Удушье

Озай медленно подошёл к кровати, неяркий свет придал его фигуре очертаний. Длинный чёрный халат из шёлка с белой узкой каймой по краям. Без разницы, во что ты одет, просто ляг спать, прошу. Ни слова. Смотрим друг на друга. Он распустил волосы. Гром раскатисто смеялся надо мной. Ни слова не сказав, муж двинулся ко мне. Что это? Страх? Болезненное ощущение беспомощности при мысли, что я не могу ему отказать. Отошла на два шага, почти зажавшись в угол, прежде чем он перехватил, вцепился в плечи, сжал в тисках. — Нет!.. — вырвалось на выдохе. Озай взглянул мне в лицо так, будто услышал что-то абсурдное. — Нет? Теперь главное донести правильно. — Послушай. Послушай меня, — голос дрожит, пальцы пытаются отодвинуть его железное тело. — Мы практически незнакомы и... Просто... всё, чего я прошу — это немного времени, совсем чуть-чуть, дай получше узнать тебя. Я так не могу. Немного времени, только и всего. Он прищурено смотрел на меня снизу вверх. Я вдруг вспомнила недавний сон, тут же попыталась отбросить поглубже в подсознание, потому что... В нём он смотрел так же. Озай улыбнулся с лёгким фырканьем и нежно, почти ласково провел рукой по моей голове, зарываясь пальцами в волосы. Огоньки дрожащих свеч истекали светом на наши лица. Он понял. Спасибо, духи, спасибо... — Ах! Больно! Сжав волосы, потянул вниз, заставляя выгнуть шею. Он наклонился к моему уху. — Скажи, а с чего ради я должен тебя слушать? В голове замкнуло, единственная мысль кричит: "Бей, беги", но я не в силах. Может, потому, что ищу ответ на разрывающий сердце вопрос, или от того, что ещё днём наш брак был благословлён самим Агни. Тело просто окаменело. — В конце концов... мы не должны нарушать традиций, — подбородок принца коснулся моей скулы. Я не могла сдвинуться. Оказавшись под ним, в нос тут же ударил его запах... запах горелого. Запах разрушения. Как мерзко, обидно. Даже оттолкнуть... не то что взять подсвечник, отбиться, даже оттолкнуть не могу. Я и права на это не имею. Резко и равнодушно чужие пальцы сорвали с меня халат, поспешно расстегнули пуговицы рубашки. Он вдруг остановился и лёгким взмахом кисти потушил свечи. Темно. Страшно. Теперь только мелькающие среди тяжёлых небес молнии давали разглядеть хоть что-то. Руки, коими я сжала свежерасстеленные простыни, были бледно-холодны, с обескровленными ногтями. Принц отбросил и мою, и свою одежду, словно ненужный мусор. Едва почувствовав его дыхание, губы на плече, тело будто ожило, ужас выбил воздух. Я упёрлась ладонями Озаю в грудь, впилась, желая разорвать. — Уйди! Толчок, прижал обратно. Я вскрикнула, ибо рука его была горяча, будто раскалённая сковородка. — Зря... Тебе нужно узнать своё место. Он раздвинул мне ноги и устроился между, положив руки на грудь и живот, наклонился, чтобы посмотреть в глаза, но не встретился с ними. Я готова была смотреть в окно хоть целую вечность, только бы не видеть его. Вошёл. Я укусила подушку, вместо крика вышло сдавленное, болезненное мычание. Несдерживаемые слёзы. Смутное, исковерканное лобызание моего тела, громыхание за окном, его тихие выдохи и неслышные вдохи на каждом толчке, мужские пальцы на моей шее, плечах, груди, спине, косточках таза и коленях. Я чувствовала, как его бедра бьются о мои, создавая звук... и пыталась забыться. Я дрожала то ли от холода, то ли от страха, может, от обоих, и прилипшего к ним отвращения. Стараясь думать о чём-нибудь другом, зажмурилась, выронив из заплывающих глазниц ещё больше капель. Он стал вбиваться быстрее, глухо шипел сквозь зубы, бормоча... — Чудно... вот так... скажи моё имя. Я лишь сжимала сильнее зубами — подушку, руками — простынь. До скрежета, до спазмов. Солнце... Поле... Земляника... Облака... — Скажи! Он вдруг сжал плечо, которое обжог ранее. Это было столь невыносимо, оглушающе, гадко и жутко — его имя сорвалось с моих губ дважды перед тем, как муж наконец остановился и, отдышавшись с десяток секунд, слез на кровать рядом. Горько, прерывисто дыша, я отвернулась, чтобы залезть под одеяло, сжаться в комок, согреть ледяные пальцы о шею, а ступни о бёдра. Нескончаемый ужас полз, извивался в груди, словно мерзкие черви глодали меня. Я плакала навзрыд час, до брошенной мне фразы: "Перестань. Завтра же всё заживёт, спи". С его рукой на моём правом плече. После, тихо давала слезам мочить подушку. Озай... сколько бы зим не минуло, я не прощу тебе того, как ты поступил со мной. Семья, любовь, честь. Ты думал, что имеешь на меня право только из-за "да" у алтаря, которое я произнесла под немыми угрозами, не имея выбора. Я жалела лишь об одном: что не смогла познать той самой, высшей любви, с моим дорогим, лучезарным Икемом. Любви, о которой говорят шёпотом, чтобы не спугнуть.                                  II Не зажило. Прожив так месяц, я в точности осознала, каким отвратительным человеком был мой муж. Первую неделю пришлось ходить с ноющей болью внутри, а о боли душевной и говорить нечего. Левое плечо воспалилось и покрылось волдырями, это тоже пришлось терпеть. Я не осмелилась пойти за помощью в лазарет. Вдруг спросят... Повезло, что заметила у ограждения дикорастущую поросль календулы. Остывший отвар из неё помог залечить травму. Но больше всего меня поразила даже не жестокость, безразличие ко мне в ту ночь, а его лицо на последующее утро. С молчаливым трудом передвигая ноги, я дошла до обеденного зала. — Извините, я немного задержалась, — обратилась к свёкру. Озай сидел по левую сторону от Хозяина Огня, по правую были Айро с Лу Теном. Лицо... его лицо... оно было безмятежным, будто спящий тысячу лет вулкан. Ни тени эмоций, лишь лезвие тонкой улыбки и поднятый на меня взгляд. — Ничего страшного, дорогая. Никто не торопит и не обязывает. Айро поддержал его. Видимо, на большую аудиторию и играет лучше. Не прошло много времени, и он запретил запирать дверь в комнату. Общая ведь. А потому я начала избегать встреч с ним на протяжении дня, скрываясь то в библиотеке, то в саду, причём последнее, на виду у людей, было удобнее. Слонялась так из угла в угол, из зала в зал. Впрочем, учитывая, что дневное время принца занимали дела государства и поручения отца, обходить его стороной было нетрудно. Или же мне просто так казалось... Он брал меня когда хотел и как хотел. Желание бороться отпало почти сразу. Бывало, в конце мы лежали порознь друг от друга, и, пока я пыталась собрать себя из осколков, вдруг чувствовала лёгкое, гладящее прикосновение на волосах. Будто это должно меня успокоить! Недолгое время я притворялась спящей до его прихода, но спустя несколько дней он обнаружил обман. Тогда не осталось другого выхода, кроме как задерживаться — где угодно — допоздна. Айро добр, мил и ласков, но он мужчина, да и Озаю брат родной. А потому Каори — единственная, кто утешает меня. Не то чтобы я пустилась повествовать ей о своих несчастьях, если помнить, что её жизнь не сильно лучше. В основном в старой летней беседке мы разговаривали о всяких мелочах, глупостях вроде того, кому какие нравятся цветы и вкусности, но, бывало, она рассказывала об отце-инвалиде, о матери, что давным-давно ушла, лица которой не помнит, о младшем брате с веснушками и кривыми зубами... И я готова была слушать бесконечно, и на душе становилось тепло, и молодые вишни покачивались над нашими головами в такт игривому ветру.                                  