С днём рождения, Зуко!

Почему так жарко... Прошу, откройте окно. Ещё и этот красный повсюду... Он сводит с ума, давит на виски. Зашторенные окна. Первые два часа в родильной палате я просто ждала, пока схватки наберут обороты, начнут давить все сильнее, все грубее резать нижнюю часть тела. Я старалась терпеть как можно дольше. Наскоро прибывшие акушерки сказали двигаться, дышать спокойнее и глубже, я слушалась, потом терпеть стало невозможно, я начала мычать, кусать себя за руки. Крики нежелательны. Помню, как сопроводив меня до места рождения отпрыска, самую дальнюю комнату восточного крыла, Озай сказал служанке (прочитала по губам): "Как всё закончится, сообщите мне". И ушёл. Слава Агни. То хожу, то лежу, то покачиваюсь, разминая таз. Я чувствую, как постепенно расходятся его кости. Невыносимо. От духоты меня тошнит, но форточку открыть нельзя. Если я начну кричать, о происходящем могут узнать лишние люди, а это опасно. Так мне говорят. Мерзко. В меня постоянно что-то вставляют, дабы проверить, на сколько открылась шейка матки. Я ругаю себя за переживания, в конце концов, за моим состоянием следят несколько врачей, акушерки и служанки. Но над душой витают разящие мысли: к чему это всё, если ребёнку суждено родиться мёртвым? Мне дают кисло-маслянистый отвар для ускорения процесса, кажется, каждые полчаса. Он проходит через мой организм как сквозь трубу. Финики для облегчения боли. От такой диеты (больше ничего есть не дают) меня вырвало пару раз. Никого из присутствующих не удивило. Каори наскоро прибежала и помогала первое время, с ней было легче. Потом, не смотря на мои просьбы и протесты, даже приказы, её послали за кормилицей в город. Старшая лекарша, дама лет шестидесяти с полностью седыми волосами и опытом акушерства в две трети её жизни, почти пристыдила, сказав, хотя и максимально учтиво для королевской особы, что служанок здесь и так достаточно. Её звали мадам Жень-Ли. Наверняка Азулону давно доложили о моем состоянии. Скрытно, само собой. На восьмой час я уже не разбирала лиц, даже уснула от истощения на какое-то время. Будто душа вылетела из тела. Отдых в беспамятстве. Я была измотана. Мне было страшно. Естественно знать, что роды — процесс небыстрый, тяжёлый и опасный, но я не думала... Я не знала, что настолько. К наступлению ночи я излилась слезами на подушку и сорвала голос в мычании и вое. Потеряла счёт времени. Время было для меня лишь промежутками между схваток. Ломота в костях, холод в ногах. Вновь показалось, что я сойду с ума. Эта мысль становится привычной. Здесь ребристые обои, бамбуковая бежевая ширма, прохладное мокрое полотенце на моем лбу, тумбы и металлические инструменты в свертках на них, женщины в коричневых и чёрных юбках, глядящие то строго, то сочувственно... Все здесь имеет цвет кроме постельного белья и моей рубашки. Они белые. Окутывающий меня цвет траура. Плохо от этой мысли. Естественно, это не так, естественно это означает связь с миром духов, как смерть, так и рождение. Плевать. Мне страшно, Икем. Люди, люди... Сколько вообще людей за сегодня успело посмотреть мне между ног? И это не смущение, нет, смущение здесь — вещь смешная. Всего лишь очередной лист дискомфорта в гербарий страдания. Пусть спина пройдёт, Раава, я ни о чём больше не попрошу, пожалуйста, пусть спина пройдёт... Целительницы обсуждают всё между собой, шёпотом или вне комнаты. Я уже привыкла. Но сейчас... Они беспокоятся? Сколько времени? Без шести двенадцать. Прошло всего лишь тридцать пять минут... Как медленно тикает секундная стрелка. Когда же начнутся эти сраные потуги? "Скоро, скоро" — они говорят. — "Ещё часик, еще два". Иногда он пинает ножкой, хотя это движение едва ощущается. Его заглушает горящая боль. Прошу, вылезай скорее. Я устала, слышишь, устала! Я не выдерживаю. Я так умру! Опять подкатывает к горлу. Я знаю, что бывает в конце. Сердце не выдерживает, лопнет какой-то сосуд, разорвется ткань во внутренностях, роженицу разрежут, как набитую яблоками запечёную утку... Бледную и холодную, её положат в страшный деревянный ящик и сожгут через три дня. Она — оболочка. Она больше не нужна. Всё что останется от неё — запись имени, и плод чужого желания. Она там. Она ждёт. — Я не хочу умирать! — хрипы вырываются из горла в момент минутного послабления. — Не