Когда стали ближе

      Тёплые вечера с каждым днём всё плавнее и плавнее остывали и превращались в прохладные. Это было неудивительно: близился ноябрь, — но даже несмотря на это, температура была комфортной, если под рукой была кофта. А для некоторых пятнадцать градусов по Цельсию — сущий пустяк. Особенно, если под этими «некоторыми» подразумевались баскетболисты, которые бегали по полю как угорелые. Туда-сюда, туда-сюда. Хана перестала следить за ними через пять минут после начала тренировки и предпочитала читать новые, недавно забранные из библиотеки учебники по анатомии, пока в комнате лежали и ждали своего времени атласы на ту же тематику. Сёко не понимала такого неожиданного порыва к постоянному и углублённому изучению того, о чём она и так знала — оставалось лишь подтвердить свои знания на аттестации. И ей уж тем более было неведомо то, что именно она послужила причиной для этого.       Пару недель назад у них случайно зашла тема про то, что было бы неплохо написать к следующей научной конференции научную статью под руководством Кондо-сэнсэя — их преподавательницы, которая вела у их группы анатомию, а также Ивасаки-сэнсэя — тоже преподавателя по анатомии, но ведущего предмет у другой группы. Проблемы было две: первая — нужно заранее (желательно за полгода до самой конференции) договориться об этом с ними, вторая — нужно произвести хотя бы на одного из них приятное впечатление, чтобы они согласились. Желающих много, а мест мало, поэтому для Сёко это оставалось несбыточной мечтой, хотя Сатору предложил попробовать подкупить их и за это чуть не получил по голове.       А вот Хана этой идеей загорелась, поэтому и старалась углубиться в науку, чтобы поразить их своими познаниями в этой сфере и записаться, исполнив их желание. Она не хотела превращать это в какой-то бартер, но ей хотелось отплатить Сёко чем-то, что её очень порадует, за то, что она столько времени заботилась о ней и продолжала это делать. Особенно в этот день, когда от каждого крика низенького мужчины, который гонял парней по всему полю, чтобы увидеть от них результат, голова пульсировала всё сильнее и сильнее. А огромная гора информации, которую она на себя сваливала, только усугубляла положение.       Учебник Фредерика Мартини в одно мгновение пропал из её рук. Хана, казалось, целую вечность смотрела на свои ладони, пока не почувствовала на себе прожигающий взгляд Сёко, которая убирала книгу к себе в сумку со словами: «Чтобы твой мозг окончательно не сгорел, пока ты сидишь над этим кирпичом». Кенто, сидящий рядом с ней и массирующий ей забитые мышцы плеч, хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли просто забавляясь со всей ситуации.       Тот самый «зануда», о котором с таким ужасом рассказывал ей Сатору, был очень спокойным и начитанным молодым человеком. По словам лучшего друга, до настоящего душнилы ему не хватало совсем немного. Хана даже боялась личного знакомства с ним, потому что Сёко и Сугуру его слова не оспаривали, а только тихо вздыхали и делали вид, что ничего не слышали. Реальность оказалась другой: Кенто был разносторонней личностью, но немного скромным и скрытным. Сначала ей казалось, что они не поладят: между ними явно была некая неловкость, а ещё тем самым поражённым блондином в зале оказался именно он. Услышав его удивлённое: «Как ты терпишь этого придурочного?» — всё стеснение друг перед другом пропало. И это разблокировало несколько общих тем для разговоров, из-за которых они сблизились куда ближе, чем оба ожидали.       Кенто учился на том же направлении, что и Сугуру с Сатору, но делал упор на другое ответвление. Он увлекался атомной энергетикой и углублялся именно в эту сферу; обожал читать и смотреть про атомные катастрофы и атомные станции; любил научную фантастику. В основном они обсуждали сериалы, основанные на реальных событиях и трагедиях, изменивших мир, и даже договорились как-нибудь устроить целый марафон просмотров; иногда — литературу.       Первое время Сатору был в ужасе из-за этого и пытался перетянуть всё её внимание на себя, чтобы «обезопасить от угрозы заражением занудством», потом, когда понял, что все его попытки бесполезны, дулся на Сёко за то, что она позволила им встретиться, но в конце всё равно смирился, стараясь уделять ей столько внимания, чтобы она выматывалась и у неё не оставалось сил на долгие беседы с Кенто.       Однако в последнее время они стали реже видеться из-за его сильной занятости и подготовки к соревнованиям. Сильное влечение друг к другу и страсть, вспыхнувшая между ними, понемногу угасали, и их общение стало походить на то, на что должно было изначально — на дружбу, пока что неокрепшую, но многообещающую. Всё перевернулось и теперь они были больше друзьями, нежели любовниками. Первое время это беспокоило Хану. Она боялась, что всё общение скатится к простому «привет-пока», но вышло совсем наоборот: их отношения стали крепче и не подпитывались обычным сексом. Они делали осторожные шаги навстречу друг другу, узнавали что-то новое, но в душу старались не лезть, если видели хотя бы малейшее сопротивление или нежелание. Её это подкупало даже больше, чем приятное времяпрепровождение в постели или настоящее безудержное веселье на вечеринках или где-нибудь ещё.       