Надежда

Он хочет мальчика. Я не хочу ничего. Двое — уже толпа. Я перестала утягивать живот, и новость о пополнении в королевской семье разлетелась во все уголки дворца, за его пределы. Все меня поздравляют. Поздравляют Азулона, Озая тоже, но реже. Женщины вокруг дают советы, клокочут как перепёлки, мамочки рассказывают о своём опыте. Ненавижу находиться в обществе дворянок. Каори на их фоне так приятно молчит... Хочется помолчать вместе. Думаю, впоследствии Айро понял, что я хотела сделать. Почему тогда ничего не сказал? Неделю подряд меня осматривали лекарши. Трубки, очки, что-то пишется в свитках, травяной запах, запах спирта, "Потерпите, Ваше Высочество". Я должна быть сильнее. Нужно просто пережить это. Пережить... Чем больше дней проходит, чем больше он становится, тем сильнее я чувствую запах смерти за спиной. Знаю, она там, ждёт дня, когда чадо проснётся и захочет из меня вылезти, чтобы забрать мою жизнь в обмен на жизнь младенца. Ощущение слежки также никуда не делось. Оно давило. Казалось, я и вправду тронулась головой, если чувствую чужой взгляд из тени деревьев, из окна, посреди столицы, где и так много людей, но это ощущение... Ещё месяц, думала, и не выдержу. Пока однажды не остановилась резко в коридоре и не услышала тихие шаги. Всего два. Этого хватило. Звук подошв по крупной плитке. Резкий оборот — и вот оно! Это был слуга. Несомненно, я не спятила! — Эй, стой!! Я бросилась следом, но быстро запыхалась. Беременным, знаете ли, тяжело бегать. Я не разглядела цвет пояса на его одежде, обозначающий, кому именно он служит, но будто нутром ощущала, что серебристый. Озай. Конечно, это лишь догадки, но кто, если не он? Это точно слежка. Я не могла высказать ему в лицо, выжечь его гневом, как он выжег на моем плече (остался небольшой шрам). Не могла сказать "нет" — лишь придумывать отговорки и причины. Например, одна такая сработала за фактом его незнания: твоё желание ничего не значит, вредно для ребёнка, и всё тут. О, как он был приятно раздражён. Однажды за завтраком я стащила нож. Знаю, в пропаже обвинят и уволят случайную горничную — серебро ведь, — но мне нет до неё дела. Я не могу сочувствовать тому, кого не знала. Это как смотреть списки погибших солдат в газетах. Я спрятала его в щель между шкафом и стеной. Очередная всевидящая ночь. Быть с ним в постели мучительно зябко, даже впритык, когда его руки гладят мою талию, обнимают, крепко прижимают со спины. Глупо верить в нежность Озая, это лишь очередной показатель обладания. Иногда он делает так после причинения боли. Односторонняя игра. На миг всё это теряет значение. Мне лишь хочется сказать, и я говорю: — Я тебя ненавижу. Он легонько посмеивается мне в затылок, вдыхает запах волос. — Детям нашим то же самое скажешь? — Детям? — Ну... — рука мужа касается моего живота, — вдруг родятся близнецы. От этих слов почему-то бросило в дрожь. Легли порознь. Выжидаю два часа (всё равно меня частенько одолевала бессонница). В темноте я не вижу циферблата, но хорошо чувствую время. Что плохо — он всегда спит ко мне спиной. Не пойму, то ли труднее мне с того, то ли наоборот. Достаю заначку. Ни шороха — уснул. Крепко сжав нож в руках, я приближусь к нему, как тень, как безмолвная, всегда ожидающая смерть, вознесу лезвие над его головой... Это дарит мне ощущение власти над своей и над его судьбой. Я представляю: как остриё вонзается в горло, как он захлебывается в брызжущей чёрной горячей крови, как она обливает мне руки, просит прощения за хозяина. Не успев проснуться, он умирает, как последняя шавка. Доброй ночи, благоверный мой. Затем я убираю нож обратно, до следующего раза, а на ладони остаются вмятые следы от его ручки. *** Непривычно видеть маску Императора драконов без тебя в ней, Икем. Маски висят за картиной, будто высушенные, приколотые булавками бабочки. Они красивы, как при жизни, однако бесплотны, забыли вкус нектара. Чувства выцвели в них, но не во мне, надеюсь. Я жива, однако дни проходят точно во сне. Сразу забываются. Зима короткая, ничего не изменит. Лишь самые слабые листья опадут, отдав место потомкам. Вяжу, не получается. Белые нити то вылезают назойливыми петлями, то затягиваются в узлы. На мне тёплая красная накидка из хлопка и шерсти. И всё же ноги замёрзли. Надо закругляться. Заметив