Часть 20

      Учебная неделя подошла к концу, но я почти не замечал, как проходили дни. Каждый урок, каждый переход из класса в класс, разговоры в Большом зале — всё сливалось в однообразный фон. Выполнение заданий, общение с друзьями, следование школьному распорядку, но все мои мысли были совсем в другом месте. Я должен был стать сильнее. Не просто ради себя, ради тех, кого мне ещё предстояло защитить. Серая всё ещё была там, где-то в тени, выжидая. Он не оставил меня. Терпеливо, хладнокровно он ждал, что я принадлежу ему. И только его смерть могла дать мне свободу. Я не сомневался — момент, когда я брошу ему вызов, обязательно настанет. Вопрос был лишь в том, буду ли я к нему готов. Флитвик обещал научить меня контролю над моей магией. Это было важно. Мне нужно лучше понимать свою силу, свою магию… и перестать быть лишь марионеткой в ​​руках отца. Мне нужно стать сильнее. Не только ради себя, но и ради тех, кого мне ещё предстояло защитить. Грей была где-то там, в тени, выжидая. Он не оставил меня. Терпеливо, хладнокровно ждал, что я принадлежу ему. И только его смерть могла дать мне свободу. Я не сомневался — момент, когда я брошу ему вызов, обязательно настанет. Вопрос был лишь в том, буду ли я к этому готов. Флитвик пообещал научить меня контролировать, а это было важно. Я должен был лучше разобраться в своей силе, в своей магии… и перестать быть просто куклой в руках отца.       Я читал, когда никто не мог меня побеспокоить — поздно ночью или в укромных уголках замка, куда редко заглядывали студенты. Порой я поймал себя на том, что не могу оторваться. Запретные заклинания, ритуалы, древние магические практики... Я рассматривал их лишь как инструменты, как возможное оружие против Греи и тех, кто встанет на его стороне. Но чем больше я погружался в эти знания, тем сильнее ощущал странное волнение, будто что-то внутри меня отзывалось. С самого детства я верил, что сила заключается в знаниях. Но книги, оставленные мне Греем, говорили о другом: сила — это воля. Она принадлежит тому, кто готов ее взять, кто не боится дойти до конца. Я убеждал себя, что изучаю эти знания лишь ради понимания, просто чтобы знать, как думают и действуют те, кто не признает границ. Я не собирался их применять. Мне нужно было просто знать, ведь если не понимаешь, с чем столкнешься, как собираешься это победить.       В прошлом году мне, Грей дал мне книги в которых было описание вытягивания магической силы, тогда я не совсем все понимал, но теперь мне многое стало ясным. Всё казалось логичным: магия, как и энергия, не исчезает бесследно. Её можно забрать, перераспределить, направить туда, куда необходимо. Если враг силён — значит, его сила может стать твоей. Я не мог избавиться от мысли, насколько… интересным это звучало.       Чтобы проверить это, я провёл небольшой эксперимент. Просто чтобы понять принципы работы. Я достал небольшой камень во дворе Хогвартса и сосредоточился чтобы уловить магию внутри камня. В книге говорилось, что каждый предмет, каждая вещь в этом мире обладает своим следом магии, пусть даже слабым. Достаточно было лишь найти способ её извлечь. Когда я направил палочку, я почувствовал что-то. Словно маленькое движение внутри. Отклик, слабый, едва уловимый, но он был там. Это было не похоже на обычную магию. Те заклинания, что мы изучали в Хогвартсе, просто работали. Но это… это было чем-то другим. Тогда я пришел к мысли что не сделал бы этого с Артуром Роули, что не стал бы поступать с ним так как он хотел с нами. Сейчас, когда у меня есть враг, который опасен не знает границ и угрожает не только мне, но и всем, кто мне близок, я сомневался. Я на мгновения задумался, поступил бы я так с ним чтобы получить силу не ради себя, а ради борьбы с Греем?       