девочки

Девочки. Сторона А. Они тебе не понравятся. Не, правда. Они даже для меня слишком. Как водка — если немного, то неплохо. Но. Их всегда много. Хочешь ты этого, или нет. Поэтому это и называется семьёй: никакого личного пространства, никаких тайн. Можешь их ненавидеть, можешь хотеть им смерти, но. Правда, они желают тебе только лучшего. Потому что с этого момента они и твоя семья тоже.       Мартин старался их игнорировать. Девушек. Девушки в принципе его никогда не интересовали. В лучшем случае, с ними было приятно поговорить, в худшем — он их игнорировал. Проблема в том, что Найроби и Токио невозможно было игнорировать. Они были невозможно громкими, что абсолютно не помогало его часто болящей голове.       Не, он и сам тихим не был, но они…       Особенно Найроби.       Было действительно забавно наблюдать, как худенькая невысокая женщина старательно опекает двухметрового серба, в тщетных попытках реализовать свой материнский инстинкт (он заметил шрам от кесарева во время одной из утренних тренировок). Однако ничего не стал говорить или спрашивать.       Просто именно из-за этого она стала ещё более неприятной для него. Ну, не в целом, конечно.       Лиссабон рассказывала о своей дочери, это не было тайной. Про детей Боготы он уже знал. Ребёнок Стокгольм буквально взрослел у них на глазах. Найроби же молчала. Значит, история была грустная. И как будто было стыдно и нечестно её из-за этого цеплять. -… Эй, Палермо!       Это был их очередной ужин. Мартин невольно вспомнил детство, как одинаково ненавидел и молчание, и разговоры, как ненавидел смотреть в глаза и папе, и маме, как хотел просто взять стакан и кинуть его в стену. Или кому-нибудь в лицо.       Он поднял взгляд на Лиссабон. — Если бы у тебя был шанс стать родителем, ты бы хотел мальчика или девочку?       Он усмехнулся. Никогда об этом не думал. И, как на зло, на него очень внимательно все уставились, ждали ответа, так что молчать было нельзя. — Девочку.       Мартин скрестил руки на груди. — Чо? Серьёзно?! — Найроби развернулась к нему полностью, — с твоей-то мизогинией?! — Думаю, — вмешался Хельсинки, — Палермо был бы заботливым папой.       Ну, не то что бы ему прямо нужна была поддержка… — Общество нежнее к девочкам, — он решил сам начать говорить, пока остальные не начали выдвигать свои ещё более глупые теории, — девочкам можно выглядеть так, как они хотят; можно не служить в армии и не получать высшего образования; можно плакать; можно заниматься любыми хобби — девочкам не надо доказывать обществу и другим девочкам, что они девочки. Я знаю, что тебе не нравится вспоминать своё детство, друг мой, но, боюсь, эта семья мало чем концептуально отличается от той, о которой ты рассказывал мне. Однако если ты им позволишь, они, знаешь, они заползут в твоё сердце, хочешь ты этого, или нет. Ты же знаешь меня, я обычно стараюсь не подпускать людей к себе. Но с ними я будто чувствую это, я будто хочу быть с ними, быть частью их семьи.       Семья, но дали тебе умереть, думал Мартин, сидя в своей комнате на полу и неспешно заканчивая бутылку вина, семья, но даже не вспоминают о тебе.       Семья, но хочется всем им сделать больно. Семья, но. Мартин пожалел, что бросил курить. Ну, а девочкам я бы пожелал стать умнее.       Он думает, предыдущее ограбление ничему их не научило. Он видел, что им плевать на план, что им нужно только веселье. Токио перегибала с весельем, чтобы не думать, как её любимому мальчику больно и плохо в тюрьме. Найроби просто была за любой весёлый движ. Но это не делало их глупыми. Глупыми их делало легкомысленное отношение к плану в принципе.       