сёстрами по секте; она была слишком слепа и высокомерна, чтобы пытаться понять людей, которые не говорят на языке оружия, как Лю-шиди или Вэй-шисюн, и которые не говорят всё прямо, не утаивая речи скрытыми смыслами, на чтение которых у неё никогда не хватало усидчивости. (Могла ли она знать что-то о Шэнь Цинцю; было ли там что-то, чего она не понимала? Она могла бы спросить у Шан Цинхуа, в наши дни нет практически ничего, чего бы он не знал, но… она лицемерно боится узнать ответы). Правда в том, что Шан Цинхуа работает больше, чем любой из живущих в этой секте, в этом мире, стремясь исправить и починить столько вещей одновременно, что они едва успевают моргнуть, когда он приступает к другому, не менее важному, делу в Цан Цюн. Для Цан Цюн. Не было ничего, чего бы Шан Цинхуа не мог сделать для их секты, если это было необходимо. Ци Цинци не думает, что смогла бы сделать за всю жизнь и треть того, что Шан Цинхуа сделал за год для Цан Цюн. Он собрал их, остатки, вместе; он знал, кто чем должен заниматься, он знал, что говорить, он знал, как работают чужие пики и на чём базируются, он знал, к кому обратиться и как себя вести, он знал, как вести секту, даже если многие в секте не приняли его, как лидера. (Шан Цинхуа знает столь многое, что в какой-то момент они даже не утруждают себя спрашивать: откуда? Скорее всего их шисюн просто начитался и заработался так, как мог только лорд пика Цин Цзин, что мог бы дать им правильный ответ. Им некого спросить, верно?) И Ци Цинци солжёт, если скажет, что она приняла его достаточно быстро. Нет. Вовсе нет. Она поняла, что Шан Цинхуа лучший лидер, которого они могли иметь, при их обстоятельствах, когда он своими руками создал и воздвиг барьер, как будто это не был бы проект столетия; когда он чертил множество указателей и линий, вдоль их пиков, с именами всех учеников, мастеров залов и лордов, едва не забыв вписать своё собственное; когда он работал усерднее, чем кто-либо может представить. Когда он боялся, нервничал, дрожал, но не отступал. Когда он говорил с другими сектами, ведя переговоры и отбиваясь от любого колкого замечания, когда он улыбался их поставщикам, заверяя, что их договоры в силах, хотя пробормотал ей позже, что ненавидит давать такие обещания, когда он говорил ученикам осиротевших пиков, чтобы они помнили, чему их учили их шизуни (что их не забудут и не заменят), когда, казалось, что он везде и всегда, когда он регулировал всё так, словно ничего не случилось, словно Цан Цюн не пошатнулся, словно никто не посмеет посягнуть на них в момент слабости. А те, кто посмеют, столкнутся с последствиями. После этого Ци Цинци стала звать его чжанмэнь-шисюном. Первым человеком в их секте. И ровно за ним, за его спиной, Ци Цинци будет стоять с мечом, вместо самого Шан Цинхуа. Первый и второй человек в секте изначально должны были ладить так, чтобы никто не усомнился в единстве братства в их секте; конечно, в поколении Цин с этим были большие сложности, между неясными, но ядовитыми, отношениями Юэ Цинъюаня и Шэнь Цинцю, можно было забыть о том, как сильно лорды Цюн Дин и Цин Цзин должны полагаться друг на друга; они были настолько небрежны, что это вышло за пределы их секты. Сейчас же, на вершине стоят Ань Дин и Сянь Шу, между расчётливым умом её шисюна и её природной силой — они должны стоять вместе, дополняя друг друга. Она должна быть сильной; сильнее, чем когда-либо была или планировала стать. Как воин их секты, как единственный оставшийся глава пика, созданного для сражения. Ци Цинци никогда не думала, что ей придётся примерять на себя роль меча секты, которое всегда было поделено между сильнейшими лордами пиков, когда в её поколении есть (был?) такой невероятный культиватор, как Юэ Цинъюань, и такой врождённый гений, как Лю Цинге. Но, вот, как-то она оказалась здесь, на месте второго человека в секте; на месте того, чей меч всегда направлен на то, что впереди, пока позади неё весь Цан Цюн. Это роли Бай Чжаня и Ван Цзяня. Это роль Цин Цзин. И они все мертвы. Вся их боевая и стратегическая мощь, уничтожена в одночасье, и Ци Цинци приходится непоколебимо выпрямлять спину и обнажать меч, чтобы не дать ни одной гниде и пальцем прикоснуться к её шиди, шимэй и, конечно, к её чжанмэнь-шисюну. У неё более нет права быть невежественной. Возможно, у неё никогда изначально не было такого права, из семи младших у неё осталось только четверо, из четырёх старших — только один, и никто из них не создан для борьбы, которая может длиться днями; между организатором, медиком, монахом, алхимиком и поваром — Ци Цинци должна быть достаточно сильна, чтобы восполнить пробелы и защитить то, что у неё осталось. Это её клятва, как воина.

(Есть моменты для которых её, опять же, недостаточно; есть моменты, когда она всё ещё не может переступить через некоторые грани; есть моменты, для которых существовали другие лорды пиков, а не она. Например, пытки людей. Даже если это во благо секты, для защиты секты. Она не может; её учили убивать предателей и лазутчиков на месте, а не пытаться выведать их секреты. И не знает, как это делал Нин-шиди; она, конечно, никогда не задумывалась, чем занимался пик шпионажа, и не думает, что этим должна заниматься Сюэ-шимэй. Чжанмэнь-шисюн рядом с ней, его руки полны крови, его жёлтые одежды безвозвратно испорчены, он улыбается ей, ободряюще и немного устало, его голос мягок, несмотря на то, каким жестоким и безразличным она слышала его всего минуту назад: — Отдохни, шимэй, — она старается не смотреть ни на что, кроме его глаз, полных сочувствия к ней, некого покровительства, которое раньше бы заставило её насмехаться над ним; она больше не думает, что сможет когда-либо сделать это вновь; — тебе необязательно быть здесь, если не хочешь. Это разрешение уйти, которое она так жаждет. Она остаётся. Шан Цинхуа вновь улыбается ей, качая головой, прежде чем вырвет шпиону Хуанхуа глаз.)