стан Хозяина Огня, шагающего ко мне, откладываю спицы и поднимаюсь. Очи долу. — Ваше... — Сиди, сиди. Для меня Азулон — фигура странная. То нежит, словно дочь родную, то делает вид, будто меня нет. В принципе, пересекаюсь я с ним не так часто. Списываю на его чрезмерную занятость. Даже со статусом он мне безразличен. — Мне нетрудно. — Тогда прогуляемся. По глазам понятно: пришёл о ребёнке поговорить. Для него я лишь приставка к Озаю, матка на ножках. Ну, давай, отче, поспрашивай меня о самочувствии и вердиктах медиков. Можешь добавить притворного беспокойства по традициям этого дома. Сперва так и было. — Дорогая, знаешь ли ты что-нибудь о жене принца Айро? А вот это уже интересно... — Лишь то, что её звали Оцука. Веточки кустов и деревьев подрагивают на ветру. Листва обрела тёмную зелень. Азулон откашлялся в кулак. Размеренные, чёткие слова. Ровные шаги рядом с моими. — Мой старший сын выбрал себе невесту вопреки моему слову. Это была особа из дворянской семьи среднего достатка. Я закрыл глаза на грубое нарушение порядков, всё-таки ничто человеческое не чуждо правящим, — произнёс он механически. Старческая наигранная улыбка. — Проблема скрывалась в ином. Шли годы, и эта... девица... стала вмешиваться в дела государственные. Говоря просто, длинный язык и неумение вовремя остановиться, а зачастую — не начинать вовсе. Киваю, брови нахмурены с благоговейным почтением. Поддакнуть что-нибудь? Нет. Пусть продолжает. — В любом случае были у неё и хорошие стороны, да. Айро рассказал бы тебе о них, но спрашивать самой... — Конечно. Не буду. — Она подарила мне первого внука, Лу Тена. Хороший мальчик... После его рождения принцесса тяжело заболела. Ослабленное тело наиболее подвержено заразе, — короткая пауза. — Она умерла неделю спустя, не вкусив сладости материнства, не успев подержать сына на руках как следует. Всё так же смотрю вниз, раздумывая. Бедная женщина. Бедный Айро. Только с чего это вдруг Хозяин Огня решил мне поведать о семье? Я знаю. Поднимаю взгляд. Маска дружелюбия выветрилась с его лица, теперь видно. Это предупреждение для меня. Приказ не высовываться, быть хорошей девочкой, послушной тенью мужа. А иначе что? Повторю судьбу Оцуки? Это в его глазах и читается, а проверять желания нет. — Я понимаю. Он довольно улыбнулся, и только теперь, кажется, по-настоящему. А затем продолжил ход. — Но тебе это не грозит, не беспокойся. В конце концов, я нанял лучших акушерок и врачей столицы, чтобы роды прошли гладко. Когда расходимся, кланяюсь. ••• Град. Ледяные крупинки бьют о крышу, создавая гул. Лёгкий запах сдобных булочек, доносящийся с кухни... — Я забыла в саду вязание! Вскочив, выбежала из гостиной под крики "Ваше Высочество!". Как будто эти ледышки непоправимо испортят мою никому не нужную паучью шаль. Прикрываясь рукой от застывших брызг, я быстро нашла его на скамейке, только вот вторая спица куда-то исчезла. Ни в траве, ни на дорожке... — Вам помочь? — спокойный голос прозвучал рядом. Я обернулась и оторопела. В миг подумала, что точно двинулась головой (хотя сумасшедшие ведь, наоборот, отрицают это?). Сзади подбежала Каори, с праведным и правильным возмущением накрыла мне зонтом голову. Зонт... Бежать с ним в детстве, ловить потоки воздуха с надеждой взлететь. — Госпожа, ну вы бы хоть меня послали! Выбегать в град, нельзя же так! Я так и смотрела на него. Молодой мужчина, примерно ровесник мне, смуглый, короткостриженый, с щенячье-карими глазами... Садовник? Он стоял под каштаном, у ствола, град не касался его. Он был... ужасно похож на тебя, Икем. До боли. До прожигающей вены крови. Я не успела ничего сказать, Каори повела меня обратно под крышу. Точно ли не привиделся он мне? Может, всплыло желанное лицо, наложилось на другого человека? — Каори... — А? — Поспрашивай у меня что-нибудь простое. Она пожала плечами. — Как вас зовут? — Не настолько! — Хорошо... В каком политическом состоянии сейчас находится Страна Огня? — В состоянии войны. — Сколько лет? — Вот уже... — мысленные подсчёты, — восемьдесят четыре года. — Всё верно. Вы переживаете о чём-то? О многом, милая, уж не сосчитать. *** Прошло ещё восемь недель. Мне запретили выходить за территорию дворца. Из соображений безопасности, и, видимо, чтоб не родила по дороге. Наверное, мой пузатый вид