С большей радостью они спорили с ним во время обедов и ужинов. И это иногда его действительно веселило, особенно, когда в спор были втянуты те, кого он не касался. Однако оставаться ни с Токио, ни с Найроби он не хотел. Особенно с Найроби. Найроби. Вот она либо станет и твоей мамочкой, либо вы будете врагами. Ставлю на второе. У неё есть свои понятия о том, что такое справедливость, что такое хорошо, а что такое плохо. И сейчас, Мартин, я прошу тебя как никогда, ты должен быть на моей стороне. Скажу ещё раз, я уже умер, если ты слушаешь это, я не могу защитить себя, ты мне нужен. Не верь ей. Не слушай её. Она попытается тебя переубедить, но. Мартин. Ты — единственный, кто знал меня настоящим, ты знал, какой я на самом деле. Ты единственный, кого я действительно любил. Ты — моя родственная душа. Ты же не предашь меня? — Пялишься на насильника?       Мартин вздрогнул.       Он всегда возвращался в класс, перебирался за первую парту и смотрел на Андреса, будто рассказывал ему что-то, но на деле не мог себя заставить. Какой толк говорить с портретом? В мире, где нет портретов с собственным разумом, чтобы действительно с ним поговорить. Поэтому он просто сидел и часами смотрел на Андреса. Будто они опять лишь вдвоём, хотят поставить всю страну на колени. — О чём ты? — он даже не хотел поворачиваться к ней. Но если не повернётся, она может что-то заметить, — ту ложь придумала полиция, они потом в этом признались. — Он насиловал девушку, когда мы были в Монетном дворе. — Сеньора Фонойосу судили за многие преступления, но никогда за сексуальное насилие. Особенно по отношению к женщинам. Нам лучше прекратить этот разговор.       Грабежи. Проникновение на частную собственность. Нарушение общественного порядка. Кражи. Кража личности. Подделка документов. Но никогда не сексуальное насилие. — Это тебе лучше прекратить на него так влюблённо смотреть. — Я никогда не был влюблён в него. Это называется профессиональные отношения. Это называется дружба. Это может быть у двух мужчин, но никогда у мужчины и женщины.       Найроби горько усмехнулась. — Я слышала, как в Толедо Берлин записывал какие-то кассеты. Он сказал, что это для его книги, которую он посвятит единственному мужчине, которого он любил. — Речь точно не обо мне. — Мартин надеялся, что то, как дрогнул его голос, ему лишь показалось.       Молчание и осязаемая тишина. — Вообще-то, та девушка всё рассказала на интервью… — Я знал Андреса десять лет. И я знаю практически всё о его личной жизни. Он никогда никого не насиловал и не стал бы этого делать. Он не виноват, что не все девушки достаточно сообразительны, чтобы не обижаться на то, что они достаточно глупы для чего-то, кроме секса.       Найроби фыркнула. — О, да ты, наверное, в курсе, что у него было пять жён, не так ли? — Допустим. — Вот как ты сам думаешь, если откинуть все имена, какой шанс на то, что это не с девушками что-то не так, а с мужиком? — Знаешь, в отношениях обычно участвуют двое, так что предположу, что половина на половину. Но если учитывать имена, то… — он улыбнулся, — я не на стороне девушек, как ты понимаешь. — Ой, я уверенна, ты бы точно им показал, как надо ублажать твоего друга.       Мартин медленно облизал губы. — Не говори о том, чего не знаешь, дорогуша. Девушки любят всё усложнять, но им кажется, что это их развлекает и ни капли не усложняет ситуацию на самом деле. Девочки любят говорить неправду — и общество им верит. Девочки любят дружить против кого-то. Девочки могут быть очень злыми. Они могут притворяться глупыми, но не верь им. У девочек всегда есть скрытые мотивы. Ты можешь притворяться их подружкой, но они тебя никогда не примут.       После того, как Найроби ушла, он закрыл глаза и опустил лицо на стол. Было обидно это выслушивать. Будто его сердце бритвой порезали. Горько и противно. Больно. Тревожно. От смеси этих чувств хотелось блевать. На секунду показалось, что пол под ногами качнулся. Но это всего лишь из-за низкого давления.       