Я всё чаще задаюсь вопросом: зачем отец дал мне эти книги? Он действительно уверен, что я никогда не смогу ему навредить, как бы сильно ни старался? Или… он добивается чего-то другого? Возможно, он надеется, что, шаг за шагом углубляясь в запретные знания, я начну иначе смотреть на него самого. Что однажды я перестану видеть в нём чудовище, каким всегда его считал, и увижу нечто большее — могущественного мага, которому просто не повезло быть непонятым. Но так ли это? Если я погружусь в эти учения, изменит ли это моё восприятие? Перестану ли я видеть в нём жестокого человека? Начну ли понимать его логику? Оправдывать его поступки? Возможно, именно этого он и добивается. Чтобы я принял его взгляды, чтобы увидел в его магии не инструмент разрушения, а искусство, которое не нашло силы и признания. Он хочет, чтобы я перестал видеть грань между тьмой и светом, чтобы понял, насколько зыбкими могут быть эти понятия. Но если это случится… что тогда останется от меня самого? Он дал мне книги по магии льда, некромантии, демонологии. Каждая из них несёт в себе знания, способные изменить меня. Магия, которую я изучаю, не просто набор заклинаний. Это способ мышления, мир, который раскрывается передо мной с каждой новой страницей. Я начинаю понимать, как работают тёмные силы, какие законы ими управляют, как их можно подчинить. Но зачем? Это испытание? Он хочет посмотреть, насколько далеко я зайду, если у меня будет возможность? Или это нечто большее? Возможно, он ждёт, что однажды я сам сделаю выбор — осознанно, без его приказов и давления. Выбор в пользу силы. В пользу власти. В пользу магии, которую он считает настоящей. И если этот момент наступит… смогу ли я остановиться?       Мне нужно было подготовиться к встрече с Флитвиком. Он будет учить меня другому пути. Пути, в котором сила — это не захват, не подавление, а контроль и понимание. Но я всё ещё не был уверен, что этого будет достаточно. Я поднялся с кровати, поправил мантию и направился к выходу из спальни. В коридорах было тише, чем обычно. Большинство студентов отдыхали, кто-то сидел в гостиной, обсуждая домашние задания или сплетни. Я заметил Гарета, который сосредоточенно изучал какой-то пергамент, но он не обратил на меня внимания. Мне предстоял мой первый урок. Я шагнул в сторону класса Флитвика, не зная, чего ожидать, но будучи готовым проверить, может ли его метод дать мне то, что я ищу.       Когда я вошёл в класс, воздух был неподвижным, будто пространство замерло в ожидании. Флитвик стоял у стола, перебирая бумаги, но, услышав шаги, поднял голову. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем требовалось.       — Доброе утро, Маркус, — произнёс он спокойно.       Я кивнул, закрывая за собой дверь. Комната казалась слишком светлой, слишком уютной. Здесь не было тяжести, к которой я привык.       — Рад, что ты пришёл, — продолжил Флитвик, отходя от стола. — Готов приступить?       — Да, — ответил я, сжимая палочку.       — Хорошо. Начнём с разминки. Я знаю, что ты неплохо используешь лед даже без палочки, я бы хотел увидеть это, заморозь вот это.       Он взмахнул палочкой, и передо мной появился деревянный манекен. Я прицелился, сосредоточившись на холоде внутри себя. Я сжал пальцы, и ледяной иней пополз по коже, пробегая змейками по руке и замораживая кончик палочки. Я глубоко вдохнул и направил палочку вперёд. Холод вырвался изнутри. Манекен окутало инеем, но недостаточно. Я стиснул зубы, сосредоточившись. Лёд внутри меня отзывался, шипел в крови, готовый вырваться наружу. Мороз начал проникать глубже, и наконец, манекен покрылся толстой коркой.       Флитвик внимательно наблюдал.       — У тебя действительно талант к этой области магии. Ты знаешь о заклинании Глациус?       — Да. Хоть оно и изучается на третьем курсе, но у меня получилось его понять.       — Хорошо, тогда покажи, как ты используешь его.       Я сузил глаза, напрягая пальцы на палочке, сосредоточился на привычном чувстве холода. Оно всегда было со мной. Даже когда я не звал его.       — Глациус.       Первый поток льда был слабым, мне было непревычно использовать палочку. Манекен покрылся тонким инеем, но не застыл полностью. Я стиснул зубы. Флитвик ничего не сказал, только кивнул.       — Ещё раз. Но не с силой, а с пониманием. Холод внутри тебя, Маркус. Пусти его, но не позволяй ему взять верх.       Я глубоко вдохнул и выдохнул. Закрыл глаза, позволил темноте внутри себя слиться с магией. Открыл их.       — Глациус.       Лёд рванулся наружу, окутывая манекен трескучей коркой. От резкого перепада температуры дерево издало еле слышный хруст. Я почувствовал удовлетворение. Не радость. Не гордость. Просто удовлетворение от контроля.       — Интересно, — заметил он. — Но сила — это не только атака. Как ты можешь использовать свою магию иначе?       Я не ответил. Вместо этого я шагнул вперёд, направляя холод вниз. Ледяная дорожка поползла по полу, покрывая поверхность передо мной скользким слоем. Флитвик поднял бровь, но продолжал смотреть на меня.       — А теперь защита, — сказал он.       Он взмахнул палочкой, и в мою сторону сорвался сгусток голубого света. Я не колебался. Рука дёрнулась сама собой, и ледяной щит вспыхнул передо мной, приняв удар. Но этого было мало. Я рывком отступил, и лёд разросся, окутывая меня кольцом остроконечных шипов.       Флитвик кивнул.       — Ты используешь инстинкты. Хорошо. Но инстинкты без контроля — это путь к разрушению. Ты действуешь агрессивно, Маркус. Тебе кажется, что победа — это единственный исход?       Я сжал кулаки.       — Если я проиграю, то умру. Разве не так всё устроено?       Флитвик медленно покачал головой.       — Война учит одному: выживают не те, кто бросается вперёд, а те, кто умеет выбирать момент. Попробуем ещё раз.       Я сжал палочку. Лёд внутри меня злился, жаждал выхода. Но я знал, что он прав. Когда в меня снова полетела атака, я не стал блокировать её грубой силой. Вместо этого я прыгнул в сторону, создавая ледяной выступ под ногами, чтобы соскользнуть в другую позицию. Я больше не пытался просто уничтожить угрозу — я начал играть с ней.       Флитвик смотрел на меня с лёгкой улыбкой, но глаза оставались серьёзными.       — Ты учишься. Это хорошо. Но запомни, Маркус: сила без контроля рано или поздно разрушает самого владельца.       Я смотрел на него молча, сердце стучало быстро.       — Мы продолжим, — сказал он и указал на манекен. — Ты силён, но используешь силу так, словно она твой враг. Магия - это продолжение тебя, а не оружие, которым ты машешь в ярости. Попробуем ещё раз. Спокойно.       Я стиснул зубы. Внутри всё ещё бурлило напряжение, но я заставил себя сосредоточиться. Вытянул руку, не спеша собирая холод внутри. Лёд начал стелиться по полу. Медленно. Тонкий слой, но теперь под контролем. Флитвик одобрительно кивнул.       — Лучше, — произнёс Флитвик. — Но что если тебе нужно продержаться, когда у тебя нет времени на такие манипуляции с силой. Что ты будешь делать?       Я задумался. У меня было мало боевых заклинаний, но это не значило, что я беспомощен. Впрочем можно       — Агуаменти!       Из кончика палочки брызнула вода, растекаясь по полу у ног манекена. Затем я тут же добавил.       — Глациус!       Вода мгновенно превратилась в лёд, манекен потерял устойчивость и с глухим стуком рухнул набок. Я невольно сжал пальцы на палочке. Это работало. Я мог использовать магию нестандартно. Мог подстраивать её под себя. Флитвик усмехнулся.       — Это уже лучше. Хорошо, перейдем снова к защите.       Он взмахнул палочкой, и в воздухе появились сверкающие снаряды — тренировочные шары, летящие прямо в меня. Я поднял руку, чувствуя, как ледяной барьер растёт сам собой, сгущаясь передо мной. Первый шар ударил в него, разлетаясь на мелкие искры. Второй треснул о край, но пробил защиту, задев плечо.       — Лёд твёрд, но не всегда подвижен. Попробуй иначе.       Я отпустил барьер и сделал шаг в сторону, направляя поток холода в воздух. Вместо стенки я создал вихрь ледяных частиц, которые сбивали снаряды с траектории. Один из шаров застрял в толще снега и замер.       —Ты используешь магию, чтобы остановить атаку, но если я заставлю тебя двигаться, ты потеряешь концентрацию.       Он взмахнул палочкой, и в мою сторону устремился поток камней. Я прыгнул в сторону, выкатившись на колено, и взмахнул рукой. Лёд хлестнул вперёд, образуя короткую стену, которая с треском поглотила часть снарядов. Остальные пролетели мимо.       — Быстрее! — крикнул Флитвик, снова атакуя.       Я двигался, предугадывая его удары, формируя ледяные барьеры там, где было нужно, но не слишком растрачивая силы. Сердце колотилось, но каждая новая атака давала мне лучшее понимание себя.       — Уже лучше, — с мягкой улыбкой заметил Флитвик. — А теперь последнее испытание. Посмотрим, как ты применишь то, что выучил.       