3.

Ким Роксу чувствовал себя отвратительно, будто его тело — не тело бессмертного, способное месяцами обходиться без сна. Но если учитывать, что досталось Ким Роксу оно от предыдущего владельца весьма поломанным, то, вполне может быть, сон ему все-таки был нужен почти так же, как простому смертному. (Впрочем, он и «простым смертным» периодически не спал сутками.) По крайней мере ночь выдалась достаточно продуктивной — хоть что-то успокаивало раздражение. Да, книги в основном состояли из бахвальства и лирических отступлений и Ким Роксу не представлял, как дети могли читать их не по диагонали, но у него была Запись — она позволяла глотать эти бесполезные описания в считанные секунды и не давиться. Ким Роксу, откровенно говоря, по-прежнему не чувствовал себя уверенным в своих навыках. Теория была первой, самой легкой и быстрой ступенью: рисовать картины или учиться класть руки на струны ровно так, чтобы выбить чистый звук, было процессом неускоримым. Это не то, чем Ким Роксу мог при всем желании заниматься в прошлом — он и не думал, что придется. Оставалось надеяться на мышечную память, однако даже это не компенсировало долгих лет освоения теории через практику, учебы на своих ошибках и озарений в процессе. По желанию он мог взять любое из занятий в течение дня под свое управление или понаблюдать за его ходом, Мин Фань рассказал ему об этом. Но как мог Ким Роксу учить детей, если не учился всему тому же сам? Как он мог учить, если не знал, будет ли объяснение понятным, не имея ни соответствующего образования, ни опыта? Акций устрашения преподавателей и учеников исключительно ради устрашения он проводить тоже не собирался, чтобы не сделать хуже, чем было уже. Но и проверить учителей нужно было, хотя бы чтобы понять масштаб предстоящей работы. Ким Роксу не питал иллюзий о традиционных методах обучения и воспитания. Получалось так, что он мог только снова запереться в Бамбуковой хижине и пытаться судорожно нагнать былое, дотягивая себя до минимально приемлемого уровня. Вышел же из своего уединения Ким Роксу с багажом вопросов и стопкой книг, которые он одалживал с помощью Мин Фаня по мере выявления пробелов. Мин Фань в принципе оказался прекрасным помощником и в меру заботливым учеником. Лишь благодаря ему Ким Роксу не умер с голоду (он должен был быть способен практиковать инедию, но этому телу в таких вопросах больше не доверял) и изредка отвлекался от работы, чтобы выпить чаю (ни разу не отравленного, он проверил каждый разлив и каждое блюдо всевозможными печатями). За последние дни Мин Фань постоянно крутился рядом, и они почти привыкли друг к другу. Очевидно, что раньше многое было на нем и это было их обычным раскладом дел. Это, конечно, не было хорошо. Мин Фань оставался ребенком, чьей единственной задачей было учиться и познавать мир под присмотром надежных взрослых. Он же присматривал за младшими и выполнял значительную часть того, что, как Ким Роксу подозревал, вообще-то было обязанностями Пикового Лорда. Мин Фань явно уставал от такой нагрузки, но стойко отказывался покидать своего шифу, если не был занят его поручениями. В один день Ким Роксу не выдержал и насильно выставил его за дверь, сказав идти спать пораньше. И он был почти уверен, что Мин Фань нашел бы себе очередное занятие даже так, если бы Ким Роксу не провел его чуть ли не за руку до общежитий. Оставшись в одиночестве, он наконец разобрал содержимое скрытого в поясе цянькуня. Внутри лежали письма и две одинокие подвески: хризантема из крашеного тиса и цветы мандарина с обломанными тычинками. Ким Роксу коснулся сколов. Зачем было хранить их отдельно, явно непригодных больше к ношению; зачем прятать с глаз долой? Это было странно. Это был маленький кусочек чего-то своего, почти родного, разрушенной Кореи и разграбленных квартирных