Ты еще слишком жива, и я не знаю, когда ты умрешь...

Я сжимал в кулаках диванные подушки, силясь не целовать ее. - Ты не сказала, позволяешь ли мне, - давясь воздухом, напомнил я. - Да, – еще тише прошептала она. Мне дали право, подарили свободу, и мне казалось, что я никогда не перестану ее целовать. Я смог оторваться от нее только спустя несколько часов. Мия потащила меня на кухню, доедать все то, что еще осталось от ужина. - Ты обещал мне показать страну, - неожиданно сказала она. - Куда хочешь поехать? – спросил я. – На Север в леса и горы, на Юг в субтропики, на Запад к озеру? Мия отложила вилку и подошла к телевизору. На экране мелькали названия городов – ANS показывал прогноз погоды на завтра, то есть уже на сегодня. - Сюда! – Мия наугад ткнула пальцев в экран. Прогноз показывал, что в Тер-Тере[1] завтра будет +24С. - Хорошо, что не Ханкенди[2], - только и мог сказать я. - Когда? – она оглянулась на мой голос. - Собирай вещи, - бросил я и стал собирать со стола тарелки. - Утром, - ответила Мия и, подойдя, обвила мою шею своими руками. Я не мог противостоять ее поцелуям. Утром мы решили дождаться, когда хоть немного спадет жара, и в итоге выехали в седьмом часу вечера. Мия сидела рядом и смотрела на море. Мы миновали узкие улочки Баилово, платные пляжи Шихово, впереди была дышащая первозданным зноем степь Гарадаха и Кази Магомеда. Только здесь можно было увидеть как по-настоящему наступает ночь. Открытое пространство делило землю под ногами на темную и светлую. Сумерки, шедшие с Востока, накрывали горячую потрескавшуюся почву пядь за пядью. Я всегда стеснялся своей любви к этой земле. Только кочевник может любить пустыню, и он никогда не сможет объяснить, за что он ее любит. Я тоже не мог объяснить, за что я люблю степь, но я точно знал, что она также прекрасна, как лес АлтыАгача, воды Гей Геля, горы Шемахи и побережье Баку. Это была моя страна, моя вся - до последнего камушка, песчинки, капельки. - Это прекрасно, - неожиданно для меня прошептала Мия. Я удивленно обернулся к ней. Нет, она не шутила и даже не говорила это просто из вежливости – она действительно восхищалась горячей, иссохшей, белой от проступающей соли землей, высохшей травой, колючками и горами вдали. Заметив мой взгляд, Мия смущенно спросила: - Что-то не так? - Я тюрок, - ответил я. – Мне судьбой предназначено любить степь, а ты-то что? - А я - часть тебя, - ответила она. Разве когда-либо я мог получить более исчерпывающий, более глубокий и правдивый ответ?   Я взял в руки мобильник и набрал номер Анара. - Слушаю и повинуюсь, - проговорил голос из трубки. - Провидение несет меня, как бы ты думал, куда? - Мия рядом? – уточнил Анар. - Ага! – подсказал я. - Тогда для только что пережитого изнасилования у тебя слишком ровный голос. - Заткнись! – беззлобно ругнулся я. – Мы едем в Тер-Тер. - Тебя же вроде демобилизовали? – пошутил Анар, но тут же осекся. Я ненавидел упоминания о своей службе в армии. - Сделай так, чтобы когда я туда приехал, мне было где приклонить голову, спину, ноги и все прочее. - Мия, - как можно громче прокричал в трубку Анар, - стукни ему, он назвал тебя «всем прочим»! Я отстранил трубку и, поморщившись, напомнил: - Ну сказал же - заткнись! - Ладно, - согласился Анар. – Как найду что-нибудь, перезвоню. Я дал отбой. Я знал, что Анар найдет нам место для ночлега, даже если сам за 360 км. от Тер-Тера. - Это ведь близко к фронту[3]? – спросила Мия. - Да, - ответил я. – Хочешь поехать в другое место? - Я была на войне, - усмехнулась Мия. – Ночные перестрелки