не уйду

      Дима стирается в порошок такой мелкий, чтобы истинное лицо ни одна живая душа не видела. Он маску шута на себя надевает одной рукой придерживает, пока второй раз за разом смотрит всё те перефотки и недовидео, которые они сделали, когда вместе были. Внутри что-то адски скручивается и жжёт. Жжёт так, что Журавлёв дышать больше не может. Каждый выдох спазмом отдается. Дима, как маскарадный бал, все носят маски, абсолютно все люди, только срывают их рядом с теми, ради кого лучше стать хотят, чтобы эту боль ноющую не причинять, а вот маска Журавлёва — застывший дружелюбный взгляд с потухшим огнём в глазах. Его тошнит от приторного люблю. Любить он больше не хочет. Ему незачем. Его любовь из жизни Диму вычеркивает, все связи рвёт. Натальная Карта на паузе?

Пустяк.

В других шоу вместе никак не взаимодействуют?

Ничего.

Женское Шоу скоро съемки возобновит?

Возвращаться не хочется.

      Он видеть её не хочет. Слышать не в силах. Любить перестать — не может.       — Наливай. — Дима бармену в очередной раз стакан тянет.       Страбоскоп. Свет. Толпа пьяных инерциально вытанцовывающих какие-то невообразимые для трезвых движения. Веселье. Шум. Грохот. Они улыбаются, во взглядах искры, в душе тьма. Тут много таких. Он не один. Он голову закидывает, к потолку глаза сводит. Лишь стук стекла о поверхность стойки назад возвращает. Дима кивает, в два залпа опустошает. Бармен с каким-то сочувствием смотрит, с каким-то беспокойством что ли? Диме плевать.       — У вас что-то случилось? — Журавлёв щурится имя на бэйджике старательно рассмотреть пытается, но тщетно. Парень понимающе улыбается, ладонь протягивает. — Алан.       — Дима — слегка привстает, чтобы рукопожатие скрепить. — Да нет, ничего особенного, — бормоча, стараясь сделать голос ровным, хотя внутри всё сжималось от какого-то тупого отчаяния. Он отвернулся от Алана, вглядываясь в вихрь светотени танцующей толпы. Их движения казались бессвязными, но в этой хаотичности была своя странная гармония, своеобразный ритуальный танец ухода от реальности. Ему не нужен лекарь душ. Сам справится.       — Ещё. — просто сказал он, не отрывая взгляда от танцующих людей. Алан кивнул, не задавая вопросов, наполнил стакан Димы крепким виски. Он выпил его за один глоток, чувствуя, как горячее огненное ощущение спускается вниз, оставляя после себя пустоту и легкую дрожь.       У него телефон ярким белым светом загорается и по глазам бьет, когда на него очередное сообщение приходит от которого ему авиа режим поставить хочется. Работа. Дима морщится, стакан в сторону отодвигает, устало в экран пялится. Последнее уведомление его усмехнутся заставляет, невольно на неправильные мысли наталкивает.

Дима, привет. Съемки ЖШ переносятся. Ты наверно знаешь — Олеся в Питере. Там какой-то киношный проект. Плюсом у Лизы…

      Дальнейшее для него каким-то фоновым шумом было, когда они там начнут сейчас меньше всего волновало. Питер… на языке оседал, сладковатый привкус и метание мыслей вроде… а что если? Журавлёву бы понять, что он ей не нужен, а он…

