неигры

      — Олесь, ты чего? — Цифры со словами в голове воедино сплетаются. Ноябрь, декабрь, январь. Она брови хмурит, пока он её ледяные ладони в свои обжигающие в замок берет.       — Лосёнок, ты в порядке? — темную прядь за левое ухо заводит, рукой выше поднимается за край держит, пристально в глаза смотрит.       — Да, всё хорошо. — она глупо-невинно-наивно уголки губ вверх натягивает. Неужели так сложно её пиздеж за чистую монету принять? Она разворачиваться уйти хочет, у неё сегодня очередной мотор.       — А как же? — он её за бедра не спеша, но резко к себя притянул.       Губы вперёд выпячивает, явно демонстрируя своё желание. Олеся глаза закатывает, он вовлекает в тягучий поцелуй. Дима углубляется в поцелуй, когда она начинает отвечать ему. Он проникает в её рот, проводя языком по ряду идеально-неидельно ровных зубов. Затем слегка прикусывает её нижнюю губу, ловя первый сдавленный стон. Девушка чувствует себя, словно одиннадцатиклассница на выпускном: от каждого прикосновения парня её кожа горит. Она стремительно от него отстраняется.       — Дима, я опаздываю. — она недовольно руки на груди складывает.       — Я тоже.       — Журавлёв, на выход. — он недовольные гримасы строит. Пропуская девушку вперёд.

***

      После этого всё в пропасть обрушилось. Она на такого страдающего Диму смотреть не может. Пачку парламента выбрасывает, какие-то витамины комплексные покупает, коробку белую бежевой лентой обвязывает, бантик образовывая. Ему ничего сказать не может. Даже просто эту коробку всучить ему не может, мол, это и твоя проблема тоже. Гребанный Питер. Какой черт его дернул тогда приехать? Как будто потом не было возможности поговорить. Они всё равно увиделись бы, просто позже. Позже и тогда каждое утро не начиналось бы рутино настолько, что она эту процедуру досконально изучала и законспектировано: сколько это длится, как, но не усвоила: как Диме после этого в глаза виновато не смотреть, когда он опять с ног до головы беспокойством окидывает. В очередной раз, когда желудок выворачивает наизнанку, ком подступает к горлу, а ноги подкашиваются, что уже неспящий Журавлёв её держит иначе об плитку в ванной убьется.       Приложения с инструкциями для таких очередных никто не прикреплял, что Олеся пытается глупо улыбаться и по инерции между строк роняет — отравилась. Дима не верит, но ничего не требует. Из вежливости он никогда не улыбается. Дежурные улыбки не его, оттого наверно он так и жаждет той искренности от которой она далека.       Проблема. Господи, она уже свихнулась. Олеся чуда ждёт, что он сам всё поймет, что догадается. Только Иванченко думать про его чувства забывает. Забывает, что её молчанка ему порядком надоела. Только он почему-то не срывается на крики и истерики, лишь немой укор и болезненное непонимание.       Под мягкие намёки Кати, которая уже почти и не намекает, а прямым текстом порядок действии для Олеси объявляет, Оля, которая по какой-то нелепой случайности узнала тоже самое твердит, только Иванченко не легче от этого.       Скажи ему. — эхом в голове раздается. Она вопросом давится — А сами пробовали? Только если бы это было так просто…