меня вряд ли даже разбудят. - Хоть раз увидеть бы, как ты спишь, - размечтался я. - Во сне я болтаю, - то ли всерьез, то ли шутя, ответила она. – Еще взболтну чего лишнего. - Например, что я лучшее в твоей жизни? – предположил я. - Например, - согласилась она. – Ты ведь зазнайка, не дай Боже хоть раз показать тебе, что ты что-то значишь. Я усмехнулся: может я и был таким с другими, но только не с ней. - Хочешь проверить? – предложил я. - Не рискну, - ответила она. – Тормози, я сменю тебя. Я не чувствовал усталости до тех пор, пока не сел на пассажирское сидение. Едва моя голова коснулась спинки кресла, как я провалился в сон. Меня разбудил ее смех. Мы стояли у обочины, и нашу машину атаковала стая гусей. - Какого черта? – потянулся я. – Ночь на дворе, какой дурак их домой не загнал? - Я остановилась купить воды, - давясь от смеха, объяснила Мия. - А когда вернулась, едва смогла попасть внутрь. Эти спасатели Рима решили взять нас в плен. - Где мы? – разминая затекшие плечи, спросил я. - Судя по указателю, въезжаем в Евлах, - ответила она. - Ты был так любезен, что уснул прежде, чем сказать мне куда ехать. От этой фразы я тут же проснулся. - И как ты нашла дорогу? – спросил я. - Убила баланс твоего мобильника на разговор с Анаром, изучила все указатели и, наконец, села на хвост автобусу Bakı-Tər-Tər. Кстати, автобус стоит перед тобой. Мия ласково посмотрела на меня и произнесла: - Извини, что разбудила. Я снял ее руку с руля и, притянув к себе, поцеловал запястье. - Это лучшее мое пробуждение, - отметил я. Звук мотора известил нас о том, что Bakı-Tər-Tər собирался продолжить путь. - Тебя сменить? – спросил я. - Нет, - отнимая руку из моих ладоней и давя на клаксон, разгоняя гусей, ответила она. – Я привыкла. Мия протянула мне мой мобильник. - Анар нашел нам место для ночлега, адрес послал SMS-кой, - пояснила она. Я пробежался глазами по экрану, читая название незнакомой улицы. - Найдем, - ободрил ее я. Когда я был тут в первый и последний раз, улицы не имели названий. Мы были единственными, кто шел в сторону города, а нам навстречу ехали в машинах и шли пешком беженцы. Война выгоняла их из домов. Мы въехали в город в первом часу ночи. Тер-Тер встретил нас огнями фонарей вдоль моста, светящимися искусственными пальмами и прочей иллюминации. - Лас-Вегас… - констатировал я. Мия открыла рот, будто хотела поддержать или возразить, но передумала. Ей, наверное, не хотелось, чтобы я понял, что она там была… а может мне это просто показалось? Сонная хозяйка, всем своим видом выражавшая невероятно ничтожную радость по поводу нашего прибытия, указала нам на домик в глубине сада, передала ключи и сообщила, что новое постельное белье и полотенца в шкафу, на столе бутылка минеральной воды, хлеб, сыр, фрукты, в комнате есть электроплитка и чайник, а, если мы хотим искупаться, то баня в другом конце сада. Нас с Мией хватило лишь на совместный душ. Когда мы ввалились в домик, все, на что я был способен – это плюхнуться в кровать и тут же провалиться в мягкую пучину перины. - Они не щадят спины, - закрывая глаза, проговорил я. Мия осторожно присела на край, но тоже провалилась вглубь постели. - М-да, - вздохнула она. – Очень далеко от ортопедического матраца. Сотню лет уже не спала в нормальной постели. - Это нормальная? – притягивая ее к себе, удивился я. - Эта?.. - потянула Мия. – Думаю, время покажет. И не дай Боже, ты спросишь, хватит ли мне 30 секунд. - Я не успею, - рассмеялся я. - А причем тут ты? – удобнее устраивая свою голову у меня на животе, спросила