подрывает святость правящей семьи. Ага. Другим-то детей Раава с небес посылает. Не могу расслабиться. Он шевелится внутри. Я позволю себе называть его в мужском роде, ибо мудрецы огня сказали Азулону, что будет мальчик. Дряхлые, жалкие старикашки. Резная терраса, оплетённая ветвями девичьего винограда. Облака наслоились на весеннее небо. Странное чувство, когда и хочешь побыть одна, и не хочешь одновременно. Ногти у меня стали мягкими и ломкими. Лекарша сказала, что нужно есть больше мясных хрящей. Похожу без маникюра. Я думаю о том, что малыш не виноват. Он такая же жертва обстоятельств, как и я. Он — моя частичка. Однако страх не отступает, страх и думы о том, какая судьба уготована ребёнку, зачатому в насилии? Ноги отекают. Он давит на лёгкие. Снова ворочается... Ощущение тревожное, неприятное, будто изнутри по коже проползает змея.  Я срываюсь, кладу руку на живот, чувствуя его головку, надавливаю в непонимании, необъяснимой усталости. — Ну что, что тебе нужно?! Мне показалось, или на секунду он замер? Да ну, быть не может... Пробую снова, осторожнее, нежнее, глажу его через собственную плоть, тихонько напевая давно забытые мотивы, ускользающий призрак детства...    В мышеловке улиц тесно,    Сырость, слякоть, морось, дым...    В царстве Чу с весенней песней    Праздник девам молодым.    В небо огненным драконом    Взмыл огней веселых рой,    Пляшут стены фанзы-дома,    Пляшут звёздочки с луной,    Императоры и феи;    Шёлк, нефрит, зелёный блеск...    Засыпай, дружок, скорее    Под негромкий угля треск.    Пляшут тигры и лисицы,    Пляшет жёлтых пагод край,    Облака над черепицей,    Череда гусиных стай. Он чувствует. Он слышит. Он успокаивается. Во мне бьются два сердца. *** Наверное, я должна быть благодарна, что живу в богатстве и роскоши. Наверное, голодные, простуженные женщины трущоб, работающие до изнеможения в надежде прокормить детей, плюнули бы мне в лицо за это нытьё. Я встретила его вскорости снова — там же, в саду. Солнечным тёплым днём, прогуливаясь по дорожкам, смотрела на распускающиеся бутоны. Пышные, ярко-красные, розовые, с множеством лепестков, словно богатые дамы, выходящие в свет в новых нарядах. — Добрый день! Я обернулась. — И правда добрый. Действительно, садовник. Он поливал ирисы, тянущиеся вверх вдоль навесов, построенных, чтобы знатные особы не напекли себе головушку во время прогулки. По сути, охранникам, садовникам и поварам здороваться с дворянами и членами королевской семьи не полагается. Они молчаливо кланяются. Они лишь тени, выполняющие свою работу. Значит, на службе недавно. Подойдя ко мне, взглянул на цветочный куст, прежде чем полить и его. — Красивые пионы. Улыбаюсь. — На самом деле это георгины. Я сказала без укора, но он покраснел и с виноватой улыбкой наклонил голову. — Ошибся лишь в одном. Красивыми быть не перестанут. Жму плечами. — Как знать. Подожди до осени. — А что осенью? Только ярче всё станет. Одно разденется, другое нарядится. Круглый год так, и в каждом своё диво. Вы так не думаете? Его большие глаза словно светились изнутри. Смотреть в них как-то... тяжело. И всё же странное дело — садовник, не знающий цветов. Это как судья, не помнящий законов. Ох, папа... — Как тебя зовут? — Шин, Ваше Высочество. Брат в детстве всегда мне говорил: "Шин величиной с аршин". Наш короткий смех подхватил ветер. — Давай на "ты", пожалуйста. "Аршин"? — решаю переспросить. — Это мера длины у меня на родине. Моя рука замерла над незабудкой, так и не сорвав стебля. Теперь понятно, почему его имя волнует слух, почему внешность интересна глазу. Но ведь это невозможно... — Твоя родина в Царстве Земли? — О... ну... — потёр шею. Ростом Шин был точно с меня. Худощав, на щеках веснушки. Его окликнул управляющий отчитывающим зовом. — Простите. — Ничего. Зря я так. Зачем? Дура дурой. А если б заметил кто? Уходит. Пальцы мои сжались, оцепенели. — По каким дням ты работаешь? Идиотка. — По нечётным. Я... — юноша запнулся, взглянул на меня крепче, — буду рад поговорить снова. Если желаете. Пожалуйста, — последнее слово будто вырвалось у него неосознанно. Мне вдруг показалось, что я проваливаюсь куда-то. В мягкие перины, в сумрачный лес полузабытого, рассвет после тяжёлой ночи, вкус прохладного арбуза в детстве, в полевой запах после грозы...