Он взмахнул палочкой, и комната изменилась. Пол стал неровным, словно покрытым льдом, а с потолка начали срываться иллюзорные каменные обломки.       Я рефлекторно отступил, но тут же собрался. Всплеск магии — и лёд под ногами превратился в устойчивую платформу. Я шагнул в сторону, уворачиваясь от падающего камня, и взмахнул рукой. Ледяные копья взмыли в воздух, разбивая падающие обломки до того, как они успели достичь меня. В мою сторону летел сгусток голубого света со стороны Флитвика.       — Протего!       Щит вспыхнул, отразив остаток атаки.       — Интересный метод. Но в бою нет времени на размышления. Действуй быстрее и не так предсказуемо.       Он не дал мне передышки. В мою сторону снова полетела атака. Я шагнул назад, пальцы сжали палочку до боли. Что делать чтобы удивить соперника?       Всё вокруг меня могло быть оружием. Я направил палочку на манекен.       — Вингардиум Левиоса.       Дерево дёрнулось в воздух, зависнув, а затем по моему движению полетело навстречу заклинанию Флитвика. Оно ударилось о его магию, рассыпаясь в щепки, но мне хватило времени, чтобы увернуться в сторону и запустить ледяное копье       — Креативно. Я ждал чего-то подобного.       Флитвик остановил мое копье и все словно прекратилось.       — Достаточно.       Я тяжело дышал, чувствуя, как лёгкая дрожь пробегает по пальцам. Внутри всё ещё пульсировал холод, но теперь он был тише. Контролируемым.       — Ты сделал шаг вперёд, Маркус, — сказал он мягко. — Но помни: сила не делает тебя сильным. Твой разум, твой выбор — вот что важно.       Флитвик посмотрел на меня чуть пристальнее, словно что-то обдумывал, а затем сказал уже более серьёзным тоном.       — Маркус, я рад, что ты хочешь учиться. Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Ты уже обладаешь большим потенциалом. У тебя много силы. Возможно, даже больше, чем ты сам пока осознаёшь. Но если ты не научишься управлять ею правильно, однажды она может начать управлять тобой.       Я почувствовал, как его слова цепляют что-то внутри меня.       — Я понял.       Флитвик улыбнулся, но на этот раз в его глазах было нечто тёплое, почти отеческое.       — Тогда увидимся в следующие выходные.       Я развернулся и вышел из класса. Идя по коридору, я почти не замечл, как свет заходящего солнца растягивает длинные тени по каменным стенам. В голове звучали слова Флитвика, сталкиваясь с тем, что я знал из книг Грея. Один говорил, что магия должна быть под контролем, что сила — это не просто инструмент, а часть тебя, нечто, что должно сливаться с разумом, а не доминировать над ним. Он учил гибкости, терпению, выжиданию. Он видел в магии баланс, и считал, что если научиться управлять ею с холодной головой, то можно не просто сражаться, а побеждать, не разрушая себя при этом.       Но книги Грея говорили совсем другое. Магия там была не инструментом, а стихией, потоком, который можно либо укротить и направить, либо утонуть в нём. Там не было места для «мягкости» или «контроля». Была только сила и её цена. Контроля не существует. Есть только тот, кто берёт магию, и тот, кто ей подчиняется. В книгах Грея не было сомнений, не было долгих рассуждений о морали или ответственности. Только суровая, неизбежная логика: если у тебя есть сила, ты должен ею пользоваться. Если ты сомневаешься — ты уже проиграл.       Я провёл ладонью по холодной каменной стене, пытаясь привести мысли в порядок. Эти два подхода сталкивались во мне, разрывая сознание на части. Флитвик не был наивен. Он не закрывал глаза на реальность. Он знал, что магия может быть опасной, но верил, что если держать её в руках правильно, она никогда не вырвется из-под контроля. Он верил, что силу можно направлять, а не просто использовать.       Но что, если он ошибался? Что, если магия не желает подчиняться? Что, если её невозможно приручить, а можно только заставить работать на себя?       Я замедлил шаг, ощущая, как внутри нарастает странное напряжение. Флитвик хотел, чтобы я шёл его путём, учился управлять магией, а не подчинять её. Грей верил, что путь Флитвика — путь слабых, путь тех, кто боится взять от силы всё, на что она способна. Я ещё не знал, кто из них был прав.       