она. В ответ я не больно хлопнул открытой ладонью ей по лбу. - Ладно-ладно, - поспешно согласилась она. – Ты причем! Она перекатилась на живот и нависла надо мной. - Кажется, в постеле горошина, - рассмеялась Мия. - Это вовсе не горошина, - ответил я, целуя ее. Я проснулся в десятом часу утра, но Мии рядом уже не было. - Куда ж ты даже тут умудрилась деться? – вслух удивился я. Натянув на себя брюки и майку, я перекинул через плечо полотенце и отправился в ванную. По дороге мне надо было пройти мимо хозяйского дома, перед входом в который стоял стол с накрытым завтраком. Все члены хозяйской семьи женского пола, начиная от нашей вчерашней знакомой, заканчивая девчонкой, которая только училась ходить, собрались вокруг стола. И каково же было мое удивление, когда я услышал оттуда знакомый голом. Мия сидела во главе и, бурно жестикулируя, что-то им объясняла. Я прислушался, она совершенно свободно изъяснялась с ними по-турецки[4]. Увидев меня, Мия поспешно поблагодарила их за завтрак и присоединилась ко мне, и мы вместе пошли к бане. - И как ты успела втереться в доверие? – обнимая ее за плечи, спросил я. - Встала утром пораньше, - объяснила Мия, - и пока ты дрых, помогла им. У них столько дел, ведь скоро тут будет свадьба. Мия на секунду замолчала, а потом добавила – Кстати, нас пригласили. - Нас? – с подозрением в голосе переспросил я, - или тебя? - Ты видишь в этом разницу? – склонив голову на бок, спросила она. Я промолчал, поправляя сползающее полотенце. - Расскажи мне о том, как это тут происходит, - забирая полотенце из моих рук, попросила она. - А кто женится? – наклоняясь над умывальником, спросил ее я. - Дочь Сакины-халы выходит замуж. - Кого? – поперхнувшись, спросил я. - Ну дочь нашей хозяйки, - пояснила Мия. – Та, что в красной кофте. Меня сегодня звали на что-то вроде девичника. - Хınayaxtı что ли? – уточнил я. - Не знаю, - подавая мне полотенце, ответила Мия. – А что это? - Ну это когда все окрестные девушки собираются и рисуют себе на руках и ногах некое безобразие, которое считается красивым. - Чем рисуют? – разглядывая свое отражение в зеркало над умывальником, спросила Мия. - Хной, конечно, - обнимая ее сзади и глядя на то, как мы смотримся вместе, ответил я. – На то и Хınayaxtı. - Что дальше? – уточнила Мия. - В каждом районе по-разному, - ответил я. – Обычно дальше наступает день свадьбы, когда за невестой приезжаю в дом ее родителей. Там ее трижды водят вокруг керосиновой лампы, потом младший брат или какой-либо другой юный парень из родственников жениха повязывает ей на талию красную ленту. Дважды он просто делает вид, что завязывает, а третий – уже делает узел. И с этой красной лентой она будет всю свадьбу. - Зачем? – спросила Мия. - Изначально это было символом очага, а затем перешло во что-то типа свидетельства непорочности невесты. Завязывая ленту, он произносит стих, в котором желаем невесте семерых сыновей и одну дочь. - Несправедливо, - улыбнулась мне в зеркало Мия. – А что потом? - За невестой несут хончу – несколько корзин с подарками от дома жениха, зеркало – символ невинности и чистоты, две зажженные свечи, кажется, что-то вроде домашнего очага, и иногда головку сахара. Все это потом остается в ее новом доме. - Я слышала, что свадьбы бывают раздельными, - уточнила Мия. - Ну в городе этого уже давно никто не придерживается, - ответил я. – Раньше свадьбы делились на женскую и мужскую. На свадьбу невесты собирались только женщины, даже музыканты были женщинами. А на свадьбу жениха – только мужчины. Сейчас разделение