Глава 8

Когда за Эрменгардой закрылась дверь, в комнате снова стало тихо. Лоиз ещё несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок. Он согласился. Не рассердился. Не отвернулся. Не потребовал невозможного. Слова придворной дамы всё ещё звучали у девушки в ушах, но поверить в них до конца почему-то не получалось. Слишком стремительно за последние дни рушилось всё, что казалось ей незыблемым. Сначала болезнь. Потом признание матери. Потом страх за ребёнка. Потом решение, которое должно было изменить жизнь всей семьи. А теперь... Теперь Филипп хотел её увидеть. От одной этой мысли сердце Лоиз болезненно сжалось. Она ведь уже успела проститься с ним. Она ведь почти убедила себя, что последний вечер на винограднике и правда был последним. Что больше никогда не услышит стука копыт подъезжающего коня и падения камешков со стены. Не увидит возлюбленного, не почувствует прикосновения его рук. Так было легче. Даже не так. Правильнее. А теперь судьба словно снова приоткрывала дверь, которую сама же только что захлопнула. И на мгновение Лоиз захотелось попросить Эрменгарду солгать. Сказать, что она слишком слаба. Или уснула. Что не может никого принять. Но почти сразу же мадемуазель де Бразе вспомнился совсем другой вечер. Та самая исповедь, когда именно Филипп пришёл к ней за помощью. Именно ей открыл сердце. Именно ей доверил свою боль и своё унижение, о котором не мог рассказать больше никому. А она ведь обещала помочь. Так что теперь настала её очередь. И если Господь всё же позволял им увидеться ещё один раз... значит, Великая грешница Бургундии не имела права отказаться. И Лоиз повернула голову в сторону мадам де Шатовилен. — Передайте... его высочеству... — тихо начала она, — ... что он… может прийти. Только вот... Тут Лоиз внезапно спохватилась. — Скажите мне, мадам Эрменгарда, прошу вас… Я очень… дурно выгляжу? Эти слова, с виду такие простые, дались девушке неожиданно тяжело. Не потому, что её заботила собственная красота, нет. Просто мадемуазель де Бразе вдруг стало страшно. А что если герцог войдёт, и... увидит её такой... измученной, бледной, с воспалёнными глазами... И первое, что появится в его взгляде, будет жалость? Или, ещё хуже... Отвращение. — Я не хочу, чтобы… — тут Лоиз чуть замялась, — чтоб ему было неприятно смотреть на меня... Заслышав такое, Эрменгарда остановилась. Подошла ближе, окинула Лоиз внимательным взглядом, осторожно отвела со лба прядь светлых волос. И напоследок покачала головой. — Выглядишь ты неважно, дитя моё, скрывать не стану. Но после всего, что тебе пришлось пережить за эти дни, иначе и быть не могло. Лоиз опустила глаза. — Однако, — продолжила придворная дама уже мягче, — если ты боишься, что его высочество увидит тебя... некрасивой, то, смею думать, напрасно. — Почему? Эрменгарда едва заметно улыбнулась. — Потому что мужчина, который любит женщину, видит совсем не то, что видят остальные. А потом задумалась ненадолго. — Однако всё же... давай немного ему поможем. С этими словами она приоткрыла дверь, выглядывая в коридор. И тут же в комнату просунулось лицо Сары. — Чего госпожа изволит? — Принеси-ка, зеркало, любезная. И свежую рубаху. Да ещё и… — тут глаза Эрменгарды оббежали комнату Лоиз быстрым взглядом — … кувшин с водой. Сара молча кивнула и быстро вернулась с тем, что просили. И вот уже её умелые руки запорхали над Лоиз, умывая и переодевая девушку, переплетая растрёпанную косу. Когда всё было готово Эрменгарда, во время процесса специально стоявшая к кровати спиной, тут поспешила обернуться и сама подала Лоиз зеркало. — О, теперь совсем другое дело! Да ты творишь чудеса, любезная! Последняя фраза была обращена уже к Саре. Сама же Лоиз не сразу решилась взять зеркало в руки. И то, что она увидела там, девушку отнюдь не обрадовало. Болезнь никуда не исчезла. Лицо всё ещё оставалось бледным, под глазами лежали тени. Однако всё же… да, пожалуй, теперь можно было уже поверить, что отражение показывало не измученную больную, а женщину, которую недуг лишь ненадолго лишил сил. — Ну что, я думаю, теперь можно звать и его. Эрменгарда кинула вопросительный взгляд на Лоиз, и приказывающий на Сару. Цыганка поняла всё без слов, и, подхватив ставшие ненужными предметы утвари, покинула комнату. Мадам де Шатовилен последовала за нею. А Лоиз осталась наедине с собственным сердцем. «Господи... только бы хватило сил...» И пальцы девушки невольно начали перебирать край одеяла. За дверью послышались шаги. Торопящие, мужские — Лоиз поняла это по звону