***

      — Да, Антон. — Дима выскочил на улицу, телефон прижатый к уху. Ночной город встретил его холодным ветром и оглушительным шумом машин. Шастун бурчал что-то неразборчивое на другом конце провода.       — Дим, что с тобой? Ты пьяный? — голос пробивался сквозь назойливый гул мегаполиса, стараясь проникнуть в застывшую в груди Димы боль.       Он пытался объяснить, но слова путались, захлёбывались горьким привкусом одиночества.       — Чуть-чуть. Она не любит меня, а я дурак. — Дима наигранно интонацией выделяет, слишком выразительно, слишком наигранно. Его голос дрожал, слова срывались с губ обрывками фраз. Антон поймет. Всегда понимал.       Дурак… если бы Дима на картах в дурака раскидал, то Олеся ему шестерки на погоны оставила. Антон входил в то число людей, которые знали об их странных и очень недолгих отношений.       — Журавль, может не всё так… плохо и есть шанс? — у него сочувствие какое-то поливается в тональности. Журавлёв ненавидит, когда его жалеют.       — Нет. Она четко это сказала. Нихуя нам вместе не светит.       — Не надо тут, ты же знаешь Олесю.       — Я… — Дима осекается, глубоко воздух в легкий набирает, с мыслями собирается. — тоже думал, что её знаю, но…       — Дим, возвращайся к жизни. А мы придумаем что-то… вместе. Шанс всегда есть.       — Со мной жить будешь, вместо Олеси?       — Нет, придурок, — Антон рассмеялся, звук его смеха прорезал ночную тишину, хоть и был приглушен расстоянием. — Я имел в виду, что придумаем, как тебе отвлечься, а не чтобы я. Хотя… — он замялся, — всё возможно в этом безумном мире. Но давай сначала разберёмся с текущей ситуацией.       — Ира отпустит? — он невольно улыбается.       — На ПМЖ навряд ли. Может всё же есть ещё причины? Почему у вас так?       — Может есть … а может. Я не понимаю её. Чего она хочет. С кем. Но она то и не виновата, но видеть я её больше не хочу.       — Но любишь?       — Но люблю. — Дима с одной стороны уголки губ приподнимает, брови вверх вздымает. — Вроде всё неплохо было. Нет, я думал может она загоняется, что я с Леной недавно развелся, но почти год уже прошёл. Ты же знаешь, что мы нормально расстались. Без вот этих драм. Так что не … лю-бит.       — Да… тя-же-ло.       — Знаешь, Шуша. Я тут понял одну вещь…       — Так?       — Так вышло, не знаю исторически сложилось … в мире очень-очень мало людей, которые смогли найти своего человека… и познать эту самую любовь. Больше тех, кто смог найти соратника, такого классного друга с которым удалось построить семью, досуг приятно проводить и прочее. Но… гораздо больше тех, кто познал страсть, такой короткий роман, но столько… там такой симбиоз чувств, что прям на всю жизнь — память. И получается, что встретить ту единственную — почти невозможно.       — Лена была другом? — Антон опережающий и вытекающий довод доносит из его монолога. Журавлёв утвердительно промычал.       — Она — невероятная, но… я как бы блять не старался, не пытался чувствовать к ней какое-то невероятное и великое, как раньше. Не получалось и не получится никогда. А… Олеся… Когда мы кого-то любим, мы готовы сделать всё и пойти на всё, что угодно. Даже ничего и не надо, а когда нам поебать хоть как старайся, всё равно неуд.       — Я все твои реплики в цитаты вставлю не против?              — Шуш, для тебя всё, что угодно.       — Слушай… — Шастун слегка прокашлялся. — А что если Олеся боялась не соответствовать твоим ожиданиям?       Дима аж споткнулся, еле удерживая телефон в руке, не столько от неожиданности, сколько от нарастающего в груди чувства вины, смешанного с непониманием. Олеся… боялась не соответствовать? Ожиданиям? Дима остановился посреди тротуара, прижимая телефон к уху. Ноябрьская Москва, серая и промозглая, словно отражала его внутреннее состояние.       — Я имею в виду, — продолжил Антон, голос его звучал задумчиво, — она всегда была такой… идеальной. Как объяснить. Слишком старательной, слишком… хорошей пытаясь быть такой для родителей, для тех кого любит, чтобы без разочарований и осуждений. Может быть, она просто не смогла? Постоянное стремление угодить, оправдать ожидания… а вдруг она просто не смогла?       Он остановился, пытаясь поймать равновесие, и только тогда осознал слова Антона. «Боялась не соответствовать ожиданиям…» Фраза пронзила его, как тот самый ледяной ветер.       — Питер…       — Что Питер?       — Антон, всё наберу потом, давай? — Дима быстро сбрасывает звонок и останавливается, еле перебирая ногами до какой-то автобусной остановке, усаживаясь на лавочку.       Питер. Слово обжигало, как раскалённый песок на пляже. Дима потер глаза, чувствуя, как под веками пульсирует усталость. Два месяца. Два долгих месяца без Олеси. Два месяца, которые растянулись в бесконечность, превратившись в мучительную пытку ожиданием. Это значит, что её слова о нелюбви — ложь, чудовищная, необходимая ложь, возведенная в крепость самозащиты. Олеся боялась его разочаровать. Она боялась показать свои трещины, свои сомнения, свою обыкновенную, человеческую уязвимость. Катя!

