Му Цинфан

Му Цинфан никогда не хотел быть врачом. Му Цинфан не мог сказать, что ненавидел свою работу. Это просто никогда не было его выбором: или врачевание, или смерть. Его тело не было создано для того, чтобы не отдавать свою ци, свою энергию, для других; иначе, избыток просто бы выжег его заживо. Это была ошибка; он — был ошибкой. Он не знает, чем бы он хотел заниматься, слишком рано лишённый права выбора, чтобы действительно иметь время подумать над этим, кроме того, что хотел бы иметь свободу Лю Цинге в передвижении, в таланте Вэй Цинвэя подружится с любым человеком, которого он встречает, и в навыках Шэнь Цинцю в искусстве. Му Цинфан думает, что хотел бы рисовать людей; в их эмоциях, движениях и счастье; возможно, потому что сам давно перестал понимать, где он настоящий, а где вежливость. Шизунь хорошо воспитал его, он знает, как быть профессионалом в любой ситуации, даже если никогда не хотел заниматься этим. И он благодарен своему шизуню, тот был добрым человеком, тем, кто действительно хотел помогать людям, а не потому что это был его долг. Но сейчас у него нет времени даже на такие мысли; не тогда, когда их секта в кризисе. Будучи седьмым пиком, Цянь Цао был ровно посередине, между его проблемными шисюнами с шицзе, и его скользкими шиди с шимэй. И у него, как их врача, есть обязанности. У него есть обязательства, если не перед ними, то перед своим шизунем. Хотя это давно не так безлично; Му Цинфан — просто грязный лжец сам себе; он полюбил многих из своих братьев и сестёр по секте. Тогда Нин-шиди стучался в его оконную раму, пугая его до ранней седины, каждый чёртов раз; всегда самый спокойный, сочувствующий и знающий большинство, если не все, секретов их секты. В том числе и те, о которых никто из них никогда не говорил (в этом он похож на Шан-шисюна; интересно, знал ли Нин-шиди и секреты их общего шисюна). Нин Цинцин умел слушать, и он был незаменим в этом; Му Цинфан не думает, что его сердце перестанет болеть из-за потери любого из них. Наверное, если бы у него действительно был хоть один день выбора в своей жизни, если бы его действительно спросил кто-то хоть раз, он бы хотел работу Чжан-шиди, хотя и без такого бесконечно наплевательского отношения к собственной безопасности. Му Цинфан будет самым щепетильным человеком на свете, если это сохранит им обоим конечности. Но, опять же, Чжан-шиди был первым с кем он познакомился вне своего пика, потому что шизунь сказал, что это те связи, которые ему нужны; Цзуй Сянь может торговать алкоголем через Ань Дин, и быть абсолютным специалистом в том, как не посадить свою печень, но они также выращивали опасные и редкие травы, которые можно использовать в медицине; не говоря уже о том, что изначально, несколько сотен лет назад, когда Цзуй Сянь ещё не решил создавать алкоголь, это был пик алхимии (это всё ещё пик алхимии, и иногда они все забывают, что Чжан-шиди настоящее дарование, гений, рожденный раз в несколько сотен лет, даже если по нему этого совершенно не скажешь; особенно сейчас, когда он, наконец, отказался от алкоголя, и вместо этого они увидели воистину переполненного энергией мужчину; настолько, что Му Цинфану кажется, что у них теперь два лорда пика Ань Дин по интенсивности того, где, когда и как успеет побывать каждый из них за то время, что обычный человек выпьет чашку чая; только, если Шан-шисюн приносил и приносит пользу, то Чжан-шиди исключительно травмы и проблемы с глупой улыбкой и словами, что всё так и было задумано.) Затем Му Цинфан познакомился в равной степени с Тан-шиди, пиком ниже своего, и Лю-шисюном, выше своего, что первый, что второй были старше его, но шизунь сказал, что иерархия важна, и что он должен придерживаться её, и уметь обходить, когда речь идёт о пациентах, подобных Лю Цинге (ему стоило настоять на том, чтобы Лю-шисюн остался в секте; у него была травма с последней экспедиции, которая заживала не слишком хорошо, он мог настоять на этом; он должен был настоять на этом). Му Цинфан не думает, что мог когда-либо совладать с характером Лю-шисюна, а теперь никогда и не придётся, верно? Проклятие. Как он должен принимать тот факт, что люди, которых он обещал шизуню лечить, поддерживать и присматривать, как их врач, как их