шпор. Сердце её заколотилось так сильно, что девушке показалось, что этот стук слышен во всей комнате. И тут дверь тихонько отворилась. И на пороге появился Филипп. На одно короткое мгновение он замер. Окинул взглядом комнату, потом перевёл его на кровать. — Лоиз... Это было сказано почти шёпотом. И в следующую секунду герцог пулей пересёк комнату. Лоиз едва успела протянуть к нему руки. Филипп опустился перед кроватью на колени стремительно, словно забыв о своем высоком положении, не заботясь о том, что может запачкать дорогую одежду. — Любимая моя... Взяв руки девушки в свои, герцог поднёс их к губам. Потом погрузил своё лицо в её ладони. — Ненаглядная… как же я соскучился по тебе... Поднял взгляд на Лоиз, а потом снова прижал к губам её пальцы. И мадемуазель де Бразе почувствовала, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать её. Он не испугался... Не отвернулся. Не посмотрел с жалостью. Получалось, для Филиппа она всё ещё оставалась той самой женщиной, любимой, желанной.. — Я ведь не видел тебя всего несколько дней... а мне показалось, что целую вечность. Герцог снова поднял голову, и в глазах его засветилась такая неподдельная радость, что Лоиз невольно отвела взгляд. — Я так тебе благодарен! За всё... — За что... ваше высочество? — только в этот момент Лоиз мадемуазель де Бразе рискнула подать голос. — За то, что сделала меня самым счастливым человеком на свете. Произнеся это, Филипп заулыбался — широко, счастливо, почти по-мальчишески. Лоиз же смутилась. — Прошу, монсеньор, не говорите так... — Это почему же? Разве я сказал неправду? — в голосе гостя зазвучало удивление. — Ты ведь вернула мне надежду. Веру в самого себя. Дала мне счастье, которое я уже отчаялся когда-либо испытать. И... Напоследок герцог улыбнулся ещё шире. — Ты подаришь мне ребёнка. Последние слова были произнесены почти благоговейно. Как будто бы говорящий до сих пор не мог до конца поверить в том, что это была правда. — Ты даже представить себе не можешь, что это значит для меня! И герцог уже в который принялся перецеловать пальцы мадемуазель де Бразе. Она же далее молчала, не шевелясь и не отнимая от гостя рук. Как будто боясь, что если сейчас заговорит, то сразу расплачется. Отчаянно желая, в последний уже точно раз — раз уж её руки оказались опять так близко его лица — погладить возлюбленного по щеке. И понимая, что если сделает это, то… то сделать то, что она собиралась далее, будет ещё сложнее. Практически невозможно. Филипп же словно не замечал, что с его собеседницей происходит. Наоборот, продолжал о своём. — Ты только не переживай, моя красавица. Теперь всё будет хорошо. Самое трудное уже позади. Ребёнок родится. Ты поправишься. Снова окрепнешь... Герцог говорил с такой уверенностью, что в один момент… на одно короткое мгновение Лоиз вдруг отчаянно захотелось поверить в то, что всё на самом деле так и будет. Однако следующая его фраза заставило сердце девушки болезненно сжаться. — И мы опять увидимся. И хрупкая иллюзия, дивная вера в другое будущее исчезло. — Ты вернёшься ко двору, — а Филипп продолжал , всё больше увлекаясь собственными мыслями. — На этот раз уже совсем другой. Не той робкой девушкой, которая боялась лишний раз поднять глаза. Он тихонько рассмеялся. — Я ведь обещал тебе, что помогу. И помогу. Ты увидишь. И все увидят. Герцог смотрел на мадемуазель де Бразе так, словно уже видел впереди это будущее. Где при живой его жене мадемуазель де Бразе занимала бы место официальной фаворитки. Лоиз же видела совсем другое. Тихую монастырскую келью. Белый апостольник. Долгие молитвы. Покаяние. И ребёнка... растущего уже без неё. — Ты ведь вернёшься? — спросил вдруг Филипп. Он произнёс это почти по-детски. Не как герцог. Как мужчина, которому очень нужен ответ. — Пообещай мне. Лоиз почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Вот оно, то, чего она боялась. Обещание, которого дать не могла. Потому что уже решила, уже дала обещание Другому. Всевышнему. В тот самый момент наивысшего отчаяния, когда поняла, насколько велик был её… их с Филиппом грех… Поэтому после рождения ребёнка её путь будет лежать не ко двору, а в монастырь. Где до конца своих дней она будет проводить время в постах и молитвах. Не за себя. За него. За их дитя. Замаливать тот грех, что они совершили вместе. И просить Господа о том, дабы грехи родителей не пали тенью на жизнь ребёнка. И других — родных, тех, кого это дитя будет считать своими родителями. Лоиз опустила глаза. Несколько долгих мгновений в