6.

И преисподняя не так страшна, если есть с кем ее разделить. В ее присутствии моя унылая крепость уединения преобразилась до неузнаваемости. Грейс словно наполнила все мертвые вещи новым смыслом, хотя, по правде, не принесла с собой ничего, кроме беспорядка. Прежде я не потерпел бы подобного – разбросанных по полу одежды и упаковок от еды на вынос, смятого и пропитанного пó́том – и не только - постельного белья, неплотно задернутых штор. Но все это – свидетельства того, что между нами было. Обещание того, что еще будет. Я не могу заснуть, размышляя об этом и представляя себе нашу дальнейшую жизнь. Для начала, утро, когда Грейс не сбежит. И я не сбегу – логично, ведь это все-таки моя квартира. Мы встретим завтра, не страшась обличительного дневного света, не раскаиваясь за содеянное накануне. Нам не за что раскаиваться. Все было правильно. Теперь все действительно правильно. Зои Рид – как и моя кратковременная одержимость ей – была просто ошибкой, но важной, судьбоносной ошибкой, ведь именно она привела меня к Грейс. Я вижу в этом определенную закономерность. Грейс – героиня одной книги Зои, а я сошел со страниц другой. Она сотворила нас, слепила из мрака, и толкнула на встречу друг другу. Я должен быть благодарен Зои, но, скорее всего, мне придется ее убить. Убить нашего демиурга. Зои не захочет отпустить Грейс и так просто лишиться своей преданной фрейлины. Увы, ей придется смириться: отныне Грейс только моя. И если Зои вздумает с этим поспорить, то, что же… значит, так тому и быть. Ради Грейс я осмелюсь пойти на убийство. Я принесу ей голову низвергнутой богини в качестве подарка, в качестве символа преданности и любви. Любовь – вот подходящее слово. Вовсе не похоть. Конечно, нас с Грейс неистово влекло друг к другу с первой встречи (не будем вспоминать ее подробности). Так притягиваются два магнита, так река стремится впасть в океан, так слипаются в единую массу молекулы ртути. Пока разум еще строил бастионы отрицания, наши тела уже знали правду и не могли противиться этому притяжению. Я смотрю на Грейс в полумраке и ночные тени ей чертовски к лицу. Она и сама – порождение ночи. Моя Персефона. И я готов положить к ее ногам все свое подземное царство. Она слишком прекрасна. Куда прекраснее, чем мне казалось в начале. Наконец-то я могу получше ее рассмотреть, и упиться неспешным, медитативным созерцанием, пока она спит. От нежности тесно в груди и трудно дышать. Волосы разметаны по подушке, ресницы сомкнуты и бросают тени на щеки, маленький, красиво очерченный рот, приоткрыт. Угловатая линия челюсти и тонкая шея. Ключицы, как птичьи косточки, отмеченные узнаваемой родинкой. Я сдвигаю край одеяла вниз, чтобы освободить путь своему взгляду и дальше, и вижу ее аккуратную грудь. Соски розовые и невинные, и так и хочется к ним прикоснуться. Я прочерчиваю кончиками пальцев линию от ее подбородка и чуть сжимаю один из них. Наклоняюсь над ней и обхватываю его губами, ощущая, как он твердеет. Грейс глубоко погружена в сон. Ее дыхание тихое и размеренное. Она очень устала, изнуренная тяжелым днем и любовью, и, наверное, не проснется, даже если рядом разорвется снаряд. Вокруг нас лишь тишина – глубокая и уютная. И плотная тьма, благословляющая меня творить с Грейс все, что вздумается. При свете дня я испугался бы своих желаний, но сейчас они меня не страшат. Я не замышляю против Грейс чего-то дурного. Я лишь воспеваю ее красоту. Я продолжаю целовать и посасывать ее грудь, пробираясь пальцами ниже. Ее выпирающие тазовые косточки отчетливо прощупываются через тонкую, бархатистую кожу. Но особенно бархатистая и нежная она там – между ног. Ее клитор, как лепестки пиона, и заслуживает самого бережного отношения. Никогда больше неумеха Брэд к нему не притронется. Не посмеет дергать ее чувствительную плоть, словно струны