тайников. Письма пахли женскими духами — жасмин, лилии, глициния — для каждого нового почерка свой цветок и ни одной именной подписи. Каждое письмо было адресовано «А-Цзю» от неких «цзецзе». В основном они спрашивали о его здоровье и о том, что и кто беспокоит, о делах на пике, об «их малышке», «его мальчике», «идиоте» и «варваре», делились новостями. Где-то между рассказами об успехах сяо Мэйхуа в игре на пипе и проделках Шуйсянь Ким Роксу понял две вещи: А-Цзю — это он и каждая девушка была названа в честь цветов, именно поэтому они не представлялись: духи делали всю работу за них. Цзю же было его… прозвищем? (Не могла ведь «девятка» быть его настоящим первым именем? Ким Роксу не знал.) Содержание писем выглядело совершенно невинно, но его не покидало ощущение, что он что-то упускает. Его подсознание — «интуиция» — нередко оказывалось быстрее него, ему просто нужно было немного подумать. Ким Роксу прокрутил перед глазами письма снова. Еще раз осмотрел вдоль и поперек, просветил перед окном и проверил печатями, и наконец несколько из них отреагировали: часть слов выцвела, составляя новые предложения. Но почему печати не выявили ничего в первый раз? Ким Роксу перечитал исказившиеся письма. Многозначность иероглифов позволила написать совершенно новое послание поверх старого — теперь вместо семейной переписки перед ним предстали лаконичные отчеты. О передвижениях чиновников, странной активности в районе Байлу, продажах на аукционах. Просьба о помощи, когда одна из девочек попала в беду. Хах. Кажется, у Шэнь Цинцю имелась своя шпионская сеть, о которой он никому не удосужился поведать. Ким Роксу почувствовал, как улыбка сама собой наползает на лицо. — Шицзунь! …Его прервали. Чьи-то маленькие кулачки настойчиво стучались в Бамбуковую хижину. Впрочем, вариантов было немного. Ким Роксу убрал письма обратно в пространственное хранилище и отворил дверь. — Ин-эр, — поприветствовал он. Конечно, на пороге стояла она. — Как шицзунь мог! — без предисловий воскликнула Ин-эр, уставившись на него решительными, мокрыми от слез глазами, и красноречиво шмыгнула носом. Даже не попыталась обнять, как в первую их встречу. Ким Роксу разжал кулаки, перестав готовиться к удару, и нахмурился, когда осознал ее слова. — Что случилось? — похоже, возникло недопонимание, которое следовало прояснить. Но не у всех на виду. Ким Роксу освободил проход, и девочка, ничуть не смущаясь, проскочила внутрь, не сводя с него яростного взгляда. На ее детском личике он выглядел весьма комично, но Ким Роксу знал лучше, чем не воспринимать кого-то всерьез из-за возраста. — Шицзунь сам знает, что я про Мин-сюна! — заявила она, и… «Мин-сюн» — это, вероятно, Мин Фань? — Он… он так помогал и старался, ну и что, что где-то там не успел, и что?! Шицзунь не может так с ним поступать! — Ин-эр, мне кажется, мы друг друга не поняли, — Ким Роксу покачал головой. Он догадывался, что произошло. — Я отвел Мин Фаня спать, потому что он совсем не отдыхал последние дни. Возможно, со стороны это выглядело по-другому? Ким Роксу только осваивался в местном этикете. Но и его скудных знаний хватало, чтобы понять, что в глазах остальных у каждого его действия было множество подтекстов, которых он не осознавал. — Но Мин-сюн… — промямлила Ин-эр. — Мин-сюн расстроился, я подумала… Действительно, Мин Фань тоже мог понять это превратно, что его «выгнали» из кабинета и в его помощи более не нуждались. Ким Роксу не хотел, чтобы тот подумал, что его собираются ругать. Он не мешал и не ошибся, просто он был ребенком, которому не объяснили, что ему нужен отдых. — Я поговорю с ним, — Ким Роксу вздохнул и погладил девочку по голове. — Ты хорошая подруга, это нормально — беспокоиться о своих друзьях. Он совсем не умел утешать детей. Ин-эр расплакалась ему в живот, и Ким Роксу мог только обнять