на женскую и мужскую достаточно условное: на ее свадьбу приходят ее родные и близкие, включая мужчин, на его – его знакомые, включая женщин. Некоторые вообще делают одну свадьбу на двоих и все. Я замолчал, но Мии явно понравилась новая тема для разговора. - А что потом? - она продолжала свой допрос. - После мужской свадьбы невесту забирают в дом жениха, на пороге которого ее ждут кувшин с водой и тарелка. Она должна перевернуть кувшин и, наступив на тарелку, разбить ее. - Зачем? – оглянувшись на меня, спросила Мия. - Спроси что-нибудь полегче, - попросил я. – Вроде бы на счастье. - А потом? - Ты что тут замуж собралась? - разворачивая Мию к себе лицом, спросил я. – Скажи честно, эти фурии тебя сосватали? - Просто интересно, - ответила она. - Ты откуда турецкий знаешь? – спросил ее я. - Тебе о нем рассказать? – ехидно улыбнулась она. Я сдался. - Дальше первая брачная ночь, - ответил я. – В некоторых районах на утро к невесте приходит женская родня жениха, чтобы убедиться, что все прошло нормально. - То есть убедиться в ее невинности? – догадалась Мия. - Это уже атавизм, - ответил я. – Даже не знаю, у кого из моих знакомых такое было. - И все? – спросила Мия. - Иногда после этого в дом матери невесты отправляют подарки за то, что она смогла родить и воспитать достойную дочь. Мы с Мией стояли друг против друга, и я крепко держал ее за плечи. Она смотрела на меня немигающим взглядом, когда я потянулся к ней, чтобы поцеловать. Ее вопрос заставил меня застыть на месте. - У тебя тоже будет такая свадьба? Почему она спросила меня об этом? Было ли ей больно думать о том, что я буду с другой, или это было праздное любопытство? Интересовалась ли она свадебными традициями, просто утоляя свою жажду познаний, или, закрывая глаза и думая обо мне, ей нужно было во всех подробностях видеть то, как именно я навсегда перестану быть ее? Мия, если ты меня слышишь, знай, что пока этого не случилось. Я не зарекаюсь навсегда, но ты еще слишком жива в моем сердце и я не знаю, когда ты в нем умрешь и умрешь ли вообще. А я не хочу делать из кого-то вторую Лалу. Я молчал, глядя ей в глаза. Мне нечего было ей ответить. - Где ты был ранен? – вдруг спросила меня Мия. Почему она так резко сменила тему? Как узнала о моем ранении, если у меня практически не осталось шрама? Почему спросила об этом? - Здесь, - ответил я. - Совсем рядом. - Почему ты не хочешь говорить об этом? - не сводя с меня глаз, продолжала спрашивать Мия. - Потому что каждое упоминание о войне – это попытка воскресить ее, пусть даже в воспоминаниях. Я ушел на нее добровольно и вернулся тогда, когда уже можно было вернуться. Я ее прожил и она мое прошлое, но я никого больше не хочу пускать в это. Иногда мне кажется, что каждое слово, сказанное о войне, живет своей отдельной жизнью. Ты едва успеваешь его произнести, а оно уже отделяется от тебя и перестает тебе подчиняться. А потом все эти слова превращаются в сгусток энергии, который порождает новые воины. Поэтому я никогда не говорю о ней, не хочу стать причиной новой. - Хозяйка сказала, что вчера ночью тебя видел ее племянник, - призначалась она. - Он был здесь, в саду, когда мы ходили в душ. Он сказал, что ты напоминаешь ему того парня, что помог ему выбраться отсюда. Она же и сказал мне, что ее племянник потом узнавал про этого парня, но ему сказали, что он был ранен. - Черт! - ругнулся я. Я отвернулся от Мии и сделал шаг из ванной. - Я сказала ей, что он, наверное, ошибся. Голос Мии догнал меня на пороге, и я, не оглядываясь, замер. Она подошла ко