***

      Журавлёв наивен, да, именно так. Наивен с таким перебором с каким Олеся его на съемках Натальной Карты демонстрирует. Это же такая глупость считать, что у них все наладилось. Голодные игры, слепые и до нелепости абсурдные столкновения. Иванченко сильнее от него закрывается, ничего не объясняет, только после очередного спектакля руки на его шее закольцовывает, к его грудной клетке с силой прижимается, глаза прикрывает. Она дрожит — Диме пиздецки страшно. Она молчит — он в бесформенной и бесцельной злости с примесью кроящего раздражения рассыпается. На кого? Точно не на неё. Журавлёв непременно с ума сходит. Любой нормальный и здоровый человек уже что-то сделал. Что-то решительное, сильное, громкое, но он не в силах, руки опускает и до побеления сжимает. Дима Олесе больно боится сделать. Дима до панических атак боится Олесю потерять.       Оттого он по праву самый счастливый и несчастный. Они сосуществуют в обтекаемой парадигме: она от него все дальше и дальше уходит за руку тянет, чем расстояние больше, тем пальцы отдаляются от его запястья лишь подушечками соприкасаются, а он, как верный пёс, ползет. Не отпускает — она не принуждает. Он Олесю не понимает, но пытается. Все это напоминает спектакль — хуевый, но со вкусом, что он жадно его в себя впитывает, чтобы по венам растекалось до спазмов.       — Олесь, не начинай пожалуйста. Просто сядь и поешь. — титаническое спокойствие демонстрирует, но внутри всё с треском надламывается.       Он с нанизанным куском куриного филе на вилке, замирает, при этом почти на край стола локтями опираясь. Журавлёв на Олесю не смотрит, лишь на кухонный гарнитур, как будто раньше и не видел никогда.       Они ссорились по поводу и без. Слабее, сильнее, это не имело особого значения. Камнем преткновения неизменно являлось одно — еда. Она не ела, либо практически ничего, либо, как вчера, что его в нокаут отправили — за день два килограмма нектарин. И где она их в конце января нашла? Моно-диеты. Диме подобное странным казалось, ведь Олеся никогда не страдала таким ярым желанием похудеть.       — Дима, я по-русски сказала. Не хо-чу. — показательно по слогам чеканит, ей только не хватает соскочить со стола и убежать, что в её стиле сбеганий. У него это на языке вертится, буквы в слова складываются, но он щеку прикусывает — сдерживается.       — Блять, лисёнок, неужели так сложно? — он в позе прежней остается, только все тело напрягается, несколько грубо выходит. Дима мантру — держать себя в руках — раз за разом в голове мысленно произносит.       — Я не хочу есть, не хо-чу, услышь меня наконец уже. Что не так? — у неё в глазах огоньки вспыхивают, что на его лице активно желваки выступают.       — Ясно. — Он медленно опустил вилку, звон на фарфоровой тарелке прозвучал резко и неожиданно громко в напряженной тишине.       Куриное филе, белое и нетронутое, выглядело иронично на фоне их раскаленной до предела атмосферы. Без скрипа, но с силой дверцу открывает, чтобы в мусорное ведро выкинуть: еду, недовольство, раздражение.       — Дим, прости. — он тарелку в третий раз пеной обволакивает, словно ему ноги кто-то к полу приклеил, что он застыл и отстать никак не может. Он знает, что будет дальше мир перемирие. Журавлёв скоро в шестой палате пропишется, иначе сорвётся. Он все спускает: грубость, резкость, холод потом резкое тепло с волной накрывшее, как ей это только удается? Только это не эмоциональные качели, а что-то глубже. Глубже того дна, которое он в своей голове рисует.       Он обижаться не может, да, и есть ли в этом смысл? Дима в очередной раз все, что было, ластиком стирает, чтобы лист был идеально белым, только на бумаге уже потертости.       — Димочка. — она его торс руками обвивает и на ушко шепчет. За это Димочка можно забыть и простить о всём, что угодно: о разбитой по случайности кружке, о немытой посуде, о том, что она опять играет в это умалчивание фактов, что законом карается. Только там уровень преступления норм выше, может форму надеть и вынести приговор?       — Я не злюсь. — в ярости, негодовании, но не злость, точно нет. Мысленный отсчет от единицы до десяти и так по кругу       — Прости. — Олеся его в плечо целует, в губы права не имеет. Сама виновата, стоило просто открыть рот и сказать, но Иванченко слова дальше гортани смещает, не оставляя шанса, а Дима…       — Я не злюсь, малыш. — он её ладони от себя отлепляет. Он поднял её лицо за подбородок, большой палец мягко провёл по её щеке, ощущая её гладкую кожу, тёплую, как всегда. Но теплоты в её глазах не было. Только тревога, скрытая за маской безмятежности.       Он видел эту маску каждый день. Она была настолько тонкой, настолько мастерски исполненной, что большинство людей, вероятно, и не заметили бы ее. Но Дима видел. Он знал Олесю слишком хорошо.       — Что случилось, Олеся? — спросил он тихо, голос его был ровным, без упрёка, без давления. Он пытался найти ключик, разгадать этот её сложный ребус, где правды было меньше, чем искусно выстроенных ложных предположений. Она отвернулась, несколько раз она пыталась начать говорить, но каждый раз слова застревали где-то в горле, превращаясь в бесшумный вздох.       — Дим, я просто устала. — Он знал, что она лжёт. Знал это интуитивно, чувствуя несоответствие между её сладким голосом и напряжением в её плечах, в зажатых губах, едва заметно избегающему взгляду.       — Понятно. — сухо, черство, как наждачная бумага. У него на эту бумагу ластика нет. Он стоять больше не намерен всё равно итог один — пыль.       — Дим, давай не будем опять. — ссориться, спорить, в её неигры играть, а? У Димы слова почти вылетают, но он одергивает себя, лишь бы её не задеть. Любая его эмоция усугубит ситуацию стократно. Её оклик вернутся заставляет, он её ненароком к столешнице в упор придвигает, по-свойски руки ниже талии располагая.       — Что опять? Я ничего не сказал. — он руками не взмахивает, не распыляется в повышении тональности, хоть и очень нужно. Только кому? — Впрочем, как и ты.       — Лосёнок, это несложно. Скажи правду, я тебя ни о чем никогда не просил, но сейчас…       — Я не могу, Дим, правда. — он руки, словно свинцом залитые с шумом на край поверхности помещает, и её в своеобразном капкане удерживая и эмоции контролируя.       — Почему?       — Это личное. — осознав сказанное, девушка брови к переносице сводит, хмурясь и моментально жалея о произнесенном. Затишье бывает только перед бурей.       — А мы недостаточно близки? — у Димы что-то горькое внутри застревает, какой-то хрусталь внутри ломается пополам.       — Ты неправильно понял.       — А ты не правильно сказала? Верно? Дима издевается. Олеся виновата. 1…2…3…       — Не, Олесенька, у нас же всё ахуенно. Ниче страшного, что ты почти месяц ничего нормально не ешь. Нормально, что ты меня к себе вообще никак не подпускаешь во всех смыслах. Ниче, что ты ебучими моно-диетами прикрываешься. Заебись у нас всё. Лисёнок, а может в Питере тогда ты меня просто пожалела, а? Нет, Димочка же бедный, несчастный, страдает, как тут не пожалеть. Ты со мной из жалости?       У Димы глаза воспаленные, голос надменно-надрывающийся. Эмоции через край плещутся. Она глаза закрывает, губы поджимает, едва подрагивающие. Олеся не теряется, отвешивает звонкую и не слабую пощечину. Из его капкана вырывается. Ничего не говорит, лишь слёзы рукавом длинного лонгслива вытирает, пока в спальню идет, пока вещи собирает. У него щека горит, внутри всё в пепел превращается.       — Олесь, прости. Я не хотел так. Лисёнок, послушай. — он, как побитая собака за ней плетется. За локоть берёт.       — Отпусти. — шипит, с силой руку оттягивает. — Отпусти меня из жалости.       Уходит, дверью хлопает. Вещи не все забирает, значит еще вернется. Дима на пол скатывается. Оцепеневшим взглядом от бессилия пространство окидывает.