***

      Холодный питерский ветер, проникающий сквозь щели в окне такси, казался отражением леденящей пустоты в ее сердце. Снежинки, крупные и пушистые, танцевали в свете фонарей, создавая иллюзию сказочной красоты, совершенно несопоставимой с бушующим внутри Олеси штормом. Москва. Дима. Она вспоминала его лицо, испещренное болью, глаза, полные недоумения и обиды. Она убеждала себя, что поступила правильно, что иначе быть не могло, но каждая клеточка ее существования кричала об обратном. Работа… это жалкое оправдание, тонкая ширмочка, за которой она пряталась от собственной совести. На самом деле, она сбежала. Сбежала от того чувства, которое становилось слишком сильным, слишком всепоглощающим. Вещи она так быстро у Кати оставила, а сама быстро отреагировала на предложение в кино сняться. Она и кино. Сейчас неважно. Лишь бы подальше.       Иванченко семимильными шагами бежала от себя, а только чувств вины ускорилось.       Странно, что на истерику не сорвалась, хотя уже две недели прошло. Просто слёзы. Просто вещи. Просто аэропорт. Просто по-свински с Димой.       Такси остановилось у отеля. Олеся вышла, окутанная холодным воздухом и еще более холодными мыслями. Номер, с панорамным видом на Неву, но она не видела. Ни раскинувшейся и замерзавшей реки, ни антуража город. Её взор был прикован к своему отражению в зеркале. Девушка с голубо-серыми, уставшими глазами, с бледным лицом, на котором отпечатались следы непрожитых ночей и непролитых слез. Она взяла с тумбочки телефон, пролистала сообщения. Там было много неотвеченных, но от Журавлёва ничего. Чего она ждёт? Она сама всё потушила между ними.       — Чем мы занимаемся? — его голос звучал на видео, легкий, игривый. Он опирался на дверной косяк, демонстрируя, что Олеся пудрой шарлотку посыпает.       Она вздохнула, горький привкус разочарования снова заполнил её рецепторы. Шарлотка… На видео Дима улыбался, его глаза светились каким-то невероятным светом, который сейчас, в её одиночестве, казался недостижимым, чужим. Сахарная пудра на его губах… Она помнила, как смеялась, как оттирала сладкие кристаллики с его лица, как он прижимал её к себе, его тёплое дыхание щекотало её шею. А сейчас? Сейчас только холод пустоты внутри. Дима — единственный, кто дважды этот многострадальный кулинарный изыск готовил вместе с ней.       — Ну Ди-ма.       Шарлотка, румяная и пышная, стояла на столе, а он, весь в сахарной пудре, улыбался, его глаза светились тем особым светом, который она так ценила. Её голос, записанный на видео, звучал наивно и влюбленно, совсем не похож на тот надломленный шепот, которым она сейчас говорила сама с собой. Платье, обтягивающее её фигуру, подчеркивало изгибы тела, которое он так жаждал коснуться. Она помнила его горячий взгляд, его руки, готовые прикоснуться к ней, снять это платье, растворить в объятиях. Они были счастливы. По-настоящему, беззаботно счастливы.       — Что? Дима. Дима шарлотку приготовил. Почти сам… между прочим       — В тебе ФСИНовец включился? И ты решил это закрепить документально?       — Не совсем. — пауза после, которой прежний градус веселья теряется, но что-то новое, что-то иное прорастает. — Иди ко мне.       На одном фото они целуются на фоне закатного солнца, яркий оранжевый свет обволакивает их, создавая иллюзию беззаботного счастья, которое Олеся так бездарно растеряла. На другом — они сидят в уютном кафе, он кормит её мороженым, и на её лице — беззаботное детское счастье. Каждое фото — маленький осколок её прошлого, блестящий, но острый, резавший её душу. Олеся провела пальцем по экрану, останавливаясь на видеозаписи их совместной рыбалки. Она помнила этот день — как Дима помогал ей собирать удочки, как он смеялся, когда она радостно кричала и демонстрировала какого-то малька, как заботливо делился с ней шоколадом, грея её холодные от ветра руки своими.       Она сжала край халата в зоне декольте, стараясь подавить подступающие слезы. Не могла встретиться с его взглядом, пусть даже и в таком формате, в котором она увидела бы все то, что сама сделала во благо для себя или сломала всё, что так дорого? Свобода от любви… какая же она пустая и холодная. Она бросила телефон на кровать.       Каждая фотография — просто фрагменты, как кадры из давно забытого фильма или как проявленная фотопленка.       