мне и положила свои мягкие ладошки мне на плечи. - Я знала, что ты не захочешь говорить об этом, поэтому и соврала ей. А ее племянник уехал в столицу и вернется не раньше, чем через неделю. - Ты уверена? - прохрипел я. - Она очень сокрушалась, что он не сможет быть на свадьбе, - ответила Мия. - К тому времени, когда он вернется, нас тут уже не будет. Я вышел в сад и направился в сторону нашего домика. Мия пошла за мной. Я вошел в комнату и сел на кровать, а она присела рядом. - Ты хочешь посмотреть? – спросил ее я. Мия даже не задала вопрос, о чем я. Она понимала меня без объяснений. - Ты ведь этого не хочешь, - ответила она. - Идем, - ответил я и вышел из домика. Мы остановили машину на окраине села и вошли в него пешком. «Şirkətinişçiləri…[5]», - услышал я вслед предположения о причине нашего визита. - Какой компании? – переспросил меня Мия. - Обычно тут так называют сотрудников ANAMA[6], - объяснил ей я. Мы прошли по так называемой центральной улице, пока не дошли до домика, перед воротами которого была сколочена узкая скамейка, на которой сидел пожилой мужчина. - Salam Ağsakkal[7], - поздоровался я. – Olar sənnən bir yerdə oturum[8]? - Olar[9], - отодвигаясь к краю скамейки, ответил он. – Niyə olmaz[10]? Я сел поближе к нему, Мия пристроилась на другом краю. - ANAMA- dansınız[11]? – глядя на нас, спросил он. - Yox[12], - ответил я. - Biz Bakidan qəlmişik[13]. - Bura[14]? – удивился он. - Nə uçun[15]? - Bu kənddə məni yaralayıblar[16], - ответил я. - Burda da dostumu oldürübdülər. Qəlmişəm, keçmişinin qözlərinə baxım[17]. - Olmaz, oğlum[18], - глядя в даль, вздохнул он. - Orda heçnə yoxdur. Boş şeydir[19]. А потом, немного помолчав, добавил: - Keçmiş – kecdi, olanoldu[20]. Он снова замолчал, и я оглянулся на Мию. Глядя на ее задумчивый вид, я понял, что переводить наш разговор ей не нужно. - Bəs indi vəziyyət necədir[21]? – глядя на пыль у себя под ногам, спросил я. - Muharibə qurtarmadı[22], - ответил мне он. - Necə olacaq? Köpək oğulları nəişə əkmişdilər, indi isə onu yığırlar və yandırırlar. Külək bu tərəfə oldu, üç qün mavi qoyləri qörsənmədi. Yazığ heyvanlar cölə çıxmadırlar. Adamlardaevdə oturmuşdular. Özümilkdəfə buqün çıxmışam[23]. Старик указал нам рукой в сторону, где стояли армянские части и замолчал. Мы сидели в тишине, наверное, с полчаса, потом я попрощался, и мы с Мией вернулись в машину. У машины нас ждали несколько деревенских мальчишек лет 7-8. Мия присела на корточки и попыталась с ними заговорить, но они, стесняясь, отступили назад. Тогда она порылась в карманах и вытащила оттуда пачку купленных в дорогу леденцов. Она протянула их им, но подойти к ней решился лишь один. На удивление, он казался меньше всех остальных, но почему-то самым смелым. Под мышкой у него торчала книжка. Мия попросила его дать ее ей. Я стоял у машины, оперевшись о капот, и не вмешивался. Турецкий Мии тут уже никого не смущал. Парнишка взял пачку леденцов и протянул ей книжку. Мия повертела ее в руках и пролистала. Открыв последнюю страницу, она на мгновение замерла, а потом подошла ко мне и протянула мне распахнутую книгу. На развороте было стихотворение. Подпись под ним гласила о том, что его автор – ученик второго класса одной из школ Тер-Терского района. Внушительных размеров стишок призывал ребят ни в коем случае не подходить к минам и с детской безжалостностью рассказывал, что станет с тем, кто нарушит этот запрет. Я захлопнул книгу, на обложке «красовалось» лаконичное название «Mina»[24]. Я еще раз пролистал страницы, на которых одна за другой