хочу, не хочу! Пожалуйста... вытащите его из меня. — Ваше Высочество, дышите! Сейчас всё зависит от вас, мы делаем то, что в наших силах. Рождение началось спустя ещё пять часов, под утро. К тому сроку все "знающие" скорее всего уже заказывали мне похороны. Родильная впитала в себя запахи кислого пота и рвоты, слёз, околоплодных вод и прочих выделений. В комнату каждые полчаса стучалась служанка, узнать, как всё проходит. Приказы акушерок я слышала будто сквозь пуховое одеяло. Выражение тревоги на их лицах было неописуемо пугающе, но спустя почти сутки родовой деятельности я смирилась... кажется. Во рту пересохло. Я смотрела, как солнечные лучи пробиваются в комнату, возвещая о новом дне, и думала, что вижу их в последний раз, как вдруг расслышала слова мадам Жень-Ли: "Раскрытие полное, потуги начались". Сил не было, но я старалась дышать, как учили. Ртом, коротко, ритмтчно. Тужиться на выдохе. Дыши, дыши, дыши. Держи, держи, держи. Дыши, дыши, дыши. Держи, держи, держи! Я чувствовала, как выходит голова младенца, как она прижимается к костям таза так, будто они вот-вот треснут, чувствовала как мои органы выворачивает наружу, как лопаются от напряжения глазные капилляры. Я словно горела от боли, словно чадо воспламенилось внутри меня. Его проклятое чадо. Прости. На тот момент я была вне себя. Кричала осипшей глоткой. Стиснула в зубах ткань рубашки чтобы те не раскололись, кричала в неё, впиваясь пальцами в матрас, разрывая простыни. — Не пройдёт. Придётся резать. Из-за живота я не могла рассмотреть, что со мной делают. Я не успела ничего сказать. Только услышала отвратительный, чуть хрустящий звук режущих ткань ножниц. Это была не ткань. Это было моё тело. Удивительно, из-за боли схваток я почти ничего не почувствовала. Кроме ужаса, конечно. Головка вышла, но облегчения в реакции целительниц и служанок не последовало. По губам их я прочитала: "Обвитие пуповиной. Агни... ребенок не жилец". Вот и всё. Будто предчувствовала. Единственная мысль, что была у меня: "Как же так..." Но эта мысль выражала столь глубочайшее, крайнее отчаяние, что бывает только у матерей, что теряют своих детей. Даже не ощущая его своим ребёнком, мне было его жаль. Наверное, этот мир оказался слишком жестоким, холодным, грубым и болезненным для него. Не буду лгать, я жалела и себя, жалела своих мучений, которые терпела ради такого исхода. Я знала, как на меня будут смотреть и ненавидела это. Может, отправят в монастырь. Уже неважно. Пуповину экстренно перерезали. Вслед за головой начали выходить плечи, посылая по телу новый приступ агонии. Я едва могла разглядеть, когда его, скользкого и посиневшего, достали из меня. Мальчик. Лекарши пытались ввергнуть его в жизнь, прочистить дыхательные пути, согреть. Он не кричал. В моих глазах вдруг нашлась влага для слёз. Глядя в его сторону с телом, будто налитым железом, пересохшими губами я прошептала: — Сыночек... Душный воздух вокруг меня затуманился, сознание покидало вместе с последними крохами сил. Веки закрылись чугунными ставнями. Последним, что я услышала, был шелест, переполох голосов... И внезапно... Его плач. *** Не знаю, сколько часов я проспала. Сон будто монолитом придавил меня, даже просыпаясь пару раз на считанные минуты (или даже секунды) я чувствовала его неизмеримую тяжесть. Из-под него вытаскивали разговоры целительниц о том, как повезло ребёнку и мне. Как они переодевали меня в чистую сорочку. Луч солнца, с закатом скребущий лицо. Я смутно помню прямую фигуру Азулона у моей постели, глядящего на меня сверху вниз, и не могу распознать, был ли это сон или реальность. Родильную наконец проветрили. Меня зашили. Наживую. Будто надорвавшееся полотно. Когда монолит сна наконец отпустил, я очнулась в пустой комнате. Служанки и лекарши, следящие за мной, по-видимому, ушли на обед, в конце концов, за полчаса я максимум перевернулась бы на другой бок. Через силу я приподнялась на локтях. Потрогала живот. Он сдулся, но был еще дряблым и мягким, как желе. Внутри урчало от молящего голода. Огляделась. Перед кроватью, в шагах пяти, стояла колыбель с оградкой в виде деревянных столбиков. Оттуда доносилось еле слышное хныканье. Внутри сжалось. Неужели он выжил... неужели... Я различала силуэт его крохотного тельца. Душу сковало беспокойство, неведомой страх, а