своей ненаглядной гитары. Даже если Зои Рид не соврала – я сотру с тела Грейс память об этой унизительной связи. Она достойна большего. Ее тело создано для наслаждений, а не для грубых лапищ какого-то самовлюбленного говнюка. И оно отзывается, она отзывается. Между ног выделяется влага, хоть она еще спит. Я неспешно поглаживаю ее скользкие складки, прежде чем погрузить в нее пальцы. Ее ресницы трепещут, а из рта вырывается легкий выдох. Но Грейс не просыпается, даже когда я двигаю кистью быстрее – вытаскивая руку из нее и снова окуная в ее жаркие недра. Она пачкает простыни выделениями, и уже, без сомнения, готова принять что угодно. Мне не хочется отрываться, но нужно дотянуться до тумбочки и все-таки надеть резинку. Я готов приступиться своим помешательством на чистоте, но не безопасностью. Эта мера продиктована не брезгливостью, которую во мне вызывали случайные партнерши, ибо неизвестно, что они оставят тебе на память, бесследно исчезнув на утро. Грейс я доверяю. Исключительно – заботой о ней. Это слишком рискованно. Когда-нибудь потом, когда мы оба будем к этому готовы – к прекрасному будущему, общему дому на берегу красивого озера в месте, с менее мерзким климатом, мы единогласно решим завести детей. Но сейчас, учитывая, что я собираюсь овладеть Грейс без ее явного согласия – как и несогласия – это не самый красивый поступок по отношению к любимой женщине. Впрочем, вполне можно счесть ее мокрую киску за согласие. Как минимум, одна ее часть все-таки дала мне свое благословение. Я переворачиваю Грейс на бок и устраиваю ее так, чтобы одной рукой дотягиваться до ее груди, а другой пристроиться членом ко входу. Я придерживаю ее за бедро и чуть поднимаю его вверх, обеспечивая себе лучший доступ. И постепенно протискиваясь в ее тугую, нежную плоть, я испытываю такой же восторг, как в первый раз, когда мне посчастливилось ей обладать. Моя Грейс. Моя невинная и порочная королева пионов. Моя темная муза. Моя судьба. Я массирую ее грудь и наращиваю темп, вколачиваясь в нее все яростнее. От удовольствия путаются мысли. Не представляю, как я жил без этого и теперь, кажется, мне понадобится много времени, чтобы насытиться ей и восполнить недостаток Грейс в своей жизни. В своей крови. В своем мозгу, больше не способном быть рациональным. От любви слишком просто сойти с ума. И Грейс – одновременно и болезнь, и лекарство. Она напрягается и комкает в руках простыню. Я инстинктивно тянусь вверх, чтобы зажать ей рот, пресекая порыв закричать, но вместо этого просовываю в него пальцы. Грейс с готовностью обхватывает их губами и поглаживает языком. Она больше не спит, но не сопротивляется и не требует прекратить. Она идеальна. Она также безумна, как я, потому происходящее ее не смущает. – Потрогай себя, - шепчу я ей на ухо. Я зарываюсь лицом в ее волосы и вдыхаю их аромат – запах мерзких духов Зои выветрился. Теперь Грейс пахнет иначе. Пахнет, как чертов рай. Она кивает и послушно тянется себе между ног. Она судорожно трет пальцами свой клитор, периодически смещая руку ниже, чтобы ощутить, как в нее входит мой член. Кажется, это ее возбуждает. Она сдавленно стонет, продолжая посасывать мои пальцы. И все это толкает меня за край. Я застываю, глубоко погрузившись в нее и наслаждаюсь ощущением, как член пульсирует в ней, изливаясь в презерватив. Ничего, когда-нибудь я до краев наполню ее щелку. И она будет носить в своем теле моего сына или дочь. Кто-то же должен будет однажды услышать историю нашей любви. Без некоторых подробностей, конечно. Грейс дергается, откидывает голову и, выплюнув мою руку, в момент оргазма довольно ощутимо кусает меня за щеку. – Твою мать, - тяжело дыша, говорит она, - это было безумно. Но мне понравилось. Вот и славно. Любая другая женщина на ее месте пригрозила бы мне полицией или посоветовала