брат, мертвы? Что он должен делать? Что он мог сделать? Где он ошибся? Чжанмэнь-шисюн — Юэ Цинъюань; и разве это не странно, что ему теперь нужно уточнять нечто подобное? — сказал бы на это нечто книжное, нечто мудрое, подходящее для лидера секты; он бы сказал: нельзя предугадать судьбу; он бы напомнил: один человек не может быть ответственным за всех; он бы призвал: ты сделал всё, что мог, шиди. Нечто столь схожее с его шизунем, когда он ошибался, ошибался и ошибался, не в состоянии выполнить одну чёртову работу, которая у него есть. Тогда Шан Цинхуа скажет ему: — Я не знаю, — на тот же вопрос, который он бы мог задать Юэ Цинъюаню, честно и просто, без глубокой мысли, которые правдивы, но никогда неутешительны; у его шисюна тёмные круги под глазами, более глубокие, чем раньше, и бледная сухая кожа; его кабинет в Ань Дин стал еще более удушающим, чем раньше, — я недавно выяснил, что, на самом деле, ничего не знаю. И, более того, я не думаю, что кто-либо знает, — Шан Цинхуа усмехается, и это не слишком хороший смех; прошло четыре месяца с тех пор, как они остались одни. — Тогда… как нам это исправить? — спрашивает он, как будто он снова мальчик шести лет, который не понимает почему его собственное тело желает ему смерти; потому что Му Цинфан не может представить, чтобы продолжал движение, как ни в чём не бывало, что секта продолжит жизнь, будто ничего не случилось; три месяца назад они устроили им церемонию прощания. Его шизунь бы ободряюще улыбнулся и рассказал бы о несправедливости мира; Лю-шисюн определенно бы попытался сразиться с проблемой, а Нин-шиди трёхсмысленно бы намекал на чью-то безвременную кончину; чжанмэнь-шисюн бы пообещал, что найдёт решение, а Шэнь-шисюн бы презрительно хмыкнул, как это всегда бывает, когда Юэ Цинъюань упоминает что-то об обещаниях или клятвах. Шан Цинхуа — не один из них. — Никак. Шан Цинхуа — жесток и прямолинеен, когда не сгибается от нервозности, а полон неподдельной мучительной усталости. — Мы не можем вернуть мёртвых, и мы не будем пытаться повернуть время вспять; мы не боги, и мы не те, кому благоволит удача; мы — заложники ситуации и положений, к которым никто из нас не готов, и не знает, что с ними делать. Шан Цинхуа — беспощаден в истине, как никто и никогда. — Но… — и его шисюн вздыхает, выпрямляясь из своего согнутого положения, Му Цинфан слышит, как хрустят чужие кости и ему хочется осторожно промассировать чужую спину, чтобы это не переросло во что-то более серьёзное; чужое лицо мягкое и открытое, — я думаю, единственное, что мы можем сделать — это вылечить то, что осталось, — Шан Цинхуа слегка усмехается, ничего общего с тем громким и беспокойным смехом, который он слышал ранее в годах их знакомства. — Понимаешь меня, шиди? Му Цинфан — врач; конечно, он понимает. Лечение — это всегда долгий процесс.

(Когда на другом конце страны, в маленьком и отдаленном регионе, бушует хворь — он просит отправиться туда. Это то, с чем он привык иметь дело, это то, что он знает, это то, что знакомо ему и его долг, который возложил на его плечи шизунь много лет назад. Му Цинфан знает, что никто из них не покидал секту по-настоящему, но, как врач, он знает, что это должно случиться; они закрылись, они спрятались, и им пора срывать пластырь с раны. Лучше, если это будет сделано по уважительной и праведной причине, чем по политической; о последнем ему пришлось узнать больше, чем он когда-либо рассчитывал, будучи третьим лордом в секте; это утомительно настолько, что временами он может стоять только буквально за счёт Чжан-шиди и Сюэ-шимэй, которые подхватывают его под руки на Радужном Мосту, шиди говорит за них троих, а шимэй отмахивается от дурачеств с грацией придворной дамы. Это расслабляет, если он будет честен с собой; он думает, как бы их лица смотрелись на бумаге; они красивые в улыбках. Тогда чжанмэнь-шисюн спросит его: — Шиди, а ты хочешь туда поехать? — и в нём есть беспокойство, которое он ожидал услышать; их чжанмэнь-шисюн слишком волнуется о каждом из них; но то, на чём он сделал акцент… Ты хочешь? Какой хороший вопрос. Му Цинфан не помнит, чтобы ему кто-то задавал его так, и он улыбается, чувствуя тепло и уверенность. — Да. Он хочет сделать это ради секты, а не потому что должен.)