Сербы

Сторона А Эти сербы, Осло и Хельсинки, глупые, молчаливые, грозные — ходячий набор стереотипов о жителях восточной Европы. С одной войны на другую попадали, представляешь? Даже жаль их немного. Они идеально надрессированы выполнять приказы — это основная причина, по которой Серхио выбрал их. И тогда я всё понял. Эти двое не то что бы причина, они, скорее, инструмент моей смерти. Я могу им приказать что угодно и они это сделают без вопросов, без сожалений. Ну, напрямую я не прикажу им убить меня, это даже для меня слишком. Но вот факт: один из них меня убьёт, это я уже решил.       Мартин почувствовал себя хуже, чем обычно во время прослушивания этих кассет. Потому что это касалось Хельсинки. Ну не то что бы Мартину было не всё равно на здоровяка.       Рядом с ним, когда они оставались только вдвоём, он чувствовал себя невесомым и на время забывал о том, что должен был сохранять образ. Но, чёрт возьми, он по-прежнему был человеком, который не мог заставить себя игнорировать простые детали: Хельсинки не раздевал его взглядом, он смотрел на него, держал за руки шутливо-крепко, в его глазах было столько доброты… Если бы они просто были любовниками, то Мартин с уверенностью мог бы сказать, что Хельсинки совершенно искренне хотел проводить с ним время.       А теперь Мартин знал, что этот человек виноват в смерти его родственной души. Точнее, он буквально убил его. Он — потому что Осло умер раньше, чем закончилось ограбление.       Как глаза Хельсинки могли быть такими добрыми после этого? Как он мог улыбаться? Как он мог быть таким беззаботным?       Чужое счастье и чужая способность радоваться казались чистым издевательством, насмешкой, в то время как он чудом сдерживался от того, чтобы себя не убить.       Убить себя казалось самым логичным выбором в его ситуации, потому что лучше жизнь не становилась, что с таблетками, что без, что с алкоголем, что без. Ничего не радовало, ничего не вызвало эмоций. Ограбление стало последним, что он решил попробовать. И то не ради себя, а ради Андреса, скорее. Он давно не делал ничего для себя. И уж тем более не станет ничего делать ради Серхио. И ради того мальчишки.       Смотреть в глаза Хельсинки было невыносимо. Поэтому он смотрел на его татуировки, на его руки, на его бороду. Думал, может, здоровяк и его убьёт? Ему же не привыкать. — …Ни за что больше не хочу на войну возвращаться, — сказал он за очередным из ужинов, когда разговаривал с Немым, — не могу убивать больше. Не хочу. Мне это вообще никогда не нравилось, но у меня не было выбора. Никогда.       Было ли Мартину больно это слышать? Чисто по-человечески, да. Признавать, что у других людей тоже есть чувства, личная драма, что другие тоже чувствуют боль, он не мог. Ничья боль не сравнится с его. Никто из них не терял родственную душу. Никому из них не разбивали сердце так жестоко. Никто из них не думал о том, чтобы себя убить. И не думает об этом до сих пор.       Хельсинки старался его касаться. Мартин старался ему это позволять. Потому что это было приятно чувствовать, это делало их физически ближе. Но не более. Никаких личных отношений, так сказал Серхио, и он должен подчиняться правилам. Даже если это сделает ему больно.       Хельсинки прижал его к себе.       А он его шутливо оттолкнул и рассмеялся. Они стояли, как подростки, которые настолько боятся, что не могут засосаться или заняться сексом, а вместо этого просто нервно тянут время. Но они могли. Мартин смотрел на губы Хельсинки. Смотрел в его глаза.       Мартину до слёз хотелось целоваться. Но в последний раз он целовался с Андресом. Если поцелует кого-то другого, память сотрётся. Тот поцелуй должен быть отметкой, шрамом, уроком, который он усвоил. Это символ, это прощальный подарок. И раз уж я, в принципе, уже рассказал, чем я планирую всё закончить, давай поговорим о чём-нибудь другом. Не хочу думать о смерти. Но не могу перестать о ней думать. Не могу перестать думать о том, что будет после. Умирать от болезни, дорогой, куда хуже, чем от пули. Думаю, ты поймёшь меня, как всегда понимал. Я же не предал тебя, не бросил. Я не хотел делать тебе больно, ни тебе, ни брату, не хотел мучить вас, заставлять жалеть себя. Меня тошнит даже от мысли об этом. Не хочу видеть, как вы будете плакать, но мне это, признаться, льстит. А ещё мне очень интересно, как ты будешь без меня? Я бы правда хотел, чтобы ты был без меня счастлив. Но мы оба знаем, что ты никогда меня не предашь.       