отправиться на лечение в специфическое медицинское учреждение. Но с любой другой такое попросту невозможно. И не будет больше никаких других. Только она. Мне все равно неловко. В моменте гормоны задурманили мой разум, но наступило врем раскаяния. Я тороплюсь выйти из нее и избавиться от резинки. Я слышал достаточно страшилок о том, как, даже при наличии презерватива можно нарваться на неприятности. Нет, наши будущие дети – не неприятности. Но они должны быть желанными и запланированными. Грейс наблюдает за моей возней и выглядит так, будто сейчас то ли расплачется, то ли рассмеется. К счастью, второе. – Ты трахнул меня, пока я спала, - говорит она через смех, - но не забыл надеть гандон. Это потрясающе, Бен. Твоему ОКР нужно поставить памятник. Я не знаю, что на это ответить, но мне хочется с ней поспорить. Мне стоило бы сказать ей, чтобы она больше не употребляла всякие грубые, грязные словечки относительно наших с ней отношений. Я трахался с какими-то случайными женщинами просто потому, что не встретил ту самую. С ней мы занимаемся любовью. Пусть иногда выходит жестко или немного странно. – Если что, - продолжает Грейс, уже успокоившись, - могу предоставить тебе справку. Я регулярно проверяюсь. Лучше предоставь мне справку, что не спала с Брэдом – мрачно думаю я. – Дело не в этом, - откликаюсь я. – А в чем? – недоумевает она, но, подумав, кивает своим мыслям, - а… все хорошо. Я на таблетках. И я не стану уточнять на каких конкретно таблетках – антидепрессантах, нейролептиках, антипсихотиках или все-таки противозачаточных. Ей, пожалуй, не помешали бы все перечисленные. Как и мне. Но я забросил лечение, когда умер Люк. Наверное, стоило бы к нему вернуться. Грейс права – мое обсессивно-компульсивное расстройство и правда вырвалось из-под контроля, как и тревожность. Но рядом с ней они меня не беспокоят. Она – лекарство. – Ты точно не сердишься? – осторожно уточняю я, скривившись от выбранного слова. Оно совершенно не подходит для ситуации, когда кто-то воспользовался тобой без разрешения. Но я не смог придумать ничего лучше. – Я же твоя заложница, - напоминает Грейс, и я чрезмерно благодарен ей, что она не говорит «пленница», - полагаю, что в таком случае программа развлечений подразумевает что-то подобное. Шутница. Но мне нравится ее странное чувство юмора. В ней мне нравится все. И особенно - как она выглядит сейчас, пока сидит лохматая и голая на мокрой, разворошенной постели и зевает во весь рот. Грейс и не порывается прикрыть его ладонью. – У тебя есть что-нибудь попить? – спрашивает она, - раз уж ты все равно меня разбудил. – Попить или выпить? – Попить, - быстро говорит Грейс и хмурится. Она не хочет напоминаний, как пьяная валялась в сугробе, и остерегается услышать новую порцию нравоучений. Я ухожу на кухню, чтобы принести нам воды и стаканы, и впервые за очень долгое время мне хочется закурить. Я делаю это очень редко – меня раздражают запах и послевкусие от табака, но забавляет, как никотин воздействует на мозг. И пусть за кратковременной стимуляцией следует апатия и слабость, мысли становятся ясными, как никогда. Но я точно не буду делать этого сейчас. Я видел, Брэда курящим. Сигареты напомнят Грейс о нем, а я хочу изжить его призрак. Даже если Зои Рид все придумала, чтобы опорочить мою избранницу. Грейс жадно хлещет воду, капли стекают по ее подбородку и капают на обнаженную грудь. Меня так и подмывает слизнуть их, но я догадываюсь, что это закончится еще одним раундом, к которому никто из нас пока еще не готов. Она вытирает лицо одеялом. И, наверное, мне стоило бы озаботиться тем, чтобы избавить Грейс от ее манер дикарки, но в ней прекрасны даже они. – А ты… - она чуть запинается, - сам на чем-нибудь играешь? Меня настораживает этот вопрос, будто она тоже вспоминала про Брэда. Нет. Прекрати, ревнивый