Олеся с горечью осознает, что любовь — это не вера. Любовь — это самое дорогое и самое легко бьющееся. Любовь — это ваза… стекло… стеклянное бьется легко. Даже эта совершенно дурацкая цитата идеально описывает любовь.       Олеся любовь Димы так старательно убить пыталась, что себя ненароком задела смертельно. Он никогда не простит. Никогда не забудет.       Питерский снег за окном продолжал падать, покрывая землю белым покровом, так же холодным и бездушным, как ее сейчас сердце.       Назойливый стук в дверь обратно в реальность возвращает.       — Ну привет. — он слегка усмехается.       — Дима? Что ты здесь делаешь?       — Наверно потому что люблю. Не думала об этом?       Олеся отшатнулась, её сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Дима стоял в дверях, его лицо было бледным, глаза — тёмными, глубокими с прожилками усталости. Он держал в руках небольшой букет белых роз, их хрупкие лепестки слегка обледенели от зимнего ветра. Иванченко не знала, что сказать. Слова застряли в горле, превратившись в горький ком.       — Дима… — прошептала она, голос её звучал хрипло и неуверенно. Она всё ещё сжимала край халата, словно это единственное, что удерживало её от полного распада.       Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и осторожно поставил розы в пустую вазу. Этот жест, такой простой и естественный, разрушал тщательно выстроенные Олесей стены. Она видела его глаза, в них не было гнева, только глубокая печаль и некая мольба.       — Я не могу без тебя, Олесь. — сказал он тихо, голос его был полон боли. Он подошёл ближе, и Олеся уловила слабый аромат его духов, того же самого аромата, что и раньше, который ассоциировался у неё с ним.       — Дим, не нужно.       — Что ненужно, хоть сейчас поговори со мной. — отходя к столешнице, Дима аккуратно оставил на ней букет.       Она боялась его прикосновения, боялась его взгляда, боялась того чувства, которое вновь, с такой силой, пробуждалось в её сердце. Боялась любви, которая, как ей казалось, её превосходила, делала её недостаточно хорошей.       — Дим… — она выдохнула, словно этот звук мог облегчить то, что терзало её душу. Она сделала несколько шагов вперед, желая установить зрительный контакт, желая смотреть в его глаза и всё же продолжить этот непрошенный разговор, потому что избежать его уже не вышло, поэтому и закончить же придется. Как бы Олеся хотела или не хотела.       Дима её не слышал или смотреть на неё не хотел. Журавлёв имел слабое представление, что она ему скажет, но точно не выгонит. Точно не сейчас.       — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Понимаю, к чему ведешь, но это неправильно… — касаясь ладонью его спины, вновь безмолвно прося повернуться и взглянуть ей в глаза. Внутри неё нарастала какая-то невыносимая тяжесть.       — Мы ведь пытались и что из этого вышло? — Журавлёв брови хмурит и на Иванченко прищурено смотрит, он не верит. — Хорошо, я пыталась, но я не та, Дим, это все неправильно.       — А что тогда по-твоему правильно, лосёнок? То, что происходит сейчас что ли? — отчаянно хмыкнул Дима, качая головой, смотря вверх, продолжая стоять спиной. — Ты только и говоришь бесконечно об этом «правильном»! Кто это, блять, вообще оценку этому даёт? Все мы в жизни делаем дохуя неправильного и мир не рухнул ещё ни разу! Заметь, Олесь, все. — резко разворачиваясь лицом, мгновенно вспыхивая, выпалил Журавлёв. — Ты сама говорила недопоцелуй — недоотношения, у нас был перепоцелуй, но отношения… — Дима головой отрицательно мотает, пристальный взгляд все ещё на ней удерживает.       Олеся как-то недоверчиво, но решительно свела между ними расстояние, зарываясь кончиком носа в его шею, Дима по-старому и доброму обычаю, слегка её ушко прикусывает       — Дим… мне правда очень сложно, пожалуйста. — она бормочет ему в районе шей, что по Журавлёву табун мурашек пробегает.       — Прекращай ебать себе мозги. Ты же сама себе никакого покоя не даёшь. — Дима по волосам поглаживает, крепче вторую руку на спине удерживает.       — Я не могу. — Олеся не решается добавить, что не может быть его.       — А я не могу оставить всё как есть. Олесь, ты появилась в моей жизни давно, но сейчас у нас… иная ситуация… пожалуйста. Либо исчезни из моей жизни навсегда и больше не появляйся, либо останься и больше не уходи. Да, это глупо, я сам приехал, но… это правда и ты…       — Поцелуй меня. — подводя итог, продолжая смотреть в его глаза, замечая, как они моментально заискрились сиянием.