Мартин остановил запись.       Захотелось что-нибудь сделать, чтобы выпустить из тела злость. Блять. Да блять. Сука. Уёбок. Блять. Сын шлюхи. Сука. Не хотел он мучить их, как же! Если бы он им только об этом сказал… У Мартина не было выбора.       Он притянул Хельсинки к себе и прошептал ему на ухо: — Приходи ко мне после полуночи. — Он улыбнулся.       Здоровяк улыбнулся ему в ответ и взял его за руку. — Уже не могу дождаться.       Всё действительно начиналось неплохо, они могли бы быть любовниками, хотя не во вкусе друг друга.       Он вернулся к себе и закрыл дверь.       С тех пор, как он стал сообщником Андреса, Мартин перестал искать отношения, это просто было неудобно, плюс, слишком много хлопот с распределение времени. Однако до сих пор не мог признаться себе, что все эти десять лет надеялся, что Андрес даст ему шанс. Но теперь Андрес мёртв, а он не может это принять. Ему кажется, это будет неправильно — допустить с кем-то близость, подпустить к себе. Речь не о теле, речь об остатках его души.       С тех пор, как Андрес умер, он только трахался. Потому что когда в последний раз он открыл своё сердце, душу, был искренним и уязвимым, его уничтожили. Повторять такой опыт не хотелось.       Хельсинки, к его невезению, был из тех, кто хотел и эмоциональной близости в том числе. Было его жаль, потому что речь о том, насколько прекрасен секс без привязанности, уже была произнесена, было поздно что-то менять.       Не, ну, разумеется, он драматизировал, Хельсинки бы сохранил его тайну, если бы у них были самые нежные поцелуи из всех возможных, если бы у них был ванильный секс. Но он не мог заставить себя смотреть на Хельсинки. Просто оставил ему своё тело. А сам постарался не думать о том, что происходит. — Ты правда хорош в дрессировке медведей? — Хельсинки прижал его к себе. — Если коротко, то да. Но я также хорош в том, чтобы притвориться беспомощной жертвой, которая заблудилась в лесу. — Усмехнулся он, — смотря что люди ищут.       Его трахали часто, его тело привыкло к этому. Людям обычно было нужно тоже самое, что и ему — секс, они просто использовали его тело в обмен на то, что он использовал их. Никаких эмоций или долгих прощаний — просто он такой человек. Иногда он видел этих людей в городе, но никак не давал им знать.       Хельсинки он дал понять, что близости с ним не нужно добиваться. Достаточно попросить — это не приз, не что-то особенное. Стыдно ли ему за себя? Нет. Если он хотел пошутить, то отвечал, что стыдиться должны его родители. А если серьёзно, то он никогда не отвечал серьёзно. Кому понравится услышать правду? Правда не нравится никому, особенно если она не в их пользу.       Они не потрахались в ту ночь. Хельсинки держал его в своих больших руках, словно пытался что-то почувствовать, позволить их телам адаптироваться друг к другу, дать ему привыкнуть к себе. Мартин не сопротивлялся, ему нравилось это чувство. Было очень спокойно. Будто находиться под защитой опасного хищника. Ах, да. — О чём ты думаешь, Палермо? — А? Ни о чём. — Так не бывает, чтобы человек ни о чём не думал. Особенно такой человек, как ты.       Они лежали на его кровати. Хельсинки — большая ложка, а он — нож. — Да? А какой я человек? Мартин. Я очень скучаю по тебе, чтобы ты знал. Но я сейчас не могу связаться с тобой по объективным причинам. Но теперь ты это знаешь. Я скучал по тебе, безумно. И я бы с удовольствием попрощался с тобой нормально. Но. Всё так, как должно быть. Но если бы ты был рядом. Не знаю. Я, наверное, не вынес этого, если бы ты начал целоваться с кем-то за моей спиной. Особенно с Хельсинки. Не, я был бы рад за тебя, не всё же тебе на моих свадьбах гулять, но если тебя волнует моё гетеросексуальное мнение, то я вас вместе не представляю. Я ревную. Но не беспокоюсь. А знаешь, почему?       