сменялись фотографии саперов, различных мин и другие подобные картинки. Затем я отдал книгу Мии, и она вернула ее ребенку. В полнейшей тишине, не нарушаемой даже сельской ребятней, мы сели в машину. Деревенские детишки провожали нас долгими взглядами. Мия сидела непривычно поникшая. - Когда я был здесь в последний раз, - я, наконец, нарушил молчание, - здесь все было по-другому. Жизнь берет свое. - Это когда-нибудь кончится? Она спрашивала меня так, будто я мог дать ей ответ, назвать точную дату. - Когда-нибудь кончится, - ответил я. – Я в это верю, иначе бы ни в чем этом не было смысла. - Как звали твоего друга, который тут погиб? – спросила Мия. - Рашад, - ответил я. - Мы всегда держались втроем – Рашад, Маил и я. Рашад погиб тут, Маил после дембеля уехал из страны, а я остался. Я немного помолчал, а потом добавил: - Сейчас, когда Маил приезжает домой к отцу, мы с ним никогда не видимся. Через общих знакомых я узнаю все новости о нем, а он обо мне. Но мы никогда не видимся. Потому что мы познакомились на войне и нам нечего вспоминать, кроме нее и Рашада. А вместе с Рашадом мы похоронили и войну. Она была первым и единственным человеком, с которым я говорил об этом. Раньше я думал, что никогда и никому это не расскажу, а все старались не бередить прошлое и не задавали вопросов. И вот теперь, когда спрашивала Мия, спрашивала, несмотря на то, что знала - я не хочу об этом говорить, я вдруг осознал, что мне уже давно стоило все это рассказать. Рассказать хоть кому-то, лишь бы это не жило липким, густым комком внутри меня. Рассказать под воду, как страшный сон[25]. Рассказать могиле Рашада в Шехидлер Хиябаны[26]. Рассказать самому себе. Мне нужно было отпустить себя. Мы вернулись в город часам к трем. Мия тут же отправилась к хозяйке, уточнить сможет ли она купить у нее готовой еды для нас. Уйдя минут на пять, Мия не появлялась почти час. Когда она, наконец, вернулась, я лежал на кровати, уперевшись глазами в одну точку на потолке. Я ни о чем ее не спрашивал, но она начала рассказывать сама. - Они там купили кучу персиков. Пришлось помочь нарезать их для варенья. Мия говорила, чтобы хоть как-то расшевелить меня, но мне было все равно. - В результате чего мы получили полкастрюли долмы и банку гатыка, - продолжала она, ставя кастрюлю на стол. Потом она оглянулась на меня и извиняющимся тоном созналась: - Боюсь, я забыла про тарелки… Вилки взяла, а тарелки забыла. Она ждала моего ответа, но я молчал. - Обратно возвращаться мне не хочется, - продолжила она. – А то там еще баклажаны для засолки принесли. Не против, если поедим из кастрюли? Я продолжал молчать. - Прекрати! – неожиданно громко прикрикнула на меня Мия. Она подошла ко мне и, потянув за руку, заставила встать. Потом Мия обняла меня. Я даже не пошевелился, чтобы ответить ей тем же. Она обнимала меня все сильнее и сильнее. Ее ногти впивались мне в спину, пока мне, наконец, не стало больно. И тут же, словно очнувшись, я сам обнял ее. В итоге ели мы уже спустя час и уже изрядно остывшую долму. А потом Мию позвали на хınayaxtı. - Ты пойдешь со мной? - надевая на себя невообразимо длинную юбку, спросила она. Только сейчас я заметил, как сильно изменился ее гардероб с приездом сюда. Мия имела невероятную способность мимикрировать. Всего за один день она сумела расположить к себе нашу хозяйку и всех здешних женщин, она тут же приспособилась к местным традициям в одежде и ни разу не сделала ничего, чтобы могло бы хоть как-то выделить ее из ряда всех здешних девушек. - Мне нельзя, - улыбаясь, ответил