Доверие к нему росло ещё и из-за того, что он по-своему заботился о ней и всё чаще показывал себя с другой стороны — с серьёзной. Постоянные вопросы о том, поела ли она и как себя чувствует, постоянные напоминания о том, что необходимо следить за своим здоровьем, внимание к, казалось бы, любым мелочам, не имеющим большого значения, — это удивляло её. Но ещё сильнее удивляли редкие моменты, когда ей удавалось увидеть его без маски клоуна. Впервые собранным она увидела его в библиотеке, когда шла за новыми учебными пособиями. Сатору был таким серьёзным и сосредоточенным, когда сидел окружённый книгами, и печатал что-то на своём ноутбуке, что она его не узнала и прошла мимо, пока он не позвал её, не пытаясь скрыть в своём голосе нотки обиды и недовольства. Ещё месяц назад на тренировках он мог позволить себе подурачиться с ней, пока тренер не видел, но чем ближе приближались соревнования, тем ответственнее он подходил к делу.       Для Сатору в тот миг парни, бегающие в пределах высокого зелёного ограждения, были в приоритете, а остальной мир будто бы находился в расфокусе. Кенто выразил их общее удивление:       — Поражаюсь тому, насколько он разносторонний. Два часа назад нёс всякую чушь и никак не мог заткнуться, орал, как малое дитё, что хочет мороженное, чуть не скатился по лестнице, потому что смотрел по сторонам, а не перед собой, а сейчас так сосредоточен, что мне становится не по себе.       — Подожди, через несколько минут тренировка закончится, и он снова начнёт вести себя как ребёнок. Главное, чтобы на обратном пути он не увидел автомат с игрушками, — ответила Сёко и хихикнула, когда друг громко вздохнул и запрокинул голову, потирая глаза. — Что сказал врач? Когда присоединишься к ним?       — Всё нормально, просто связки растянул. Через неделю буду бегать вместе с ними и терпеть его тупые шутки в раздевалке.       На этот раз его вздох был громче, и Хана не сдержала слабой улыбки. Отношения у них были крайне странными, но Сёко говорила, что втайне Кенто восхищается Сатору и дорожит их дружбой. Может, именно поэтому все его попытки отстраниться от «придурочного» и задеть его, чтобы он отстал, теперь казались смешными и неискренними. Может, именно поэтому Сатору не обижался на него, а приставал сильнее, будто пытаясь показать ему истину: он не раздражал его, а, наоборот, притягивал к себе.       По всей территории за корпусами, где они и сидели, наблюдая за тренировкой, раскатился недовольный вопль того самого низенького мужчины. Сёко заметно вздрогнула, вся сжалась, но расслабилась, когда Кенто успокаивающе провёл рукой по её спине; Хана же только поморщилась, уже привыкнув к неожиданным громким звукам — Сатору часто просил её понаблюдать, а она не могла отказать, — и потёрла пульсирующие виски. На поле все испугано застыли и начали переглядываться — переживали или напугались. Одним движением руки он подозвал их к себе и снова начал говорить, но уже на несколько тонов тише — так, чтобы слышали только они.       Стояли полукругом недолго и через несколько минут начали собирать разбросанные вещи и медленно удаляться в сторону главного корпуса, чтобы принять душ и переодеться. Первым к ним подошёл Сугуру, недовольный и донельзя уставший. Кенто вопросительно качнул головой, и он, предусмотрительно обернувшись, чтобы не случилось неприятных моментов, прошипел:       — Темп медленный.       — Ага, а ещё в глаза долбимся, потому что никого и ничего, кроме кольца, на поле не видим. О, ещё мы криворукие: то мячи теряем, то попасть не можем, то пасуем криво, — добавил Сатору, проходя мимо них. — Повезло тебе, Нанами, но ненадолго: этот изверг тебя потом больше нашего будет гонять. Пошли, Сугуру.       — И вот надо было тебе испортить всё настроение, — проворчал он, но в ответ не услышал ни единого звука, что было не очень хорошим знаком. — Видимо, сильно пропесочил, раз оба без настроения.       — Вам не привыкать: он вечно на вас орёт, — сказала Хана и краем глаза увидела, как его уголки губ спустились вниз. — Ничего, скоро придут новые первокурсники, и его энергия сместится с вас на них.       Сёко хмыкнула, поднялась на ноги и отошла в сторону, доставая из сумки пачку сигарет. Для Ханы факт её курения всё ещё оставался необычным и диким: она редко курила при ней, хотя раньше, по словам Сатору и подтверждению Сугуру, могла выкурить пачку за два дня, а иногда, во время сильного стресса, и за день. Теперь же она медленно избавлялась от своей зависимости и курила в двух случаях: во время пьянки или от скуки. Хотела перейти с сигарет на HQD, но после истерики Годжо и целой лекции о том, почему не стоит брать эту штучку в рот, задумалась; когда он повторил то же самое, но уже для Сугуру, который начал засматриваться на электронные сигареты, передумала окончательно.       На сером небе начали стягиваться большие тёмные и плотные облака — дождевые. Кенто глянул на них и предложил пройти к главному входу и встать под крышу, пока не начался дождь. И только они подошли к укрытию, как начался настоящий ливень, и сквозь его шум можно было расслышать звонкий смех и крики студентов, не успевших спрятаться. Под градом капель светло-серый асфальт и каменная плитка в мгновение потемнели, а пыль смешалась, оставляя на них грязные пятна и разводы. Хана поглядела прогноз погоды и тяжело вздохнула, когда увидела, что непогода будет длиться около часа, если не больше.       