Дни шли один за другим, сменяя друг друга так же плавно, как заклинания на уроках. Сначала мне казалось, что всё идёт слишком медленно — я ждал ответов, искал их в книгах, пытался осмыслить слова Флитвика и Грея. Но постепенно ритм жизни втянул меня: утренние занятия, тренировки, домашние дела. Я не сразу понял, как незаметно время потекло быстрее, как одна неделя сменила другую, а потом ещё одну. Тренировки с Флитвиком стали привычной частью моей жизни, почти как обычные занятия, но всё же отличались от них. Он учил меня иначе, не просто заставляя повторять одно и то же, а подталкивая к тому, чтобы я чувствовал магию, понимал её суть, а не просто заставлял работать. Иногда мне казалось, что я делаю успехи. Иногда — что топчусь на месте. Временами меня раздражали его методы, казалось, что он тянет меня назад, заставляя задумываться там, где я хотел бы просто действовать. Но потом приходило осознание, что если бы всё было так просто, я бы не сидел здесь, не искал ответы, не пытался понять, какой путь мне выбрать.       Однако, помимо занятий, была и обычная школьная жизнь, полная тех событий, на которые я порой даже не обращал внимания. За это время близнецы Уизли окончательно закрепились в Хогвартсе как главные проказники. Они постоянно устраивали что-то новое, иногда настолько неожиданное, что преподаватели даже не знали, как реагировать. После одного из их трюков — когда в Большом зале из тыкв, приготовленных для Хэллоуина, неожиданно вылезли крылатые мыши и начали кружить над головами студентов, осыпая их блёстками, — профессор Макгонагалл едва не выписала им месячное наказание. Но, несмотря на это, братья продолжали делать то, что делали лучше всего — превращать Хогвартс в поле для своих шалостей.       Седрик Диггори, в отличие от них, шёл совершенно другим путём. Он быстро становился одним из самых уважаемых первокурсников на Пуффендуе. О нём говорили хорошо, его замечали преподаватели, его уважали старшие. Я видел, как он ладит с людьми, как легко находит общий язык с разными студентами. Он никогда не задирался, не пытался казаться лучше остальных, но при этом в его поведении всегда была какая-то уверенность, какое-то чувство правильности. Я не мог сказать, что это меня раздражало, но в глубине души что-то заставляло напрягаться рядом с ним.       И среди всего этого был Грант Пейдж. Тихий, замкнутый, малозаметный. Мы жили в одной комнате, но он оставался для меня почти чужим. Иногда я пытался заговорить с ним, понять, кто он такой, но каждый раз натыкался на пустоту, на короткие ответы, на вежливое, но отчуждённое поведение. Я не знал, почему он такой, но вскоре перестал пытаться узнать. Если он не хотел общаться, то это было его дело.       Но если мои мысли занимала магия, то мои друзья оставались такими же, какими я их знал. Гарет всегда находил тему для разговора, особенно если она касалась магии. Он не просто изучал её — он разбирал её на части, пытался понять, как заклинания можно изменить, соединить или использовать нестандартно. Он мог увлечённо объяснять Софии принципы работы сложных чар, а потом спорить с Джессикой, когда та восклицала, что «магия — это не только наука, но и интуиция». Виктор обычно держался в стороне от их теоретических дискуссий, предпочитая наблюдать со стороны, но если в разговор вставал вопрос о том, что полезнее в реальной ситуации, он всегда высказывал своё мнение. Джессика была полной противоположностью Гарету — активная, живая, она не могла долго сидеть на месте. Она обожала квиддич и могла говорить о нём часами, даже если никто её не слушал. Она легко увлекалась новыми идеями и с той же лёгкостью вовлекала нас в них. Если кто-то предлагал просто посидеть и отдохнуть, через пять минут она уже тащила нас исследовать какие-нибудь малоизвестные уголки Хогвартса, где, как она утверждала, «точно есть что-то интересное».       