Мартин поднял голову и посмотрел на портрет.       Андрес ему мягко улыбнулся. — Скажи, что ты не делал этого, — прошептал он, — пожалуйста.       Андрес улыбнулся ещё раз и пожал плечами, мол, сам подумай, ведь правильный ответ ты уже знаешь. Точнее, всегда его знал.       Он уже ничего не знал наверняка. Осталась лишь физика, она не обманывала, это лишь цифры и формулы, минимальные погрешности и у каждой проблемы было решение. Но и Найроби намного выше того, чтобы так солгать.       Доверять он никому не может, включая себя. Вот бы был кто-то, кто мог сказать правду, при этом не задавая лишних вопросов. Кто был в Монетном дворе. Кто будет непредвзят, кто достаточно умён. Кто не будет говорить чушь, чтобы вывести его из себя. — Стокгольм? Можно кое о чём спросить тебя?       Он пришёл к их с Денвером комнате, после того, как немного привёл себя в порядок и успокоился. Продумал план действий. — Да, конечно. В чём дело? — Эй! — Из комнаты вышел Денвер, — проваливай. Хватит этого сексистского дерьма. — Я… Просто пришёл уточнить на счёт дня рождения твоей жены. Может, я бы мог помочь ей с подготовкой.       Денвер нахмурился. Выглядел он при этом ещё глупее, чем обычно. — Мило с твоей стороны, — женщина улыбнулась, — я обязательно скажу, если понадобится помощь.       Где-то в душе Мартин не был опечален тем, что вызвался помогать. Он любил готовить, любил помогать, может, именно тогда у них будет возможность поговорить без посторонних. Сторона В. Девочки всегда будут девочками. Они будут хихикать, у них будут какие-то свои секретики, они будут танцевать и выпивать, будут одеваться провокационно каждый раз, как выходят из комнаты, они… Они правда созданы для того, чтобы украшать пространство вокруг себя, уж поверь, я знаю, о чём говорю. Девочки. Не могу не думать о них без улыбки. Несмотря на то, какими гадкими они могут быть, они — украшение нашего мира. Эти глупышки всегда улыбаются. — Палермо! Идём, все уже собрались. — Матиас не стал его дожидаться и пошёл вперёд.       Мартин и без того ждал до последнего, был одет, но просто сидел и ждал, может, о нём забудут, и он останется в комнате до ночи.       Чем ближе он подходил к остальным, тем слабее становились ноги. И он снова был один, хотя все стояли группками: Дани, Моника и Хуанита, Матиас, Яков и Сантьяго, которые помогали Мирко держаться на ногах, Анибаль и Ракель. Серхио стоял напротив всех, нервный и печальный. — Все здесь. Итак. Мы собрались сегодня, чтобы почтить память Селины Оливьеры, также известной как Токио, и Агаты Хименез, также известной как Найроби.       Мартин старался смотреть вдаль, мимо всех и всего, иначе опять будет реветь. Реветь в своей комнате он мог сколько угодно, но не при остальных. Не поэтому.       Все обнимали друг друга, все плакали. Самодельный мемориал выглядел странно. -… Эти девочки бы точно не хотели, чтобы мы из-за них плакали и грустили, Найроби верила, что жизнь нужно праздновать, а Токио бы… -Серхио поправил очки, — наверное, она и сейчас танцует на небесах.       Мартин хотел просто упасть. Эти прекрасные жизни бы не закончились, если бы не его ошибки. Если бы не он, всё было бы куда лучше. Это ему следовало умереть. Может, сейчас бы он был в аду вместе с Андресом. — Может, кто-то хочет что-нибудь сказать?       Тишина стала плотной. Очевидно, что у всех были добрые слова, но не было сил выйти и сказать их. — Без них очень тихо, — сквозь слёзы выдавила из себя Моника. Дани крепко её обнял.       Мартин хотел провалиться сквозь землю.       Он один. Один. Один. В печали. В радости. В замешательстве.       