И по-хорошему им следовало всем быстренько разбежаться по домам, пока ливень не превратился в настоящую непроглядную и непроходимую стену, будто кто-то наверху решил ради шутки вылить на землю чаны с водой, но Сатору написал им, что они застряли в зале, чтобы посмотреть на тренировку симпатичных волейболисток. Хана хотела уйти, но не потому, что ревновала или ей было неприятно, а потому, что головная боль не проходила, а только усиливалась. И что-то ей подсказывало, что от криков, ударов мяча и громких свистков лучше не станет. Зонта у неё не было, зато был капюшон тёплой толстовки, который не спас бы от холодных капель, но значительно смягчил бы удар.       — Ты простынешь, — спокойно сказала Сёко, хотя по глазам было видно, что злилась из-за такого наплевательского отношения к своему здоровью. Её не смущал тот факт, что она и сама относилась к своему не лучше. Как-то так вышло, что для неё забота о других стояла выше заботы о себе. И неудивительно, ведь она не просто так выбрала медицинскую специальность. — Необязательно идти туда. Можно посидеть где-нибудь ещё: в пустой аудитории или в коридоре. Сейчас всё равно занятия только у старшекурсников, мы никому не помешаем.       Пришлось согласиться, хотя идея добежать до дома всё ещё манила. Кенто решил подняться к парням, Сёко — на второй этаж, чтобы взять себе что-нибудь перекусить, а Хана осталась сидеть у входа. Иногда она ощущала на себе равнодушный взгляд охранника, который вслух, но не желая, чтобы с ним вступали в разговор, рассуждал о погоде, мечтательно говорил о том, что совсем скоро Новый год, и признавал один очевидный факт: близились перемены. Она тоже ощущала этот настойчивый дух, висящий в воздухе, и боялась. Что-то новое для неё всегда было чем-то страшным. Она не могла назвать себя человеком, который легко и быстро адаптировался к чему-то новому, за исключением своего месторасположения. Хотелось думать, что и с остальным у неё проблем не возникало, но не хотелось заниматься самообманом.       Хана поняла, что влёт в новую компанию и, можно сказать, жизнь дался ей легко, а вот адаптация — не очень. Для неё была непривычна вся эта забота друг о друге, эта атмосфера, будто они являлись одной большой семьёй, а не просто друзьями. Но если посмотреть на них со стороны и узнать их историю, то можно было сказать, что они действительно являлись семьёй. Знали друг друга с самого детства, всегда были рядом, а к новым людям относились сначала с опаской, но со временем раскрывались всё больше и больше, зазывая в свою своеобразную, разношёрстную, но уютную компанию. Сколько она себя помнила, ни разу не видела подобного. Возможно, просто связалась не с теми людьми, потому что ей чьё-то расположение всегда приходилось заслуживать и угождать кому-то, чтобы закрепиться в группе. Возможно, просто была юна для того, чтобы понять одну вещь: может быть и не плохо, если ты захочешь; главное — понимание и желание себе лучшего.       Теперь Хана находилась в самой настоящей ловушке из-за своих ошибок: попала в хорошую компанию, а повадки не изменились и страхи никуда не делись. Могла адаптироваться ко многому, а к одному из самых главных аспектов в жизни — нет.       В последние дни было тяжело. Настроение с каждым днём ухудшалось: то ли из-за сильной загруженности, то ли из-за плохой погоды, то ли из-за странных мыслей, что давили с неимоверной силой, то ли из-за того, что через полторы недели должны были начаться месячные, то ли из-за всего вместе. Все, казалось бы, незначительные проблемы накапливались на вершине горы, превращались в ком. Сейчас он был небольшим, но, сомнений не было, рано или поздно этот комочек должен был превратиться в огромное нечто и снести её с ног. Вопрос заключался лишь в том, когда этот момент настанет.       Сёко вырвала её из пучины, начинающей поглощать все приятные мысли и оставляющей после себя странную и необъяснимую печаль, когда села рядом с ней и протянула шоколад. Её любимый — со вкусом клубники и сливок, посыпанных маленькими шоколадными шариками. Она знала, что у неё тяга к сладкому не меньше, чем у Сатору, который чуть ли не с ума сходил, если видел целый пакет с конфетами или огромную плитку шоколада (про реакцию на торт даже говорить страшно), и не стеснялась прибегать к такому способу поднятия настроения, хотя подобным занималась редко. Хана поблагодарила, открыла её и тут же затолкнула в рот три дольки разом, показывая, что переживаний у неё в тот миг было столько, что при всём желании и при помощи высших сил выплыть из этого болота не получилось бы. Может, именно поэтому Сёко не стала расспрашивать, что её беспокоило, а вместо этого оказывала немую поддержку. И она действительно молчала, потому что помнила: у неё болела голова. От осознания этого стало только хуже. Хотелось попросить её проявить равнодушие, к которому она привыкла, обесценить её проблемы и переживания, накричать. Но этого не происходило, поэтому захотелось закрыться от всех и снова спрятаться в своём панцире. Она продержалась ровно три месяца — отличный результат для неё. Социальная батарейка села, а подзаряжать её не было сил и особого желания.       — Как ты можешь читать это? Неудивительно, что у тебя мозг закипел, — сказала вдруг Сёко и качнула головой, когда увидела протянутую в её сторону шоколадку. — Подобное рекомендует Ивасаки-сэнсэй, а наша консерваторша готова нас заставить читать «Кайтай Синсё» в оригинале. И то, и другое — настоящий отстой.       — От Мартини всё-таки получше: и иллюстраций много, и таблицы со схемами есть, чтобы информация легче усваивалась, и тесты с дополнительными заданиями присутствуют, чтобы не просто заучить и забыть. Заодно можно что-то вспомнить по гистологии, узнать про патологии.       — Ага. Только есть один нюанс: если бы там не было такого обилия терминов, которых можно было бы и избежать, то и без всех этих схем, таблиц и рисунков можно было легко понять, о чём идёт речь.       — Это всё равно лучше, чем старые учебные пособия, которые пережили две мировые войны. Никогда не замечала, что Кондо-сэнсэй сама себе противоречит? Нас заставляет сидеть над этими вековыми кирпичами, но во время выступлений и докладов требует работать с новыми источниками.       — Замечала. На преподавателей, видимо, сверху давят, но замашки-то уже никуда не деть, особенно если говорить про тех, кто старой закалки. — Хана кивнула и закинула в рот ещё одну дольку сладости. — И почему же ты взяла дополнительный источник? Для повторения и закрепления материала? Или же для того, чтобы… Подожди, ты что, хочешь попробовать записаться к Кондо-сэнсэю и Ивасаки-сэнсэю и выступить на следующей научной конференции?       — А почему бы и не попробовать? Ты явно недооцениваешь наши способности.       — Нет, я просто знаю, что у них в приоритете будут старшекурсники, которым нужны публикации для поступления в магистратуру, а мы так, если места останутся.       — Но можно ведь попытаться.       — Я уже пыталась записаться на конференцию, которая пройдёт в этом году. Как видишь, я пролетела со свистом. Но если у тебя получится, то я буду возносить тебя до небес и молиться на тебя каждое воскресное утро.       — Только не ставь вокруг моей кровати церковные свечи. Лучше возьми ароматические из Daiso, чтобы не разориться.       — Хорошо. Главное, чтобы однажды утром ты не поднялась с постели и не получила инфаркт или синдром разбитого сердца, когда увидишь меня, сидящую перед тобой на коленях и склонившую голову к полу.       — Не переживай, теперь я готова к этому. Но, пожалуйста, не говори при Сатору «синдром разбитого сердца», хорошо? Лучшей используй термин «кардиомиопатия».       Сёко засмеялась и положила голову ей на плечо.       — Боишься, что он уйдёт в ещё большую драму? — Хана согласно промычала. — Я так и вижу, как ты отказываешь ему в какой-то очередной тупой идее, например отправиться на нудистский пляж или лечь на асфальт во время ливня, ведь это так романтично, и он говорит, что теперь у него синдром разбитого сердца.       — А он может такое предложить?       — Милая, это самое безобидное, что кроется в его прекрасной голове. Но странно, что он не позвал нас на улицу в такую погоду. Видимо, волейболистки действительно хороши, раз он залип и убедил Сугуру остаться с ним. — Хана не сдержался смешка и тут же поморщилась от острой боли, пронзившей виски и распространяющейся дальше, по всей голове. — Неужели не ревнуешь? Некоторые бы уже закатили истерику.       — Нет, не ревную. Я сама смотрю на других парней, в том числе и на его друзей баскетболистов. Он не возражает, так почему я должна? И эти истерики… Какой от них толк? Даже если бы мы находились в отношениях, то я вряд ли бы стала заниматься подобным. Поэтому я благодарна Кэйташи…       — Мудак несчастный, — перебила Сёко и наверняка скривилась при упоминании её бывшего молодого человека.       — Тише-тише. Так вот, я благодарна ему за то, что он был частью моей жизни. Если бы его не было, то кто знает, как сложилась бы моя жизнь. Была бы я здесь сейчас? Познакомилась бы с твоими… нашими друзьями? Извлекла бы я столько уроков? Вряд ли. Но благодаря этому опыту я поняла одну важную вещь: если человек захочет, то изменит. Будешь ты контролировать каждый его шаг или нет, будешь ли устраивать скандалы или решать всё тихо и мирно — изменит. Это уже зависит от самого человека.       — Тоже верно, — согласилась она. — Но он всё равно мудак. Кстати, ты не рассказала Сатору про него? Он несколько недель назад расспрашивал меня про причины твоего нежелания выстраиваться серьёзные отношения, но я не стала говорить, если что. Сказала, что он должен узнать от тебя.       — Спасибо, Сёко. Нет, пока что не рассказала, но в последнее время думаю об этом. Хочется с кем-то поделиться, чтобы понять: я окончательно прожила это или нет. Но, честно говоря, я планировала купить бутылку вина и прийти с разговором к тебе, а не к нему.       — Почему? Нет, ты не подумай, я очень ценю, что ты начала немного доверять мне, но гораздо логичнее рассказать сначала ему, чтобы он не допустил ошибок в общении с тобой, которые совершал Кэйташи.       Хана закусила губу, когда поняла, что в словах Сёко была огромная доля правды. Ведь Сатору уже несколько раз перешёл через невидимую грань её личных границ, потому что она не обозначила их. И винить его было нельзя, потому что он не знал, где они стояли, и когда именно он их нарушал.       — Не думаю, что ему это будет интересно.       Сёко громко вздохнула и пихнула её локтем в бок, чтобы больше не говорила такой ерунды.       Охранник, до этого сидящий за высоким столом в углу, неожиданно поднялся, будто бы услышал, куда перетёк их разговор, и не желал слушать о современных девичьих проблемах, и, засунув руки в карманы чёрных форменных брюк, медленными шагами размеривал коридор. Прошёлся немного вперёд, а потом свернул в сторону окон, чтобы посмотреть на то, что творилось на улице.       — Как видишь, интересно. И, пожалуйста, не говори подобное при нём, а то он с ума сойдёт. Вы прежде всего друзья, а не любовники, которые иногда проводят время вместе. — Хана хмыкнула, но спорить не стала. — И не фырчи. Серьёзно, повезло тебе, что его рядом нет, а то он бы сначала обиделся, — а это та ещё трагедия, скажу я тебе, — а потом вынес бы тебе мозг. Поверь, то, что Сатору устраивает в самый неожиданный момент его скуки является цветочками, по сравнению с этим.       — Поверю на слово. Ладно, может, поговорю с ним в ближайшее время, чтобы он тебя не доставал.       — Только предупреди заранее, чтобы я освободила вам комнату и уехала к родителям. — Девушка вспыхнула и тут же почувствовала, как к щекам прилил жар. Ей хотелось возмутиться и спросить, что за разговор она там себе представила, но Сёко оказалась быстрее: — Милая, он не просил меня свалить из комнаты около месяца, а сейчас зашивается, загоняет себя на тренировках и смотрит на горячих волейболисток, наверняка представляя на их месте либо тебя, либо Сугуру. — Хана тихо засмеялась. — И ты правда думаешь, что вы не потрахаетесь? Я уверена, что сначала он возьмёт тебя во всех позах так, что соседки опять начнут жаловаться, а уже потом выслушает.       — Или набросится на Сугуру и только потом придёт ко мне, чтобы поговорить.       — Этот мальчик свою честь отстоит, так что не мечтай.       Хана была готова поклясться, что её щёки стали краснее мака, поэтому закрыла лицо руками и приглушённо прошептала:       — Господи, какие же мы мерзкие. Обсуждаем тут всякую чушь и даже не стыдимся. Я напоминаю себе какую-то малолетку, обсуждающую секс и парней в школьном туалете. Только приторных духов, от которых тошнит, и тонкой сигареты между пальцев не хватает.       — Эй, всё нормально, это же естественные вещи. И вообще, радуйся, что здесь нет Мэй Мэй, а то она бы тут уже устроила для вас…       — Траходром. — Сёко втянула носом воздух, приподняла голову, чтобы посмотреть на неё поражённым взглядом, и громко захохотала. — Боже, прости. Что-то в последнее время я совсем перестала следить за языком.       — О, нет-нет! Это прекрасно и… крайне забавно!       Через минуту, когда Сёко окончательно успокоилась и перестала трястись от смеха, на своё место вернулся охранник. Он снова вслух начал рассуждать о погоде, мимолётно сообщив, что дождь прекратился, скорой зиме и праздниках. Хана на мгновение задумалась, что вот так вот люди и жили — от праздников до праздников или от выходных до выходных, — а потом поднялась на ноги и сказала подруге, что сбегает до аптеки за обезболивающим. И несмотря на то, что после этого ей хотелось пойти сразу домой, они договорились, что встретятся где-нибудь, потому что Сатору хотел прогуляться, а Кенто нужно было проводить до метро.        Ливень действительно прекратился, но маленькие холодные капельки всё ещё падали с неба. На зеркальной поверхности воды в углублениях образовывались одиночные точки, от которых широко расползалась рябь — «эффект бабочки» или «эффект кругов на воде». Первое название было куда романтичнее, но под общее настроение подходило второе — более сухое, научное. Хана натянула на голову капюшон и запахнула тренч. Сумка постоянно сползала с плеча, раздражая одним своим существованием, и её приходилось придерживать рукой, на экран попадали капли, из-за чего он плохо срабатывал.       После дождя и из-за порывистого ветра температура резко опустилась на несколько градусов. До аптеки идти было минут пять, но уже к концу пути пальцы на руках начали замерзать и медленно приобретать розовый оттенок. Как Сатору собрался гулять в такую погоду — загадка. Оставалось надеяться, что Сугуру хотя бы попытается отговорить его от этой затеи.       В аптеке неприятно пахло средствами дезинфекции и лекарствами. Хана едва заметно поморщилась и обречённо вздохнула: если доучится, то ей придётся свыкнуться с этой смесью запахов и полностью пропитаться им. Молодая девушка, работающая фармацевтом, начала искать обезболивающее, а она взглядом зацепилась за витамины. Помимо таблеток решила взять ещё кислый леденец на палочке и DHC VITAMIN C, но не только для себя, но ещё и для Сатору, который только недавно оправился после лёгкой простуды, и Сугуру, который заботился о нём.       Таблетку заглотила прямо в аптеке и запила там же, благо в углу стоял кулер с водой и были одноразовые стаканчики. В это же время пришло сообщение от Сёко с просьбой подойти к главным воротам кампуса. Хана ответила не сразу, всё ещё держа в голове мысль о том, чтобы быстренько сбежать домой, где был обогреватель, отвратительно работающий, но всё же был.       Сёко: — «Думаешь над тем, чтобы сбежать? Говорю заранее, тебе это не простит сначала Сатору, а потом и Сугуру, потому что всю оставшуюся энергию он выплеснет на него».       