Накануне малого Квинкватруса* или За шестнадцать дней до квинтильских календ**.

      Роджер грел в руке бокал со своим «любимым» бренди и делал вид, что внимает женщине, сидящей напротив. Он качнул бледно-янтарную жидкость и вдохнул аромат наполненный запахами табака с нотками шоколада, а про себя хмыкнул – «любимый» – очередной обман. Он предпочитал совсем иные сорта, но вынужден пить этот – «Иовилейный» – предпочтенный кем-то иным. Традиция! И, как подозревал Роджер, отобран этот напиток был лишь за то, что некогда его разлили в бочки еще до Этернитаса в имении достославного герцога Фареса.       После общих замечаний о погоде и свежеиспечённой моде на кофий разговор привычно свернул на дорожную колею – о преодолении пути из графства, этом тихом уголке, в столицу. И ничего нового мужчина не ожидал услышать. Что поделать, Обелия – островная держава и при этом весьма гористая. А Ивонн боялась высоты и ее смертельно укачивало. Но она отваживалась посмеяться над своими слабостями – по крайней мере, перед ним. Долг и зов сердца. Вот те две причины что вновь и вновь заставляли ее преодолевать горы и море.       А потом она начнет рассказывать о своем любимом саде.       Что посадила. Что выросло. Что цветет.       Роджер обвёл взором Ивонн. Женщина перед ним все еще сохранила свою красоту, несмотря на то, что разменяла уже пятый десяток. Все еще стройный стан. Каштановые волосы так и не тронула седина. Лишь из уголков фамильных изумрудных глаз разбежались малозаметные морщинки.       Она родилась и выросла в прекрасную девушку у него на глазах. И когда-то он полагал связать с ней свою жизнь. Но тогда Старый Герцог решил иначе и их жизни разошлись.       Ивонн было домашним именем Ифтимы, но так давно уже вышло в свет и столь прочно подменило собой официальное, что наткнуться на последнее ныне можно было разве что в документах. Этим прозвищем – Тис – в память о своей отчизне наделила племянницу мать Роджера, уроженка Аталанте. Кстати, и его имя так же не было обелийским. Ну, или сейчас не считалось обелийским.       Давным-давно то, что сейчас называется империей Аталанте, было лишь гроздью северных провинций Обелии отпавших со смертью императора Кайлума. Собственно, вследствие этого факта отложившийся и короновавший себя герцогский род выбрал себе тронное имя Фонтьер.       Последовала затяжная война, возбудившая и вскормившая антагонистичность между империями, которая лишь слегка угасла со смертью Этернитаса – так разве что угли подернуло пеплом. Так что отголоски враждебности ощущались до сих пор.       А поскольку брак наследников герцогского дома Альфиусов изначально был делом чисто политическим. То в той ситуации он должен был нормализовать отношения государств. И отец Роджера, и он сам в разные времена обручались с аталантийскими аристократками. А Роджер к тому же направил своего наследника обучаться в Аталанту.       Так же Старый Герцог поступил и с Ивонн – ради процветания Дома ее выдали за племянника императрицы Эмброус. Обычный ход: первую сестру связать с одной партией, а вторую с другой и вовремя от одной из них отказаться. Как же он тогда возненавидел Герцога!       Они подчинились.       Но, в отличие от Роджера, Ивонн так и не нашла своего счастья. Она тщилась сохранить все что могла. Любую ниточку, что их связывала. И Роджер полагал, что это одна из причин, почему Ивонн так держится за это прозвище.

* * *

      Повествуя, Ивонн раскраснелась. Она безгласно, горлом посмеивалась, описывая те или иные моменты, много улыбалась, глаза женщины светились. Так свободно она позволяла себе вести разве что с ним. На публике – ледяная и язвительная. Супруга третьего сейчас в очереди на престолонаследие; конечно, если бы кто-то осмелился провести подобный расчет. Императоры Обелии находили, что только они могут знать – кто тут является преемником, а кто нет. Что, впрочем, никогда не мешало аристократии меряться близостью к правящей династии.       Из прически Ивонн выпал локон, и женщина время от времени убирала его за ушко. Роджер представил себе давешнюю Ивонн – босую и растрепанную. Нет, такой она никогда бы не предстала перед ним.       Роджер решился предпринять последнюю отчаянную попытку и, когда женщина примолкла, завершив свое повествование, спросил:       – Может быть всё-таки отпустить? Принцесса перед нами совершенно ни в чем не виновата.       Спина женщины выпрямилась, выказывая соответствие своим именам, причем обоим, глаза загорелись.       – Я согласна с тем, что Принцесса невинна, но эта проклятая кровь… – Роджер вновь перестал слушать Ивонн.       Кузина выросла в Обелии в особняке прабабки. О-о эта проклятая старуха Эстер! О трэлос стри'гла. Побери вороны эту правнучку Фареса и ее ненависть. Она отравила душу Ивонн.       Ситуация же менялась прямо на глазах – старые планы можно было смело выбрасывать в топку. А неумеренный аппетит нынче мог вызвать не изжогу, а привести к куда худшим последствиями.       Но Ивонн в некоторых вопросах совсем не способна проявить гибкость. Окно возможностей захлопнулось. Но на замечанье о том, что: «Фортуна повернулась». Она вполне спокойно могла утвердительно ответить: «Мы погибнем», – и пойти дальше по неверной тропе. Для Роджера это был неверный ответ.       Что было для него важно? Ирэн, дети, Дом – именно в такой последовательности.       «На что способна Ивонн, если позволить её действовать самостоятельно?» – стучался в виски мужчины вопрос.       Роджер поверхностно вздохнул.       А что если подтолкнуть ее идти по старой тропинке? Лишь намекнуть на ухудшение ситуации, но промолчать об изменившемся отношении детей к Принцессе?       А на дознание потом протолкнуть… того же Луция. И намекнуть ему, что важно расследовать дело добросовестно – «невзирая на лица». Тот такой же твердолобый. Он быстро выяснит, кто виноват и не остановится перед арестом. И, что замечательно, все в курсе – чья он креатура.       «Да, в наших рядах была «дрянная овца», но мы не будем ее выгораживать. Дом Альфиус ни при чём».       Ивонн выдаст его причастность? Нет! Никогда. Это же Ивонн.       Мысли ужасали. Но Роджер ожесточил свое сердце.

* * *

      Проводив кузину до кареты и дождавшись отправления, Роджер прошептал эпитафию:       – Холодного «моё» и черствого «твоё» она не знала.       Ивонн ходила, говорила, жила. Но в то же время была мертва. Роджер попрощался с ней.