придурок. Когда-то очень давно я играл на бас-гитаре и мечтал, что однажды отец возьмет меня в свою группу. С его смертью музыка для меня закончилась, а, уезжая из Калифорнии, мы с Люком продали не только богатую коллекцию инструментов отца, к многим из которых в свое время притрагивались легендарные музыканты вроде Эрика Клэптона или Джимми Хендрикса, но и мой бас. Это огромная куча денег и она до сих пор лежит на счету. Я мог бы вообще никогда не работать, но не представляю, как сидеть без дела и быть просто богатым бездельником. Прознай о моем истинном финансовом положении какая-нибудь корыстная женщина из тех, что сбегали от меня на утро – осталась хотя бы из меркантильных соображений. Но это мерзко. И я не собираюсь посвящать в это Грейс и тащить сюда своих призраков. Не сомневаюсь, что и у нее их целая куча. Нам куда лучше вдвоем, все эти мертвецы между нами будут лишними. – Мне больше нравится саунд-дизайн, - отмахиваюсь я, но, мне мерещится разочарование в ее глазах, и я сдаюсь, - ладно. Есть кое-что. Я натягиваю трусы, потому что мне неловко под ее пристальным взглядом, и заглядываю в шкаф. Кофр лежит в самом низу, и, кажется, даже слегка покрылся пылью. Не знаю, как я это допустил. Должно быть, очень долго туда не заглядывал. Я и правда достаю его очень редко, даже реже, чем курю. Я расправляю одеяло, чтобы разложить его на нем и подтягиваю к кровати удлинитель. Чтобы Грейс не ждала увидеть, то точно не это. Я маню ее к себе поближе, сажусь позади нее и водружаю ей на голову старые, тяжелые наушники. Лампочки на панели отбрасывают на наши лица зловещие отблески. Но в нашем подземном царстве уютно. – Что это? – спрашивает Грейс. Вместо ответа я беру ее кисть и веду над антенной. Грейс вздрагивает от звука в наушниках. Он тонкий, холодный и неземной. Завораживающий. Словно кто-то поймал зимнюю вьюгу и засунул ее в коробку. – Ого, - шепчет она и уже сама неуверенно ведет пальцами в воздухе. Я показываю ей, что если подключить вторую руку, можно регулировать громкость звука. Она взволнованно подпрыгивает на матрасе и сейчас похожа на любопытного ребенка. Конечно, мелодия выходит нестройной и лишена хоть какого-то смысла, но сам факт, что она рождается от взаимодействия электромагнитных полей и пальчиков Грейс – настоящее волшебство. Она не хочет расставаться с игрушкой и обиженно надувает губы, когда я отбираю у нее терменвокс и прячу его обратно в кофр. Я побаиваюсь, как бы Грейс не попросила исполнить ей на нем какого-нибудь Шостаковича, что явно не в моих силах. Мне не хватает рвения, чтобы освоить действительно сложные вещи, оттого, по большей части, я лишь пускаюсь в какие-то авангардные эксперименты, если находит подходящее настроение. Всегда в наушниках, чтобы не слышали соседи. И под бокал виски. Но только один. А еще мне до одури страшно впускать кого-то – даже Грейс – настолько далеко на свою территорию. Я и так рассказал ей про родителей, про Люка, как на самом деле появились мои шрамы, и показал единственный музыкальный инструмент, который не выбросил из своей жизни, стремясь убежать от прошлого. Я привыкну. Постепенно станет легче. Но это чуть ли не первый раз, когда женщине от меня нужен не только секс. Разговоры в постели – слишком новый опыт. А «узнавать друг друга получше» - на практике оказалось не так то и просто. Куда легче трахаться, а не открывать свою душу. Нет. Заниматься любовью. – Что это за хреновина такая? – спрашивает Грейс, - звучит, как НЛО. – Эта хреновина называется терменвокс, - отвечаю я, - его изобрел инженер Лев Термен, в честь него его и назвали. Принцип работы очень прост – к двум генераторам подключены антенны, отвечающие за громкость и высоту звука. Эти генераторы создают электрические колебания высокой частоты, управлять которыми можно, проводя рукой