Хана: — «Может у тебя получится убедить его разойтись по домам?»       Сёко: — «Не-а, не выйдет. Он соскучился».       Хана раздражённо цокнула языком, даже не представляя, как и почему он соскучился, если они виделись каждый день и постоянно поддерживали связь за пределами университета. Да, они перестали выбираться на вечеринки, потому что на выходных хотелось выспаться и доделать всё то, на что не хватало времени в будние дни. Да, они стали реже выбираться куда-то, потому что погода в последнее время не радовала, а сил после учебного дня хватало только на то, чтобы добраться до дома, выполнить все задания и доползти до кровати. Но они общались, вместе обедали и прогуливались пешком до общежития. Ей и Сёко этого было достаточно, Кенто и Сугуру — хватало с головой, потому что они учились вместе, а вот Сатору всегда мало.       Когда она вышла из тепла, то поёжилась и снова укуталась в тренч, пряча руки в рукавах. Сумка снова сползла с плеча, но поправлять её не стала; так и болталась на локте и билась о бедро. Мысленно Хана проклинала и свои узкие плечи, на которых ничего не держалось, и эту погоду, которая ей нравилась, но только в случае, если она находилась дома, в уюте и тепле, и этот тяжёлый день. Радовало только два обстоятельства: первое — осталось отмучиться один день перед выходными, а второе — головная боль начала отступать.       Вот только не успела порадоваться, как настроение вновь омрачилось из-за одного осла, который вместо того, чтобы следить за дорогой, уткнулся в смартфон. Машину повело влево, прямо в то место, где была огромная лужа. Вода под колёсами расплескалась во все стороны, будто из распылителя, какие ставят в фонтанах. Хана вовремя отодвинула полы тренча, подставляя под удар правую сторону брюк, и прикрыла глаза, когда почувствовала холодные капли, которые вмиг впитались в тонкую ткань. Выдохнула, всё-таки проследила взглядом за наглецом, но тот даже не мигнул аварийкой, извиняясь. Вслед за притормозившей машиной — ублюдок, раньше не мог этого сделать?! — полетел камень, небольшой, но весьма увесистый. До цели не долетел и мужчина, бросивший его, неприлично сплюнул и обматерил водителя. Она всё-таки сдержалась, хотя поддержать его и присоединиться хотелось. Посмотрела на его чёрное пальто, которое отстирать будет явно сложнее, чем ей брюки, с сожалением и пошла дальше, стараясь держаться прямо у зданий, пусть и нарушая при этом все неизданные правила движения для пешеходов.       Хотелось расплакаться. От злости и усталости.       От раздосадованности Хана достала из сумки лимонный леденец и яростно открыла его, тут же запихивая «сладость» в рот. За такое рвение пришлось тут же расплатиться — леденец оказался чересчур кислым, напоминающим Toxic Waste Yellow. Она скривилась, но продолжала рассасывать его. Так её ярость с окружающих сместилась в другую, безобидную сторону.       Но стоило увидеть радостного и гиперактивного Сатору, донимающего Сугуру, явно уставшего после учебного дня, тренировки и общества своего друга, как раздражение снова подкатило огромной волной. И кислый леденец теперь только подливал масла в огонь, хоть она и привыкла к этому вкусу настолько, что он казался сладким.       — Эй, что с лицом?! — громко спросил Сатору. Несколько прохожих обернулись и смерили его заинтересованными взглядами. Кенто после этого сразу сделал вид, что понятия не имел, что за тип стоял рядом с ними. — Это же твоя любимая погода, разве нет? Жёлтая листва, чёрный мокрый асфальт, серое небо, дождик и всё такое.       Вместо всяких слов Хана просто выставила ногу вперёд, демонстрируя россыпь светло-коричневых пятен на брюках, что по-особенному выделялись на тёмной ткани, будто звёзды на ночном безоблачном небе. Взглядом показала, что на вопросы отвечать не намерена, как и терпеть в свою сторону издёвки. Поэтому, когда Сатору всё-таки не сдержался и присвистнул, она без угрызений совести легко ударила его по животу и, не обращая внимания на его «предсмертные мучения», подошла к Сугуру, чтобы передать витамины.       — Держи, это вам. — Он бегло пробежался взглядом по упаковке и дёрнул уголком губ. — Доверяю их тебе, потому что он сожрёт двадцатидневный курс, рассчитанный на двоих, за вечер.       — Это точно, — Сугуру усмехнулся, кивнув головой, а после приобнял её одной рукой, прижимая к себе, но только на несколько неуловимых секунд. — Спасибо, Хана.       — Эй, а я?!       Сугуру цокнул языком, тяжело вздохнул и прикрыл глаза, не скрывая своей усталости. Проводить с Сатору по одиннадцать-двенадцать часов в день, а потом ещё пару часов общаться с ним по телефону, потому что ему просто скучно или необходимо, чтобы был какой-то фоновый шум, несомненно, тяжело. Даже если он большую часть времени молчал или был на чём-то сосредоточен (а это было настоящей редкостью!), то мог давить и выматывать одним своим присутствием. Но удивительное дело: Сугуру никогда не жаловался. Мог прикрикнуть на него, остудить пыл нравоучительной беседой, но он никогда не срывался на него и уж тем более не задумывался над тем, чтобы послать его. Если только в шутку, как Кенто.       