***

      Дима попытался приподняться, но резкая боль пронзила виски, заставив его снова рухнуть на подушку. Рядом, уткнувшись лицом в его грудь, мирно спала Олеся. Не сбежала уже отлично.       Ее темные волосы рассыпались по простыне, легко касаясь его кожи. Вид ее вызвал странное чувство — смесь облегчения и панического ужаса. Поцелуй. Он помнил поцелуй, жаркий, страстный, словно разряд тока, пронзивший его насквозь. Но слова… слова были размыты, затеряны в тумане похмелья и нахлынувших чувств. Он прекрасно понимал, что это но не решение проблемы. А проблема, как огромный, неуклюжий слон, стояла в углу комнаты, заставляя воздух сгущаться от невысказанного. С трудом, с усилием воли, Дима дотянулся до стакана воды на тумбочке. Холодная вода обжгла горло, но немного облегчила состояние. Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить Олесю.       Ее дыхание ровное, спокойное. Она выглядела безмятежной, словно ничто не тревожило ее сон. Взгляд упал на ее руку, легонько обнимающую его. В этот момент он почувствовал отдачу. Не физическую, а эмоциональную. Она не просто была рядом. Она нуждалась в нем. И это чувство было сильнее, чем утренняя головная боль и горький привкус несделанного выбора. Олеся проснулась, когда он наконец-то смог сесть на кровати. Ее глаза, еще сонные и расплывчатые, встретились с его. В них не было ни тени раскаяния или сомнения. Только нежная привязанность и тихая надежда.       — Доброе утро, — прошептала она, прижимаясь к нему ближе. Ее рука погладила его щеку. — Помнишь вчера?       — Да. — Дима хрипло и почти не слышно прошептал, что даже Олеся слегка засмеялась.       — Пить — не твоё. — Дима покорно кивает. Олеся шумно выдыхает. — Я больше не уйду.