ее в ответ и продолжить гладить по голове. Потом он усадил ее напротив себя и напоил чаем. Ин-эр радостно заедала слезы бесконечными запасами сладкого Шэнь Цинцю, явно чувствуя себя как дома. Так не вели себя дети по отношению к нелюдимому учителю. Да и к снисходительному тоже, не в строгих конфуцианских нормах Древнего Китая точно. И так дерзко не заявлялись, чтобы возмутиться «наказанием» друга. У Ким Роксу было несколько догадок (некоторых хуже, чем других). Вполне вероятно, что он ошибся в своем предположении и Ин-эр была отнюдь не изгоем, а любимицей учителя и подружкой главного ученика. Хотя одно не исключало другого. Нужно было понаблюдать. И связаться с пиком Сяньшу. У Ким Роксу имелись неприятные подозрения, которые женский пик наверняка мог помочь разрешить. Помимо этого, было множество мелких дел, которые он мог сделать самостоятельно. Например, Ким Роксу проверил кухни. Санитария сохранялась на удивительно высоком уровне, а меню действительно оказалось почти таким же, как какое подали Лорду. В целом, он остался крайне доволен, лишь направил пику логистики запрос на поставку большего количества специй и пряностей. Затем — расписание. Ким Роксу тасовал его как мог, чтобы сдвинуть начало тренировок на два часа позже для младших учеников и на четыре для старших. Насколько он помнил, у подростков были другие циркадные ритмы или что-то вроде того (по крайней мере он помнил, насколько тяжело было вставать ему самому; Запись не позволяла ему забыть это так же хорошо, как другим взрослым). О, и освободить хотя бы один день, назвав его «днем самообразования». Детям нужен был выходной, чтобы расслабиться, обрести хобби, почитать веселые книжки и социализироваться. Да и взрослым тоже. Уставший учитель вряд ли мог оставаться хорошим учителем. У них был не апокалипсис, чтобы задвигать баланс личной жизни и работы. Черт, да и в апокалиптической Корее Ким Роксу как командир первой команды придерживался адекватной трудовой этики. Он, очевидно, ожидал слишком много от Древнего Китая. Пусть фантастического, пусть с анахронистическими технологиями — однако в первую очередь древнего. Поэтому следующей остановкой стал павильон наказаний. Ким Роксу заранее настраивал себя на худшее и не обманулся видом приличного светлого зала и старичка с постным выражением лица. Огромная каллиграфия на стене «терпение — благодетель» не помогала. Старик Яньтан удивленно, но радушно приветствовал его и рассказал обо всех наказаниях, явно гордясь своей работой. Ким Роксу едва сдержался оттого, чтобы врезать ему кулаком в лицо. Вздохнул, закрыл глаза, досчитал до десяти и сквозь зубы выдавил: «Прочь с этого пика». У него было недостаточно терпения разбираться с этим иначе. (Как когда он узнал об ублюдках, организовавших сеть работорговли в самом центре Сеула, или о том мудаке, что толкнул свою семилетнюю дочь на монстра, защищая себя, и почему-то, в конце концов, выжил.) Это было нормальным. Это было естественным. Люди всегда были жестокими, вне зависимости от времени, и Ким Роксу никогда не питал ложных надежд и понимал, на что они способны. Он и сам не был хорошим человеком. Яньтан не был виноват, что его выбрали мастером наказаний или что в этом мире считалось правильным… Пороть детей до крови, а потом заставлять работать, надрывая раны. Или лишать пищи и отдыха до потери сознания и обливать ледяной водой, чтобы не спали. Ким Роксу чувствовал, что готов убивать. Голова болела оттого, как долго он сжимал челюсть до скрипа и считал и считал, пытаясь успокоиться. Нельзя. Насилие порождает насилие. Шэнь Цинцю уже мертв. И его тоже воспитывали так, и всех подряд воспитывали так. Это проблема времени. Он здесь, чтобы это исправить. …Когда Ким Роксу вернулся в Бамбуковую хижину, стояла глубокая ночь. Он был недоволен. Волосы выбились из