комнате стояла тишина. Филипп ждал. Терпеливо. С улыбкой. Совсем не подозревая, какая борьба сейчас происходит в душе его возлюбленной. Наконец последняя сумела тихо выдавить из себя: — Ваше высочество... А могу ли я... прежде чем… сама попросить вас кое о чём? Филипп удивлённо посмотрел на собеседницу, но почти сразу же закивал. — Конечно, моя радость! Ты же знаешь, что я для тебя готов сделать всё, что угодно. — Тогда, ваше высочество… — готовясь произнести самое важное, девушка сделала глубокий вдох. Как будто бы собиралась нырять, как когда-то давно в беззаботным Парижским детстве в доме над Сеной, в её глубокие воды. — Тогда, прошу вас, монсеньор, вернитесь к вашей супруге. И Филипп, услышав такое, застыл. Хоть Лоиз и не смотрела на него в тот момент, но сразу же почувствовала, как его руки перестали перебирать её пальцы. И продолжила говорить, стараясь, хоть это было непросто, чтобы голос звучал ровно: — Ведь вы пришли ко мне тогда... потому что нуждались в помощи. Вам казалось, будто Господь отвернулся от вас. Будто вы никогда не сможете оставить после себя наследника. Но теперь вы знаете, что это не так. Герцог молчал. — Вы же убедились уже, что вам удалось… что вы можете стать отцом. А значит... если ваше высочество и её… Если вы… снова будете ей мужем, то тогда… Вы сможете дать Бургундии наследника престола… ребёнка, в котором страна нуждается уже несколько лет... Пожалуйста. Лоиз опустила голову ещё ниже. В комнате повисла тишина. А потом Филипп тихо усмехнулся — не насмешливо, а с той тёплой нежностью, которая появлялась у него всякий раз, когда Лоиз говорила что-нибудь совершенно для него неожиданное. И осторожно коснулся её щеки. — Ах ты моя маленькая святая... Лоиз едва заметно вздрогнула. — Даже сейчас ты думаешь не о себе. Герцог покачал головой, словно не переставая удивляться столь дивной просьбе своей возлюбленной. — Хорошо. Так и быть, обещаю. Я… буду навещать спальню герцогини, время от времени. На последних словах голос правителя Бургундии стал серьёзнее. — Однако и ты, Лоиз, пообещай мне кое-что. И он снова сжал её руки. — Когда всё закончится... когда мой первенец придёт на свет, когда ты поправишься... ты ведь вернёшься ко двору, правда? Хоть Филипп и улыбался, говоря это, но в его голосе послышался нажим. И Лоиз почувствовала, что перед нею стоял на коленях уже не деликатный возлюбленный, а могущественный властелин, глава государства. — Пообещай мне это, Лоиз! — Но, выше высочество... я… Слова застряли в мадемуазель де Бразе горле. Ибо того, что просил от неё герцог, она ему пообещать никак не могла. Но, с другой стороны, и открыть правду, и дать ему знать о данном Боге обете, Лоиз боялась. Ведь узнай Филипп сейчас, что они видятся в последний раз, пойми он, что теряет её навсегда... не передумает ли властелин Бургундии исполнить собственное, только что данное обещание? Захочет ли, потеряв возлюбленную, возвращаться к законной, но нелюбимой жене? Окружающая реальность вдруг качнулась у Лоиз перед глазами. — Я… я… — горло свело ещё более сильным спазмом, и девушка, выдернув руки из ладоней Филиппа, попыталась восстановить дыхание кашлем. Завидев такое, герцог мгновенно поднялся с колен. — Лоиз! Что с тобой? Девушка же в ответ лишь качала головой, стараясь отдышаться. И словно услышав этот кашель эти хрипы, из-за двери подала свой голос Сара: — Ой, козочка моя, что с тобой? Снова нехорошо? Уже иду, уже спешу! И в коридоре затопали шаги. А потом дверь отворилась, и на пороге показалась… Эрменгарда. Быстро оценив взглядом происходящее, придворная дама многозначительно посмотрела на герцога и едва заметно покачала головой. — Ваше высочество... я думаю, вам лучше уйти. Пока вас здесь никто не увидел. Филипп заколебался. Ему явно не хотелось оставлять Лоиз. Потом герцог наклонился, поцеловал девушку в лоб. — Поправляйся, любовь моя. И, сжав её пальцы в последний раз, нехотя отпустил. — Мы скоро увидимся. Лоиз лишь слабо кивнула. Она по прежнему не могла произнести ни слова. Эрменгарда вышла наружу. Вслед за ней, одарив возлюбленную на прощание долгим взглядом, последовал и Филипп. Дверь за ними закрылась. И только тогда мадемуазель де Бразе, как показалось ей тогда, сумела сделать вдох. Но всё равно, следующие несколько мгновений она сидела неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом медленно закрыла глаза и легла обратно на подушки. С души у неё, чувствовала Лоиз, словно свалился тяжёлый камень. Ей не пришлось солгать. Но и сказать правду — тоже.