я. – Это же девичник. - Я буду скучать, - подходя ко мне ближе и беря за лицо, проговорила Мия. – Очень. Она нагнулась и легонько поцеловала меня в нос. - Щекотно, - поморщился я. Чей-то девичий голос позвал ее с улицы - Qeliyorum[27], - ответила она и вышла. Мия вернулась буквально через пятнадцать минут. - Они просто мажут руки хной, а я ведь знаю, как можно делать красивые узоры, - с порога выпалила она. - И что ты хочешь? – вынимая из ушей наушники Ipod-а, спросил я. - Я ведь сто раз видела, как на работе, стоит тебе только увидеть перед собой чистый лист бумаги, как ты тут же рисуешь на них красивые восточные узоры, - садясь на кровать рядом со мной, ответила она. - Мия, нет! – взмолился я. - Ну, пожалуйста, - словно ребенок, заклянчила она. – Я совсем не умею рисовать, а мне так хочется, чтобы все было красиво. Пожа-а-алуйста! - В машине есть простой карандаш, - сдался я. Мия тут же вскочила с места и примчалась ко мне через минуту, протягивая карандаш. Я взял ее ладонь в руки и аккуратно, стараясь не оцарапать, нарисовал ей на тыльной стороне буту[28], потом обвел ее еще раз, вставил в буту стилизованный цветок, нарисовал по периметру буты точки и стилизованные запятые. Стоило мне только отпустить ее руку, как Мия тут же сорвалась с места и побежала в хозяйский дом. Она вернулась еще через пятнадцать минут – теперь по контурам моего рисунка у нее на ладони сох слой хны. - Им понравилось, - проговорила она. – Они хотят такой же. - Я никогда не пробовал повторить один и тот же рисунок, - попытался оправдаться я. - Не важно, - ответила она и, взяв меня за руку чистой ладонью, потянула к выходу. - Им нравится сама идея. - Ты с ума сошла? – уперся я. – Это девичник. Мне туда нельзя. - Они сказали, что ты будешь Аршин малчи[29], - рассмеялась Мия и потянула меня за собой. Мы возвращались домой на следующий день. Я снова ехал по своей стране. Почти треть пути нам пришлось совершить по грунтовкам и кое-как залитым бетоном дорогам. А рядом кипела работа – страна строила новые и реконструировала старые дороги. Когда нам позволяли проехать небольшие отрезки дороги по уже отремонтированным трассам, я думал о том, что это - моя Родина; Что ради этой страны, строящей дороги, прокладывающей новые коммуникации, выигрывающей соревнования и выезжающей на гастроли и выставки погиб Рашад, был ранен я и не вспоминает о войне Маил. Ради этой страны взрослые будут писать книги для детей, о том, что нельзя приближаться к минам и надо сделать все, чтобы жить. Ради этой страны будут выходить замуж девушки и жениться юноши. Ради нее будут рождаться и расти дети. Ради нее, и она этого достойна. Мы въехали в Баку во втором часу дня. Я привез Мию к дому, а сам решил, что мне стоит появиться на работе. - Я заеду в офис, - подъезжая к дому, проговорил я. - Без проблем, - ответил она. Я притормозил и вышел, помогая ей открыть дверцу. На улице бушевал привычный бакинский хазри. - Вытащи мой жакет, - подходя к дверям и нажимая на кнопки кодового замка, попросила она. – Он на самом верху сумки в багажнике. Я открыл багажник, расстегнул молнию на ее спортивной сумке и вытащил жакет. Порыв ветра залетел в раскрытый багажник, выдувая из сумки клочки бумаги. Я замер. - Что с тобой? – спросила Мия, и я, захлопнув дверцу, молча передал ей жакет. Она тут же надела его и оглянувшись на меня, повторила: - Что с тобой? Ты вдруг побледнел. - Сколькоцифр ты вытянешь на этот раз? – отойдя к калитке и оперевшись на нее, спросил ее я. Мия поежилась и, еще сильнее запахнув жакет, отвела