в голову вернулись тревожные мысли: вдруг он — копия своего отца? Эти мысли являлись мне в кошмарах, где ситуация подобна этой. Мне вручают ребёнка, я прижимаю дитя к груди, с облегчением улыбаюсь, смотрю в его лицо... У него нет лица. Или есть, но частично, или оно перекошено, или же я вижу у ребёнка глаза Озая. Точно такие же глаза, холодное, тяжёлое золото, режущее сердце и обещающее боль. С трудом оторвавшись от кровати, со второй попытки я встала на ноги. Шов зиял жгучей болью. Пришлось ждать пока пройдёт дрожь в коленях. Не смотря на разгар весны, на пекло с улицы, мне было холодно. Много крови потеряла. Легкое, теплое дуновение из окна колыхало призрачные занавески. С трепетом, медленно, я подошла к кроватке. Заглянула. Меня настигло странное недоумение, когда в бело-красных пеленах я увидела... обыкновенного новорождённого. Не было ни рогов, ни копыт, ни трупных пятен, не было прочих уродств, которые виделись в тёмных снах, проецируемые подсознанием на ребёнка, зачатого без моего согласия. Дыхание моё замерло. Младенец, успевший оправиться после рождения за время моего забытия, обрёл привычный цвет кожи, и хотя личико его ещё до конца не разгладилось, на макушке виднелись реденькие, шоколадные (мои!) волосы. Пухленькие щёчки, нос, не имевший пока и намёка на перегородку. Ростом был примерно двадцать Цунь, глаза закрыты. Дитя тихонько, недовольно скулило. По тому, как малыш ёрзал, я поняла, что запеленали его туговато и, схватившись за край кроватки чтобы устоять на ногах, аккуратно ослабила ткань. Затих. Я наблюдала, как раздуваются маленькие носовые пазухи, всасывая воздух, замечала каждое движение едва заметных бровей. Медленно, придерживая головку, я взяла его на руки. Села на пол. Боль напомнила о себе. Я прижимала к сердцу крохотного человека, созданного моим телом, смотрела на своего ребёнка и пыталась понять, что я чувствую. Что чувствует курица, глядя на яйцо, которое вскорости должны забрать хозяева? Что чувствует лань, рождая олененка в полном хищников лесу? Некоторое время он лежал неподвижно, я тихонько поглаживла его большим пальцем по щеке. Затем веки его впервые открылись. Моргнули пару раз. Непривыкшие к свету зрачки, поплавав в пространстве, остановились на мне. Я смотрела в его глаза и не могла поверить своим. Это были мои глаза. Несомненно. Одного осознания этой маленькой детали хватило, для слёз бесконечного, безудержного, благодарного счастья. Он пах миндалём и солнцем. Он пах чистотой. Приятными снами, абрикосасами, мягким золотом, сахарной ватой, весной, мыльными пузырями, светом восковой свечи в сумерках. Судьба сделала мне желанный подарок. В младенце не было ничего от Озая. Всего лишь одна клетка, пылинка посреди прекрасного города. Он был чист, как раскрывшийся хлопок или утренние облака. Воспоминания о муже будто испарились рядом с малышом. Я поняла, что этот ребёнок — самое главное, из того малого, что у меня осталось, что я по праву могу считать своим. Дверь шаркнула о пол. Зашла Каори. Дрожащая, но искренняя улыбка явилась на моем лице. — Госпожа... — шепнула она в беспокойстве. Я думала, она начнёт лепетать о том, что зря я встала, что мне нужен отдых, но девушка лишь подошла и села рядом. — Он замечательный. Киваю. — Я думала, как назвать его... — Ох, — Каори замешкалась, — вам не сказали... — Что? — Приходили Хозяин Огня с принцем. Его Величество и дал малышу имя. В стране объявлен праздник, а храмы огня уже воздают благодарственные молебны предкам династии. Вы снова плачете... — Нет, дорогая. В самом деле, я очень рада. Я действительно была рада. Конечно, на несколько секунд грудь стеснила мысль гнева и отвращения. Как смели они... Как смел Озай коснуться МОЕГО ребёнка?! Какое имел право Азулон, этот ссохшийся старик, чтобы наречь его, пока я, мать (я теперь мать?..), лежала без сознания после двадцати часов мучений? Выдыхаю. Не следовало ожидать ничего большего. Всё здесь — формальности. Горечь пройдёт, боль пройдёт, останется только любовь, лечущая и всепонимающая, безусловная. — Скажи только... как его зовут? — тихо продолжила я, глядя на дремлящее лицо сына. Каори в коротком молчании посмотрела в окно. — ...Зуко. — Зуко, — я вдохнула приятный запах его головы, будто пытаясь ощутить рецепторами его имя. — С днём рождения, Зуко.