над антеннами. Я припоминаю какую-то статью, где говорилось, что из-за сходства синусоиды терменвокса с человеческим голосом, считается, что он способен оказывать благотворное влияние на здоровье и психику. Он тоже по-своему дарует исцеление. Как и Грейс. – Познавательно, - смеется она, - я мало что поняла, но возбудилась от того, как ты вдохновенно об этом говоришь. Я оборачиваюсь, а она уже стоит позади меня. Полностью обнаженная, одетая лишь в мягкие ночные тени. Дьявольски красивая. Царица преисподней. Дочь серийного убийцы. Грейс Паркер. Она берет меня за руку, молча ведет обратно к постели и толкает на нее. И все же не удерживается, чтобы не нарушить священную тишину между нами. – Это даже круче, чем тот трюк с полицейской сиреной, - говорит она, прежде чем меня поцеловать. Ее пальчики зарываются мне в волосы. Это до одури приятно. А ее поцелуй голодный и требовательный. Она ненасытна. И, скорее всего, мы запремся здесь на ближайшую пару дней, пока нас хоть немного не отпустит эта любовная лихорадка. На неделю. На месяц. Зои Рид решит, что ее подружку действительно кто-то похитил. Уже не в первый раз. Грейс отстраняется и сползает на пол, устроившись между моих коленей. Она лукаво смотрит снизу вверх и тянет за резинку боксеров, чтобы обнажить мой член. Я уже тверд. От одного только ее вида в таком положении, от осознания, что именно она задумала. – Знаешь… - смущенно говорит она, - ты нравишься мне все больше. И я этого никогда не делала, но очень хочу попробовать именно с тобой. Это настоящее откровение. И мне безумно хочется сказать, что она тоже мне нравится, более того, я уже люблю ее больше всего на свете и буду любить до скончания веков. Но элементарно испортить только зарождающееся взаимопонимание такими громкими признаниями. Нужно действовать аккуратно. Выждать время. Я умею ждать. Я терпелив. – Ты мне тоже нравишься, - отвечаю я, потому что не ответить на ее слова попросту невозможно. И она прикасается губами к моему члену, сжимая его в своих маленьких руках. Несмело лижет и целует вены на стволе, прежде чем накрыть ртом головку. Ей трудно принять его до конца. Она не соврала – она толком не понимает, что от нее требуется, но очень хочет в этом разобраться и старается изо всех сил. Грейс не Зои с ее огромной вместительной пастью и целым багажом познаний, как сделать мужчине приятно. Но к черту Зои. Я сжимаю плечо Грейс, вынуждая ее подняться, и ухватив за бедро, тяну на себя. Грейс вовремя успевает выставить руки, чтобы не свалиться на меня сверху, и я помогаю ей занять удобное положение. Теперь она может продолжить свои эксперименты, но ее киска над моим лицом. – Что ты… - испуганно лепечет она, но не успевает закончить, - боже. Я удерживаю ее за бедра и провожу языком по ее складкам. Завтра будет болеть шея, но плевать я на это хотел. Между мной и Грейс – десять лет разницы, и я не позволю, чтобы она сокрушалась, что связалась с каким-то дряхлым стариком, который годится только для жалоб на свое здоровье. Она, в сравнении со мной, совсем ребенок, всего-то двадцать пять лет. В моих же интересах удовлетворять потребности ее юного, горячего тела так тщательно, чтобы она и не вздумала смотреть в сторону своих непутевых сверстников вроде Брэда. К черту и его. Грейс замирает, но, чуть привыкнув к своей позиции, опускает голову, чтобы снова попробовать вобрать мой член целиком в свой крошечный рот. Она давится, делает паузы, втягивая воздух, но не оставляет своего рвения. А меня сводит с ума уже только то, что мы это делаем. Что она это делает и старается, как усердная ученица. За такое нужно поощрять. Я припадаю к ее щели и проталкиваю в нее язык так глубоко, настолько это возможно, и, подключив пальцы, массирую узелок нервов над ее входом. Грейс хнычет и истекает мне на лицо своими сладкими