Их дружба была удивительной. Она выходила за привычные рамки, расширяла невидимые границы, потому что со стороны казалось, что между ними гораздо больше, чем просто крепкая дружба, проверенная годами. Семья. Со стороны их связь действительно казалась братской. Они как Инь и Ян — так же зависели друг от друга, взаимодополняли друг друга, воссоздавали собственными руками гармонию и представляли собой единое целое. Неразрывное.       Сёко рассказывала, что во время последнего года обучения в школе они много ругались, а перед выпускными экзаменами и вовсе поссорились так, что перестали на несколько месяцев общаться. Инициатором разрыва всех связей выступил, удивительное дело, Сатору. Сугуру же тогда оставалось только смириться и извиниться за свои обидные слова про то, что он никогда не мог засмеяться от души, потому что считал, что никто не способен его понять; себя — никому не нужным, а его — инфантильным и проблемным, за которым нужно было постоянно следить.       Сёко рассказывала, что это были тяжёлые времена для всей компании, но в особенности — для них двоих. Сатору хоть и продолжил вести себя как ребёнок, но стал закрытее, а Сугуру, по её словам, скатился в огромную, глубокую яму, из которой не мог, да и не хотел выбираться. Протягивали руку помощи — бросался на неё, чтобы откусить. Оставались рядом, чтобы проследить за его состоянием и не позволить ему утонуть в этой грязи окончательно, — гнал прочь.       Сёко рассказывала, как вокруг случился переполох, из-за которого все и забеспокоились за этих двоих. Все привыкли: где один, там и второй. И если эта аксиома была уничтожена, то следовало ждать беды. Сатору тоже об этом знал, потому и встревожился, когда прошло чуть больше месяца, а Сугуру он больше не видел. Ни рядом с собой, как это было всегда, ни в школе, ни на улицах. Нигде. Мимолётно — на экзаменах. И выглядел он тогда так плохо, что ему пришлось наступить на свою гордость, пройтись по ней с высоко поднятой головой и всё-таки прийти к нему, одинокому и от этого одиночества сломленному.       Дальше Сёко обошлась без подробностей, потому что и сама их не знала. Они долго разговаривали, а на следующий день, когда была консультация перед последним экзаменом, уже были вместе, как и должно быть. Больше эта тема не поднималась, а если кто-то неосторожно затрагивал её, то все обсуждения пресекались в зародыше. Лишь один раз Сатору, напившись на выпускном, признался ей и только ей, что чуть не совершил непоправимую ошибку, и поклялся, что он больше не допустит, чтобы кто-то был одинок.       И сейчас, глядя на них, смеющихся во весь голос и бегающих друг от друга, Хана не могла поверить, что когда-то у них всё было по-другому; что когда-то их и вовсе могло и не быть. От этого бросало в холодный пот, а по коже пробегались мурашки. Даже она, знавшая их три месяца, поняла одну истину: они действительно неразрывны.       Сатору — это Ян, светлое, активное и отдающее. Сугуру — это Инь, тёмное, пассивное, принимающее и сохраняющее.       Хана держалась по правую сторону от Кенто и чувствовала, как его пальцы крепко обхватывали её предплечье, когда повреждённая нога ступала на мокрую плитку. По левую шла Сёко, которая порывалась помочь ему; он отмахивался, иногда кидая шутливые подколы, что она слишком маленькая и хрупкая, чтобы выдержать его вес, превышающий её практически в два раза. Шли медленно, из-за чего пронизывающий ветер снова начал неприятно лизать кожу через толщу одежды.       Вдалеке слышался громкий смех. Хана прищурилась, заметила, что Сугуру возвращался обратно с Сатору за спиной, а тот и рад, что нашёл себе лошадку.       — Ребёнок, — прошептала Сёко, покачав головой, когда увидела, как он игрался с пучком на голове друга. Когда они подошли ближе, то не сдержалась и съязвила: — Ты ещё чёлку как поводья используй.       — Не подкидывай ему идей, пожалуйста, — взмолился Сугуру. Опустил руки, из-за чего Сатору пришлось спрыгнуть на землю, и мягко отодвинул Хану в сторону, чтобы сменить её. — Похоже, тебе придётся какое-то время посидеть дома.       — Или посидеть на обезболивающем, — ответил Кенто, тем самым подтверждая теорию о том, что он тоже находился в клубе людей с синдромом отличника.       — А смысл? Ты так только осложнения получишь. Так что придётся тебе, друг мой, отсиживаться дома и страдать из-за того, что ты не доведёшь кого-нибудь до самоубийства своим занудством.       — Жду не дождусь, когда ты станешь одним из смертников, Сатору, — проворчал он, даже не поворачиваясь в его сторону. — Вы пешком?       — До общежития — да, а оттуда уже на машине, — ответил Сугуру и замедлился, затормаживая и Кенто. Впереди была лестница, ведущая в подземку. — Хотя была мысль прокатиться с тобой, чтобы довести прямо до дома.       Сатору встрепенулся, вскинул голову, отрываясь от экрана телефона. Его глаза заблестели, что не предвещало ничего хорошего.       — О, класс! Я на метро не ездил уже как год, наверное, так что можно и покататься.       Лицо Кенто вытянулось от ужаса. Он замер, не преодолев несколько последних ступенек, а после судорожно замотал головой, отказываясь от такого «счастья». Никто настаивать не стал, хотя Сатору всё-таки надулся и всё время, что они провели в метро, держался от него в стороне, а игнорировал вообще всех. Но когда подъехал состав, то он не сдержался и прокричал в спину ему наставления — в шуточной форме, похожие на те, что вылетали из его рта на пляже Ондзюку, — и просьбу остаться дома.       