София была спокойнее, но это не означало, что она оставалась в тени. Она всегда внимательно слушала, замечала то, что упускали другие, и если Гарет стремился разобрать магию на части, а Джессика — просто действовать, София искала смысл в каждом выборе. Она была той, кто мог сказать что-то важное именно тогда, когда это было нужно. Если мы спорили, она всегда находила способ сгладить углы, но при этом никогда не уступала, если верила, что права. Виктор, в отличие от сестры, был более сдержанным. Он не стремился быть в центре внимания, но если что-то его волновало, он говорил об этом прямо. К другим он относился ровно, но ко мне — всё ещё настороженно. Я замечал, как он следил за моими словами, как иногда оценивал меня, будто пытаясь понять, что же во мне изменилось за последний год.       И среди нас теперь был ещё один человек — Седрик Диггори. Он быстро стал частью компании Виктора и Софии, и с каждой неделей я видел, как они всё больше находят с ним общий язык. Он был одним из тех, кого уважали все, потому что он был правильным, не делал ошибок, не выбирал тёмных путей. Чем больше я его видел, тем сильнее понимал, насколько мы разные. Он был честным, открытым, всегда готовым помочь, но именно в этом было что-то, что вызывало у меня странное чувство. Он казался слишком правильным, слишком идеальным, как будто ему было чуждо сомнение, как будто он не знал, что такое борьба внутри самого себя.       Однажды, когда мы сидели в Большом зале за обедом, я заметил, как он что-то объясняет Софии и Виктору, а они с интересом слушают. Их разговор казался простым, но в нём чувствовалось что-то большее — какая-то лёгкость, к которой я давно уже не привык. Джессика с улыбкой наблюдала за ними, а Гарет время от времени вставлял свои рациональные комментарии, хотя не особо вовлекался в беседу. Я не знал, раздражало меня это или нет, но в какой-то момент София повернулась ко мне и спросила:       — Маркус, а ты ждёшь Хэллоуин?       Я пожал плечами, не зная, что ответить.       — Наверное.       — Ну же, — рассмеялась Джессика. — Это же праздник! Хотя бы немного расслабься.       — Как будто ты сама умеешь расслабляться, — заметил Гарет, не отрываясь от своей книги.       — Вот именно, поэтому я и говорю, — фыркнула она.       Я перевёл взгляд на Виктора, но он лишь спокойно ел, явно не собираясь вмешиваться.       — В любом случае, — сказал Седрик, отодвигая тарелку, — пир в Хогвартсе — это нечто особенное. Я слышал, что в прошлом году декорации были потрясающими.       — Ещё бы, Хэллоуин в Хогвартсе — это целое событие. Надеюсь, в этом году сюрпризы не выйдут из-под контроля, — заметила София, грея руки о чашку горячего тыквенного сока.       — Ты про сюрпризы или про проделки Уизли? — усмехнулся Виктор.       — Это одно и то же, — хмыкнул Гарет. — Я видел, как они вчера таскали какие-то колбы в подземелья. Держу пари, что если что-то взорвётся, виноваты будут именно они.       — И это прекрасно! — заявила Джессика. — Они хотя бы добавляют жизни в этот замок.       — В прошлый раз «жизни» было так много, что половина первого этажа пахла тухлыми яйцами, — напомнил Виктор.       — Детали, — отмахнулась она.       Я усмехнулся. Уизли, конечно, могли устроить что угодно, и я не удивлюсь, если в разгар пира кто-то окажется с зелёными волосами или без бровей. Разговор плавно перетёк в другую тему, но где-то в глубине души я чувствовал, что что-то в этом году действительно будет иначе. Возможно, это была просто интуиция. Возможно, усталость. А может, что-то другое.       Так шли дни, один за другим, осень постепенно вступала в свои права, воздух становился холоднее, и в какой-то момент я понял, что почти не заметил, как наступил Хэллоуин. Замок преобразился: в коридорах появились летающие тыквы, светившиеся мягким оранжевым светом, скелеты, шутливо кланяющиеся проходящие мимо студенты, портреты оживились, словно и сами чувствовали близость праздника. В Большом зале установили длинные столы, ломившиеся от праздничных угощений — пироги с тыквой, тягучая ириска, дымящиеся кубки с горячим шоколадом. Свечи под потолком горели загадочным зелёным пламенем, бросая на стену изломанные тени.       