соками. Я чувствую, что она предельно близка к разрядке и энергичнее ласкаю ее, подталкивая к кульминации. И хоть она сбивается с ритма и ее манипуляции с моим членом становятся совсем неуклюжими, я все же кончаю – от того, что она обильно кончает, чуть не утопив меня в волнах своего удовольствия. Грейс обессиленно падает на кровать и перекатывается на спину. Я удерживаю себя от рефлекторного порыва вытереть рот, и вместо этого смыкаю пальцы на ее лодыжке, забрасываю ее себе на плечо и щекочу пятку. Она дергает ногой, но не вырывается. – Пиздец, - хрипло говорит она, - хреновая из меня минетчица. – Тебе просто нужен учитель. – Кажется, я слышала эту фразу в каком-то фильме. Грейс перебирается ко мне поближе, и, прижавшись ко мне всем своим прекрасным, мокрым от пота телом, укладывает подбородок мне на грудь. Я стираю пальцем капельку спермы рядом с ее губами, и она задумчиво проводит по ним языком. Этот жест настолько невинен и далек от того безобразия, что мы творили, что невольно вызывает у меня умиление. Глотать ее точно никто не просил. – Если ты не сбежишь на утро, - говорю я, вконец растрогавшись, - я отменю все свои дела, мы целый день будем валяться в постели и посмотрим какой-нибудь фильм. – Звучит заманчиво, - улыбается Грейс, и, подхватив мою руку, набрасывает ее себе на плечо, укутываясь в объятия, как в одеяло, - я на все согласна, если ты меня покормишь. Ты хорошо готовишь? Ты вообще умеешь готовить? – Я живу один, конечно, я умею готовить, - фыркаю я, - но явно не клэм-чаудер или что-то такое, что вы там привыкли есть в своем Нью-Йорке. Ужас от совершенной ошибки простреливает мой позвоночник, но слов нельзя взять назад и затолкать обратно себе в глотку. Расслабленное после оргазма тело мигом цепенеет. Я же не в курсе, что Грейс из Нью-Йорка, она мне этого не говорила. Впрочем, ни для кого не секрет, что оттуда приехала Зои Рид, а Грейс – ее подруга, так что логично предположить, что они жили там вместе. Так я себя утешаю. Все же Грейс не знает, что я изучал ее водительские права, пока держал ее взаперти, откуда и почерпнул эту информацию. Она никак на это не реагирует. Я наивно думаю, что буря миновала, и некоторые весьма специфические обстоятельства, сопровождавшие наше знакомство, можно оставить в прошлом. Мы начнем все заново. С чистого листа, без багажника, похищения и драк. Вероятно, даже без монстра в противогазе, ибо, кажется, теперь Грейс вполне устраиваю и я. Но я глубоко заблуждался. Я просыпаюсь раньше нее, а она лишь прикидывается спящей. Я слышу из-за двери ванной, как Грейс топает по полу, собирая разбросанную всюду одежду. Мне не остается ничего другого, как наспех тоже натянуть на себя что-нибудь и бежать за ней. Но она вовсе не собиралась меня бросить, как это делали все женщины до нее. Я нахожу ее возле своей машины. И Грейс оказалась достаточно умна, чтобы предположить, что никто в здравом уме не станет хранить свидетельства своих темных делишек на видном месте. Теперь идет снег, и мы стоим друг против друга – как герой и антагонист в каком-нибудь фильме, готовые сразиться не на жизнь, а на смерть. В руках Грейс мой пистолет. – Ты соврала, - вырывается у меня. Она обещала, не уходить. Она все-таки Психея, а не Персефона. Персефону не губило ее любопытство, лишь пристрастие к гранатовым зернам. Грейс говорит: – Ты тоже. Я защищаюсь: – Ты меня не спрашивала. Ее губы дрожат, будто она вот-вот заплачет или закричит; ветер треплет волосы, выбившиеся из-под капюшона парки и швыряет пряди ей в лицо. Она кажется такой уязвимой и хрупкой на этом ветру. Но я не могу прижать ее к себе и спрятать от ветра. Не сейчас. Драматический момент – зрительский зал взволнованно замирает. Время растягивается и становится вязким. Она поднимает пистолет, снимает его с предохранителя и спускает курок.