III Поясница одеревенела. Который час я торчу на одном месте? Писать портрет молодожёнов следовало через несколько дней после свадьбы, но из-за болезни мастера пришлось перенести — Озай настаивал именно на этом художнике. И вот, спустя четыре недели на мне снова этот тяжёлый наряд. Мы стоим в пустой зале. Молча. Портретист сидит за холстом в трёх шагах, у окна. — Ты можешь стоять ровно?! Я вздрогнула. Снова этот взгляд сверху и стиснутые зубы. — Ноги затекли просто... — Ничего не хочу слышать. И встань ближе, — грубо схватив за плечо, Озай придвинул меня к себе. — Снова удвигаешься. Я продержалась так ещё около получаса. Портрет наконец закончен. Надо отдать должное, мастер идеально чувствовал текстуру ткани, светотень и то, что от него требовалось изобразить. На двух нарисованных лицах были сдержанно-мягкие и, что обидно, правдоподобные улыбки. Озай похвалил работу, заплатил сполна и покинул зал. Ему нужно было обсудить перед военным советом место, где повесят полотно. Голову вдруг всколыхнула мысль... — Господин Вижур, прошу прощения, — обратилась я к художнику, оставшись с ним наедине. — Не могли бы вы... сделать для меня уменьшенную копию картины? — Любой каприз за ваши деньги, принцесса, — ответил он, затем начал покрывать холст (четыре локтя на шесть) едко пахнущим лаком. — Тогда позже я скажу вам габариты. Благодарю. *** "Хочешь что-то спрятать — положь на самое видное место". В спальне была выемка, предназначавшаяся, скорее всего, под зеркало или навесную полку. Вглубь около двух цунь, не больше. Измерив длину и ширину углубления, я прибавила к ним совсем немного, чтобы картина не вмещалась, оставляла чуть пространства и перекрывала собой мою тайну. Там, спустя неделю, я повесила театральные маски — часть прошлого, что мне приказали сжечь. Что бы ни было с тобой, Икем, ненавидишь ли меня, презираешь ли, я буду помнить. Помнить и любить. Озай не сдержал довольной улыбки, заметив мою инициативу. — Что? Неужели так понравилась? — спросил он, глядя на картину, и приобнял меня. — Да... Мы... — едва повернулся язык, — отлично смотримся здесь вместе. *** День за днём. Я бывала на роскошных приёмах в домах, которые мне и не снились в жизни "до". Меня выводили в свет, знакомили со знатью. Чтобы, не приведи Агни, не показаться невеждой, я поглощала гору информации в дворцовой библиотеке. Пить чай с незнакомыми или едва знакомыми людьми стало почти привычным. День жёлтого дракона, знаменующий начало последнего месяца лета, прошёл гладко. Лу Тен разрывался взглядами между саблей ручной работы, висевшей на бедре одного из генералов, и миловидной дворянской дочкой, отцу которой Айро рассказывал анекдоты. В основном... одни и те же пустые лица. Духи, неужели это и есть теперь моя жизнь? Из царства тепла и искренности я будто очутилась в стране притворства. И все эти люди вокруг... люди, считающие нас с Озаем идеальной, почти святой парой, а меня счастливицей. Люди, не подозревающие о том, как он наслаждается, пока, трахая, душит меня. В ночь того дня я в очередной раз пыталась уснуть в полуметре от монстра. Утром я не нашла остальных вещей, которые пахли домом, а потому тайник у Озая под носом вызывал во мне чувство злорадства. Ощущения, что сколько бы ни пытались, они не отнимут у меня самого дорогого. Я прислушалась. Затих, кажется, хотя понять было сложно. Озай дышал неслышно во сне. Но вдруг... не оборачиваясь, он сказал новость, самую прекрасную, самую желанную за все часы, недели, за все эти два месяца. — Я скоро уеду.