взгляд. Она не хотела отвечать, а я не хотел давать ей шанс промолчать. Я был похож на смертельно больного, допытывающего у врача, сколько ему еще осталось. - Мия! – я требовал ответа. Видит Бог, я натерпелся. Я имел право на правду, и она это знала. Если бы у нее был хотя бы шанс на то, чтобы не ответить, она бы им воспользовалась. Но я был рядом, и она знала, что я не отпущу ее, пока она не скажет правду. - Три, - так и не подняв глаз, выдохнула она. - Сколько ты уже вытянула? Мой голос звучал ровно, но слова тяжелым грузом падали у ног и разбивались о землю, оставляя после себя воронки. Слова-снаряды, слова - тяжелее камней, слова – холоднее льда. - Два! – выдохнула она и впервые за это время посмотрела на меня. Я не стал спрашивать ее, когда она вытянет третью цифру. Это было уже слишком мучительно, слишком больно. Я хотел умолять ее остаться, упасть на колени и просить не оставлять меня. Я хотел клясться ей в том, что последую за ней тенью, которую она даже не будет замечать, что мне ничего не нужно, кроме как знать, что она рядом, что я умру без нее. Но я не сделал этого. Тогда мне еще казалось, что меня удерживала моя гордость. Теперь я знаю, меня удержала моя любовь. Любовь требовала свободы, свободы для Мии и ее решений. Любовь требовала от меня принять эту свободу, и я ее принимал. Это было тем, что Мия оставила мне навсегда. [1] Тер-Тер (Tər-Tər)- город на берегу одноименной реки. Административный центр Тер-Терского района. На момент написания рассказа – фактически прифронтовая зона. [2] Ханкенди – на момент написания произведения оккупированный армянскими войсками город в Нагорном Карабахе (Азербайджан). [3] Имеется в виду война за освобождение оккупированных территорий Нагорного Карабаха, являющегося территорией Азербайджана. На момент написания рассказа Тер-Тер (Tər-Tər)являлся одним из прифронтовых городов Азербайджана. В свое время город пострадал от обстрелов, однако на данный момент он полностью контролирует азербайджанкой стороной. [4] Турецкий язык является родственным азербайджанскому и зачастую люди, в совершенстве знающие эти языки общаются без переводчиков. [5] Работники компании [6] Организация, занимающаяся разминированием территорий [7] Ağsakkal (азерб.) – аксакал, уважительное обращение к пожилым мужчинам. [8] - Здравствуй, аксакал!… Можно присесть к тебе? (азерб.) [9] Можно (азерб.) [10] Почему же нельзя? (азерб.) [11] Вы из ANAMA? (азерб.) [12] Нет (азерб.) [13] Мы из Баку приехали (азерб.) [14] Сюда? (азерб.) [15] Зачем? Для чего? (азерб.) [16] В этом селе меня ранили (азерб.) [17] Здесь же убили друга. Я приехал посмотреть в глаза прошлому. (азерб.) [18] Нельзя, сынок (азерб.) [19] там ничего нет. Пустое (азерб.) [20] Что прошло – прошло, что было – случилось (азерб.) [21] А как здесь сейчас (вольный перевод) (азерб.) [22] Война не окончена (азерб.) [23] Как же будет? Сукины дети посадили коноплю, а теперь ее собрали и сожгли. Ветер в эту сторону дул, три дня голубого неба не видно было. Скотина в поле не выходила. Люди по домам сидели. Сам сегодня в первый раз вышел (азерб.) [24] мина (азерб.) [25] существует примета, по которой страшные сны нужно рассказывать текущей воде, которая должна унести с собой все страхи. [26] Место захоронения шехидов - воинов, погибших за освобождение Родины [27] Иду (турецкий) [28] Бута – национальный узор, по виду напоминающей половину манады [29] Аршин малчи – торговец, перед которым даже в период ношения паранджи в конце 19-начале 20 века женщины имели право открыть лицо.