Мартин в очередной раз пожалел, что бросил курить. Сейчас он бы с радостью выкурил половину пачки — пока не начнёт тошнить, пока он не перестанет чувствовать сердце. Потому что я знаю, что действительно счастлив ты можешь быть только со мной.       Хельсинки предложил ему сигарету, но Мартин отказался. После утренней тренировки они сидели на траве. Хельсинки — с голым торсом, в шортах, в солнцезащитных очках, лежал на солнечной стороне. Рядом с ним сидел Богота и показывал ему фотографии своих детей. Мартин сидел в тени — в джинсах, рубашке, вертел в руках карандаш.       Они с Хельсинки никогда не оставались наедине днём, он заметил. Всегда был кто-то ещё, но он не возражал. Пусть. Если бы он действительно хотел что-то сделать, он бы это давно сделал. Даже сейчас. Просто оседлал бы Хельсинки и всё. И тот едва ли смог противостоять желанию скинуть его с себя. — Найроби сказала, ты очень много времени проводишь в компании сеньора Берлина. — Хельсинки повернулся к нему, когда Богота отвлёкся на Цинцинати. — Прямо так и сказала? — Мартин выгнул бровь. — Не совсем, — здоровяк усмехнулся, — но суть та. — Да. Просто там мне думается лучше. — слова приходилось выбирать аккуратно, — спокойнее, тише.       Серб кивнул. Поверил, или нет, было неясно. — Иногда я скучаю по сеньору Берлину, — прошептал Хельсинки, — что-то в нём было. Могущественное. Сильное. Я боялся его. Но когда такой человек на твоей стороне, или ты — на его, то знаешь, что всё будет нормально.       Мартин улыбнулся.       Он никогда не боялся Андреса, но понимал, почему это следует делать другим. Может, Хельсинки был прав.       Может, он не был самым умным, но его эмоциональный интеллект был для Мартина опасен. — Ты ведь тоже его знал? — Вроде того. Он нанял меня лет десять назад. И, — Мартин улыбнулся, — незадолго до того, как мы работали над этим планом, мы снова пересеклись. Это было… Хаотично.       В этом не было ни единой капли правды, но и Серхио о правде не говорил: никаких личных отношений, никаких имён, никакой самодеятельности. Но ни слова о том, что все должны быть друг перед другом честны. — А ты? У тебя с ним были какие-нибудь моменты, которые запомнились?       Сердце Мартина билось в горле. Он смотрел Хельсинки в глаза, в его добрые серые глаза, и ждал правды. Хельсинки смотрел на него, глаза добрые-добрые, серые, за ними невероятная боль. — Нет. Профессор сказал, никаких личных отношений. Мы не были близки.       Мартин смотрел ему в глаза. В эти лживые серые глаза. Хотел разоблачить его, хотел сделать ему больно.       Но у него ещё было для этого достаточно времени. Эгоистично ли это с моей стороны? Наверное. Но я же прав. Я всегда прав, признайся, дорогой, что со мной никто не сравнится. И, если честно, с тобой тоже. Ты умён, обоятелен, хорошо готовишь, у тебя сомнительные моральные принципы, умеешь играть на гитаре и петь. Но мы с тобой уже всё выяснили, ты всё знаешь. Уже ничего не изменить. Сторона В — Мартин? Ты не хочешь сказать, ты вообще к Мирко заходил с тех пор, как мы здесь?       Богота задал этот вопрос за завтраком, остальные моментально посмотрели на них. — А с чего ты решил, мой дорогой друг, что я буду отвечать? — Орать, что ты его трахал, это ты можешь. А ответить на мой вопрос — нет?       Мартин вышел из-за стола. Он всё равно не завтракал. — Мартин? Хельси про тебя спрашивал. — В самом деле? — он даже не пытался изображать удивление. Моника раздражённо закатила глаза. — Я не знаю, что между вами произошло, но. Он бы хотел тебя видеть.       Мартин старается уйти от разговора как можно быстрее. Ему больно слышать и говорить. После ограбления с ним что-то случилось, что он больше не мог также легко, как раньше, скрывать эмоции. — Мартин. Ты хотя бы раз заходил к Мирко?       Ракель смотрела ему в глаза, а он не смел отвернуться. — Я не могу… — Не можешь или не хочешь? — Да.       Ракель вместо осуждения похлопала его по плечу. — Мартин. Как давно Хельсинки знает твоё имя?       Серхио до сих пор не научился правильно расставлять приоритеты. — Сказал ему ещё в первый день. — Мартин, серьёзно. — Нет, друг, расслабься. Где-то дня за два до конца ограбления. Может, позже.       