прически и растрепалась одежда, но тело не ломило привычно после стольких часов бега. Этого казалось недостаточно. Ким Роксу не устал. Но по крайней мере успокоился и мог мыслить ясно. (Записи отступили. Он больше не ощущал, как кожу стягивает от засохшей на руках чужой крови, как печет разбитые костяшки. Он не задыхался. Мир не ограничивался рваными вдохами, сердцем в ушах и отвратительным лицом, превращенным в месиво, напротив.) С проверкой остальных мастеров откладывать было нельзя. Ким Роксу не мог быть спокоен, пока существовала весьма реальная возможность, что что-то подобное происходит у него под боком. Меридианы жгло. Наверное, так не должно было быть. Ким Роксу не считал это важным в данный момент. Он методично дергал в тишине кабинета струны подвернувшегося под руку гуциня, погруженный в мысли, пока не почувствовал, как слезятся от недосыпа глаза. Даже тогда он не смог уснуть. Записи и мысли накладывались друг на друга, постель казалась слишком большой и мягкой — он все время падал и не мог приземлиться и наконец разбиться в ошметки. Ранним утром, едва Ким Роксу поднял себя с постели, Мин Фань уже нервно обивал его порог. Ким Роксу запустил его в кабинет, заканчивая готовиться ко дню: затягивать волосы в тугой пучок и убирать рукава под наручи, чтобы не мешались. Принес из шкафа чайный набор, листового чая и из тайника — сладостей. Ин-эр это, вроде как, помогло успокоиться. К еще одним детским слезам Ким Роксу готов не был. — Позвольте этому ученику!.. — тут же спохватился Мин Фань. Этикет, социальная иерархия и все такое. Ким Роксу остановил его жестом руки, незаметно проверил сервиз, воду и еду и разлил им чай по всем правилам, которые помнил. — Итак, что я только что сделал? — спросил он наконец, отпивая немного на пробу. Мин Фань поспешно повторил за ним, утыкаясь носом в чашку. Хм, на удивление, похоже, получилось весьма сносно. Мин Фань боязливо молчал. Конечно, он боялся ошибиться. Он ведь думал, что уже ошибся и что за это его вызвали на Серьезный Разговор. — Что бы ты там ни думал, нет, — Ким Роксу покачал головой и подвинул сладкие рисовые шарики ближе к Мин Фаню. — Сейчас я забочусь о тебе, а не отказываю в праве заботиться обо мне, как об учителе. Ты по-прежнему главный ученик. Мин Фань явственно выдохнул от облегчения и расслабил плечи. Через мгновение опомнился и уставился на него круглыми глазами. Ким Роксу сделал вид, что не замечает, разливая следующий пролив. — Мин Фань, я не ругаю тебя, — произнес он медленно и серьезно, давая время переварить каждое слово. Он не любил повторяться. — Ты ребенок, ты не должен выполнять мою работу. Тебе нужно отдыхать. Это понятно? Очевидно, было непонятно, потому что Мин Фань неуверенно возразил: — Но как этот ученик будет учиться обязанностям шифу, если… — У нас целая бессмертная жизнь впереди, — прервал его Ким Роксу, — куда ты торопишься? Зачем? Он торопился быть первым, лучшим, быстрее остальных — Ким Роксу прекрасно это понимал. Но он хотел, чтобы понял Мин Фань. Ким Роксу налил свежего чая в чашки и дал ему время разобраться со своими чувствами в тишине, не отвлекая. Когда Мин Фань поднял на него потерянный взгляд, он просто сунул ему в руку несколько писем с инструкциями, кому отдать, и новое расписание. Он не собирался отвечать на его вопросы, здесь не было правильных и неправильных ответов. На этот раз Мин Фаню придется (может быть, впервые в жизни) подумать самому. — И собери через шичэнь всех младших учеников и их мастеров на поляне у Пруда невозмутимости. Подготовь учебный гуцинь, доску для вэйци, деревянный меч и что нужно для рисования и письма, — сказал Ким Роксу, разворачивая ребенка к выходу. — Больше заданий сегодня не будет, приходить в Бамбуковую хижину тоже не надо. Он дождался кивка, прежде чем закрыть за Мин Фанем дверь.