Шутки, смех, оживлённые разговоры — праздник был в самом разгаре. Но что-то было не так. Я не мог сказать, что именно, может быть, воздух казался холоднее, чем обычно, хотя каминный жар согревал зал, а может, тени казались длиннее, чем должны были быть. Они скользили по стенам, как будто живые, слегка замедляясь после движения своих владельцев. Или, возможно, это просто игра воображения? Я тряхнул голову. Наверное, устал. И может быть, в этот день действительно произошло нечто, что осталось незамеченным. Что-то, что никто не почувствовал, но что уже начинало менять ход событий.       Пир в Большом зале был, как и ожидалось, грандиозным. Длинные столы ломились от угощений: горячий тыквенный пирог, запечённые яблоки, сладкие батончики с орехами и мёдом, клубничный пудинг и целые подносы шоколадных лягушек. Свечи под потолком мерцали странноватым, но уютным зелёным светом, а зачарованные тыквы улыбались каждому, кто на них смотрел. Призраки оживились, устраивая друг другу импровизированные дуэли в воздухе, а Полтергейст Пивз время от времени бросался леденцами в учеников, целясь, разумеется, исключительно в первокурсников. Когда пир подошёл к концу, преподаватели пожелали нам спокойной ночи, и ученики начали расходиться по своим гостиным. Я вместе с Гаретом и Грантом вернулся в башню Рейвенкло. Проходя через пустые коридоры, я всё ещё ощущал что-то странное — словно воздух был пропитан электрическим разрядом, как перед грозой. Поднявшись в спальню, я устало рухнул на кровать, не удосужившись даже переодеться. Гарет что-то тихо бурчал себе под нос, разбирая книги, а Грант молча лег в постель, отвернувшись к стене. Я прикрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь прогнать напряжение. Завтра будет новый день, а пока стоило просто выспаться.       Но стоило мне заснуть, как тьма сомкнулась вокруг. Сон не был похож на обычный. Сначала была лишь пустота. Я словно парил в безграничной чернильной мгле, без ориентиров, без звуков, без ощущения собственного тела. Затем появилось что-то. Оно не имело формы, но я чувствовал его присутствие. Оно дышало в темноте, не приближаясь, но и не отдаляясь.       Тьма не просто окружала меня — она сжималась, впивалась в кожу, затекала в лёгкие, вытесняя воздух. Она была густой, липкой, живой. Казалось, она чувствовала меня, обволакивала, тянулась, словно невидимые руки цеплялись за тело, не давая двинуться. Пространство исчезло, границы растворились, и я больше не знал, есть ли у этого места стены, пол или потолок. Ноги утопали в чем-то вязком, холодном, трепещущем, как мертвечина, оставленная на гниение. Запах стоял нестерпимый — удушающий, тошнотворный, раздирающий нутро. Гнилое мясо, кровь, разложение. Каждое дыхание становилось пыткой, каждый вдох пропитывался металлическим привкусом, оседая на языке мерзким налётом.       Я моргнул — и мир изменился. Теперь я стоял в коридоре, но его стены были не каменными, а живыми. Они пульсировали, дышали, вздрагивали, словно загнанный зверь, истекающий кровью. Под тонкой кожей извивались толстые вены, перегоняющие густую багровую жидкость. Слабое красное свечение просачивалось сквозь трещины, словно сквозь порезы, которые не могли затянуться. Пол под ногами был влажным, липким, и с каждым шагом я чувствовал, как он прилипает к подошвам, словно пытаясь удержать меня здесь. Впереди раздавались звуки — густые, медленные капли с тяжёлым влажным стуком падали на пол. Кап... кап... кап...       Я шагнул вперёд, и взгляд сам собой поднялся вверх. Там, в полумраке, висели тела. Они болтались, подвешенные на тонких, дрожащих жилах, уводящихся в тьму. Их кожа была разъедена огнём, обугленные лица превратились в маски, и всё же я знал их. Аврор. Алан Коул. Оборотень. Они были мертвы. Я видел, как они умирали, ведь сам убил их. Но их глаза, пустые, выжженные, не могли видеть — и всё же они смотрели прямо на меня.       Тишину разорвал шёпот. Он был вкрадчивым, мягким, почти ласковым. Слова скользнули в уши, словно ледяное дыхание, касающееся кожи.       — Ты сделал правильный выбор.       Я вздрогнул, резко обернулся, но позади была только тьма. Шёпот не исчез. Он проникал в пространство, становился частью этого места, впитывался в меня, просачивался в кости.       — Ты сильнее, чем думаешь. Ты знаешь это. Ты чувствовал это.       