Серхио заметно успокоился. — Эй, Палермо, — Матиас до сих пор называл их городами, — пойдём к Хельси? — Я пас. — Да ладно тебе! Пойдём. — Я пас. — Спокойно повторил он, — идите без меня.       Матиас давить не стал, мальчик явно понимал, когда стоит остановиться. Если продолжит в том же духе, то далеко пойдёт.       Мартин остаётся у себя в комнате и читает книги, на которые у него не хватило времени, когда он был студентом, или отложил на потом. Довольно-таки много. Он их попросил, когда Серхио спрашивал, что им нужно после того, как закончится ограбление.       Хотелось ответить, что, наверное, пару свечей, четыре розы, пачку сигарет, зажигалку, ну, или что там может пригодиться в загробной жизни. Но он выдал список книг помимо одежды и зубной щётки с пастой.       Пришлось читать. Через силу. Пихать в себя слово за словом, стараясь избавиться от любых мыслей в голове. Надо было просить пару косячков. Кто ж знал, что они будут живы?.. Кто ж знал, что он будет жив.       Он читал по одной строке и пытался понять, что только что прочитал. Хуже было только когда он пришёл на экзамен по тригонометрии после вечеринки с травой и алкоголем. Если бы не одногруппница, он бы даже вопроса не понял.       Сейчас он читал одно и тоже. Видимо, ещё когда Андрес рассказывал про Кафку, Превращение уже тогда не имело смысла, сейчас текст стал ещё более бессмысленным.       Несмотря на то, что мозг постоянно уставал от таких издевательств, спать он тоже не мог.       Как только он закрывал глаза, сразу видел: мёртвого Андреса, мёртвую Найроби, жетон мёртвой Токио, мёртвого Хельсинки. И все смерти — только его вина. Одна мысль тянула другую, каждая из них делала ему ещё больнее, чем ему уже было больно. Он не мог спать без таблеток, а от них было плохо.       Кассету Хельсинки он послушал безо всяких эмоций ещё в монастыре. Переслушивать там было нечего. Никаких скрытых смыслов и уж тем более ничего, что хотелось бы слышать ещё раз. Ну, кроме голоса самого Андреса.       Опять же, этот голос ничего хорошего не скажет. Чем больше будет слушать, тем сильнее будет сомневаться во всём, что знает, что слышит. Например, несправедливо со стороны Андреса было за него решать, что он всегда будет выбирать его. Пока Андрес был жив, Мартин никогда не пытался найти человека, в которого бы мог влюбиться. Но Андрес теперь мёртв.       Почему-то только сейчас Мартин осознал, что он-то жив. И, вроде как, что-то чувствовал к Мирко. Но голос Андреса был в голове: ты всегда выбирал меня. И это было правдой. Получается, если он сейчас выберет Мирко, он передаст его?       Его через силу тащат обедать, через силу тащат ужинать. Он через силу готовит, когда наступает его очередь готовить. Он не может не думать о последствиях своих действий. Тупых. Эгоистичных. Неправильных.       И Найроби была бы жива, и Токио. И они обе бы оторвали ему голову за то, что Хельсинки получил такую тяжёлую травму и сейчас почти постоянно под капельницей, потому что никто из них не врач и не мог позаботиться о нём должным образом.       Он смотрел на часы. Время тянулось отвратительно медленно, даже казалось, что замирало совсем. Воздух был липкий и влажный. Ему казалось, он сходил с ума.       Иногда, закрывая глаза, он надеялся увидеть Андреса.       Иногда, закрывая глаза, он надеялся, что открыть их уже не получится.       Мартин ждал глубокой ночи. Только во время абсолютной темноты он выходил из комнаты и тихо шёл к Хельсинки.       Мирко глубоко спал под действием лекарств. Мартин садился на пол около его кровати, даже не решаясь взять его за руку.       Тишина была тяжёлой и жестокой. Однако это было намного лучше, чем весь день сидеть у себя.       Здесь он будто бы был не один. Будто Мирко, несмотря на то, что спал глубоким сном, несмотря на всё, что они пережили, мог защитить его.       Так или иначе, рядом с Мирко он чувствовал себя самую малость лучше. Настолько лучше, что иногда ему даже удавалось поспать несколько часов, не просыпаясь от кошмаров через каждый час.       Однако недостаточно крепко, чтобы не проснуться перед рассветом, чтобы уйти к себе, будто его тут никогда не было — кто один всегда должен уходить.       Перед тем, как покинуть комнату, он всегда целовал Мирко в лоб.