Андрес стоял позади мемориала и с неизменной улыбкой смотрел на него. Несмотря на то, что моя смерть уже близка, я не могу смотреть на них, как на напарников, я всё ещё пытаюсь найти свою любовь в них. Но они обе не для меня. Может, в Монетном дворе будет мой последний шанс? Я так хочу умереть зная, что меня любит прекрасная женщина, я хочу быть благословлён этим даром. Надеюсь, ты никогда не узнаешь, каково это, умирать, зная, что тебя никто не любит. — Мартин? Ты как? — Моника пришла к нему вечером, он без лишних слов пропустил её в комнату. — Так себе, а что? — Просто пришла проведать тебя. Ты был сам не свой днём. Если хочешь поговорить, я всегда тебя выслушаю.       Раньше он бы отмахнулся. Раньше он бы даже говорить с ней не стал. Раньше он ни в чём не сомневался. — Вообще-то, я хотел кое-что спросить. — Давай. — Найроби однажды сказала, что в Монетном дворе Андрес насиловал девушку.       Моника опустила взгляд. Уже не дожидаясь ответа, он мог с лёгкостью сказать, что говорить ей об этом не хотелось, но если бы она что-то ответила, его бы это разочаровало. — Я. Ничего не могу сказать, правда. Я почти всё ограбление была с Дани. Но. Когда Берлин приказал убить меня… Я была готова поклясться, что готова вообще на всё, лишь бы он этого не сделал. Понимаешь?       Мартин пару раз для Андреса притворялся заложником, но никогда не был в такой ситуации на самом деле. Наверное, это страшно. Но он сам бы предпочёл умереть. — Лучше, наверное, спросить у Ракель. Она, всё-таки, полицейский. Плюс, она видела ситуацию со стороны.       Ответ Моники лишь немного отложил его очередную душевную травму. К Ракель идти было страшно, мало того, что она не воспринимала Андреса как часть их семьи или как реальную семью, для неё он был преступником. Плюс, она ведь уже выдумала ложь о том, что он и насильник. А позавчера назвала его родственную душу психопатом и манипулятором. Но это не делало Ракель плохим человеком. Наоборот. Для него она одна из женщин, которых он действительно уважает. Делало ли это Андреса плохим? Не для него. Он знал Андреса десять лет, и ни разу не был не на его стороне. Делало ли это их обоих плохими? Кто знает.       Ракель первым делом его обняла, а он обнял её. Вообще, его немного настораживало, что женщины стали его так часто обнимать. Но он не мог сказать, что ему это не нравилось. — Как ты? — Держусь. — Я видела тебя утром. Ты такой бледный был. — Ну, не очень хорошо чувствовал себя.       Ей он может говорить правду и ничего не бояться. Но вот задавать вопрос было страшновато, такое просто так не спрашивают. Подозрительно. — Ты работала с заложниками из Монетного двора? — Немного. А что? — Кто-нибудь из женщин говорил, что Андрес Фонойоса их… — он не может просто так произнести это слово, оно совсем не подходило Андресу, — насиловал?       Ракель поджала губы. Опустила голову. — Какой ответ ты хочешь? — На его вопросительный взгляд она объяснила, — Серхио сказал, что Андрес был твоим другом. — Просто скажи, что знаешь. — Была одна девушка. Сказала, что у неё был секс с Андресом. Но… Всё, что она говорила, это. В общем, ложь. Самообман. Он её насиловал, и ей понадобится ещё очень много времени, чтобы принять то, что с ней произошло. Мне жаль, Мартин.       Она взяла его за руку, их пальцы переплелись. — А почему ты спросил? Знаешь, для тебя, наверное, не будет сюрпризом, если я скажу, что в своей замечательной и прекрасной жизни я не всегда поступал правильно. И раз уж я сам это признаю, то представить страшно, сколько грязи ты обо мне услышишь после моей смерти. Пожалуйста, Мартин, прошу тебя, не верь им. Только ты знал меня настоящего, только ты понимал меня. Только ты был моей родственной душой. Не верь никому, я просто не хотел умирать нелюбимым.