Я снова посмотрел вверх. Тела исчезли. Теперь там висел только один человек. Это был я. Замороженный в последнем мгновении ужаса. Глаза широко распахнуты, но в них нет жизни. Кровь, превратившаяся в лёд, застывшими иглами тянется с подбородка, свисает сосульками с кончиков пальцев. Лицо искажено мукой, рот чуть приоткрыт, будто пытается закричать, но голос навсегда замер в глухой, бездонной тишине. От шока мои ноги словно сами сделали шаг назад. Стены содрогнулись, их поверхность извивалась в судорогах, словно живая плоть, дрожа в мучительной агонии. Вены, пронизывающие камень, вздувались, пульсировали, разрастаясь подобно корням древнего дерева, тянущимся к свету, но находящим лишь бездну. Они лопались с отвратительным хлюпающим звуком, выплёскивая тёмную, густую субстанцию, что текла по стенам, будто замок истекал кровью. Воздух стал густым, липким, словно его можно было разорвать пальцами, и пропитался зловонием тлена. В этой удушливой тьме что-то шевелилось. Шёпот. Он не просто звучал — он заполнял пространство, вгрызался в сознание, неся слова, что сплетались во что-то непостижимое. Ритмичный, тягучий, словно чьи-то губы нашёптывали прямо в ухо.       — Не сопротивляйся…       Голоса текли, менялись, перетекали из одного в другой, их оттенки напоминали приглушённые эхо далёких шагов в пустом коридоре. Они говорили о тайнах, о том, что скрыто за гранью восприятия. О чём-то великом. О чём-то… ждущем.       — Позволь мне показать тебе правду…       Дыхание стало тяжёлым, грудь сдавило, и на какое-то мгновение мне показалось, что я уже не существую. Мир проваливался в сон, или, возможно, это я проваливался в него. Я чувствовал, как нечто скользит по моему разуму, осторожно, неторопливо, изучая меня, проникая глубже, заставляя забыть, что было до этого момента.       Но потом — вспышка. Жгучая боль вспыхнула на затылке. Я вскрикнул, но этот крик был чужим. Символ — тот самый, вырезанный Греем, пропитанный энергией смерти Изабель, — ожил. Вначале это было лишь тепло, но затем оно разгорелось, сжигая путы сна. Не моя магия. Не их. Что-то другое. Древнее.       Реальность содрогнулась. Шёпот захрипел, исказился, как будто его обладатели пытались сохранить контроль, но что-то вырывалось из-под их власти. Голоса больше не звучали уверенно — теперь они казались сорванными, испуганными.       — Что… ты сделал?..       Пространство вокруг сжалось, стены заколебались, будто живые. И тогда я увидел это. Оно не имело формы, не имело границ. Оно не было тьмой, но словно бы соткано из неё. Жидкая, дымчатая субстанция двигалась, менялась, дышала. Она тянулась ко мне. И тут защита ожила. Багровое сияние хлынуло наружу, прорезая мрак. Что-то зашипело, захрипело, искажённый звук прорезал пространство. Воздух сгустился, завибрировал. Визг. Чистый, нечеловеческий, наполненный болью. Сон разрушался. Я падал, вырываясь из хватки чего-то, что больше не пыталось манить, а цеплялось за меня, словно утопающий за последнюю соломинку.       — Подожди…       Но я не стал. Мир вспыхнул светом и я проснулся.Я вырвался из сна с прерывистым вдохом, судорожно хватая ртом воздух. В груди жгло, будто я только что выбрался из ледяной воды. Кожу покрывал липкий пот, ночная рубашка прилипла к спине, а сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках пульсирующей болью.       Тьма в спальне казалась слишком густой. Неестественной. Секунду, может две, я не мог понять, где нахожусь, пока не различил знакомые очертания занавесок на своей кровати. Ощутил прохладную ткань простыней под пальцами. Запах воска и тыквенного пирога ещё витал в воздухе, застрявший в тяжёлом воздухе комнаты. Рядом, в своей кровати, мирно посапывал Гарет. Он что-то пробормотал во сне и перевернулся, натягивая одеяло до самого носа. Дальше, у окна, почти беззвучно дышал Грант, спящий неподвижно, будто статуя. Всё было спокойно. Но ощущение тревоги не уходило. Я провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. В висках всё ещё отдавался шёпот, но он был глухим, далёким, словно волны прибоя где-то на краю сознания. Сон. Просто сон. Неприятный, пугающий, но не более того. Я вздохнул и опустился обратно на подушку, вглядываясь в темноту. Сердце постепенно замедлялось, но чувство липкого ужаса всё ещё цеплялось за грудь. Завтра я проснусь, и этот кошмар забудется.