За всеми этими подколами и сарказмом скрывалось искреннее волнение. Это знали все. Кенто — тоже. Наверное, именно поэтому он кивнул ему и сдержанно улыбнулся, когда двери начали закрываться.       Под давлением Сатору они зашли в одну кофейню, где он взял себе латте с карамельным сиропом и пять — пять! — сахарных стиков. Хана сделала быстрый подсчёт и поняла, что в и без того сладкий кофе он высыпал двадцать пять граммов сахара, то есть почти столовую ложку.       — Всё нормально? — спросил он, когда она вышла из кофейни, держа в руках стакан с горячим зелёным чаем, с ярко выраженным удивлением на лице. — Как твоё самочувствие?       — Моё? Ты бы лучше о своём задумался, псих.       Сатору вопросительно выгнул бровь и отпил кофе. Она ждала, что у него скривится лицо, дёрнется глаз, да что угодно, но ничего подобного не произошло. Тогда удивление сменилось настоящим шоком.       — Он всегда столько сахара берёт, так что всё нормально, — объяснила Сёко. — Ну, вообще это не очень хорошо, но с ним бесполезно разговаривать на эту тему.       — А-а-а, ты про это, — наконец дошло до него. — Сахар стимулирует мозг. Ты думаешь, почему я такой умный и гениальный? Нет, главная причина, конечно же, заключается в моей одарённости и развитых мною способностей, но это тоже помогает.       — Сахар стимулирует твой кариес, Сатору, а не мозг, — сказал Сугуру, устало вздохнув, и сжал пальцами переносицу. — Удивлён, что ты не взял какую-нибудь сладость.       — Хотел, да сидеть негде — все лавочки сырые. А на ходу есть не очень удобно. В следующий раз возьму у них какой-нибудь эклер или тортик.       Хана втянула носом воздух, приподняла брови и покачала головой, поражённая такой тягой к сладкому. Отчасти она понимала его, потому что сама была той ещё сладкоежкой, но употребление такого количества сахара всё равно поражало её. А ещё его здоровье и зубную эмаль.       Они свернули в сторону сквера, а оттуда до общежития оставалось всего ничего. До настоящего буйства красного цвета наверху, на деревьях, и внизу, на земле, оставалось немного — неделя-другая. На деревьях и кустах ещё преобладала пожелтевшая листва, но на некоторых веточках уже проглядывались багряные цвета. До конца осени и начала зимы — всего ничего. Время текло неумолимо, быстро, как песок сквозь пальцы. Ещё некоторое время назад была возможность поспать до обеда и не заботиться ни о чём, потом на плечи свалилась учебная рутина, от которой все успели отвыкнуть, а теперь их нагоняли непростые времена. Окончание осеннего семестра, очередные экзамены, а дальше — зима и начало настоящего ада.       Сатору говорил всякую ерунду, игнорируя многозначительные взгляды друга, и иногда разбавлял это хныканьем и жалобами на несправедливость и тяжесть жизни. Потом переключился на Сёко и начал делать вид, что не может её найти: смотрел по сторонам, не опуская головы, намекая на её низкий, по сравнению с ними, рост. Она старалась не обращать внимания на его шалости, предпочитая пережить «бурю» в стороне, но после нескольких издёвок не сдержалась и напрыгнула на него, чтобы попытаться повторить тот самый приёмчик, которым пользовались Хана и Сугуру. Выглядела она не как грозный противник, а как обезьяна из фильма «Планета обезьян», с которой был мем, где она что-то шептала человеку на ухо. Сёко и правда о чём-то говорила Сатору на ухо, из-за чего он рассмеялся, закидывая её себе на плечо.       По всему скверу эхом прошёлся звонкий смех. Она умоляла поставить её на землю, но он продолжал бежать и иногда кружиться, выбивая из неё крики и визги. Сугуру подставил локоть Хане, и они медленно шли под руку, следя за каждым их передвижением.       — Как быстро дети растут, да? — спросил он мягким голосом, будто они действительно являлись родителями, следящими за неотвратимым взрослением своих детей.       — Да. Только мне кажется, что на моём месте должна быть Сёко. Она больше подходит на роль спокойной, но строгой матери.       — Хочешь, чтобы в нашей семье был случай инцеста? — Хана дёрнула его за руку и широко улыбнулась, вслушиваясь в его тихий, можно сказать, бархатный смех. — Хотя, если так подумать, то он уже произошёл. Не стыдно сына совращать?       — Ты его видел? Такого грех не прибрать к себе, — ответила она, подыгрывая. — К тому же ты и сам не против, любитель поцелуйчиков от Сатору.       — Не напоминай, пожалуйста, — попросил Сугуру. — Это было несколько раз и по пьяни. Ну, иногда и нет… Но я бы хотел забыть об этом.       — Или повторить, — предположила она и засмеялась, когда услышала громкий вздох, выражающий всё его возмущение. — И ты ведь даже не споришь. Стоит ли мне его обрадовать и сказать, что он был прав тогда в спортзале, когда говорил, что тебе это очень нравится?       — Знаешь что? — начал он, вкладывая в свой голос наигранные угрожающие нотки; остановился вместе с ней и сощурил глаза перед тем, как сказать: — Сатору очень плохо влияет на тебя. Ещё месяц-другой близкого общения — и ты станешь его женской версией. И так внешне чем-то похожи, а если все его замашки к себе переберёшь, так вообще будет не отличить.       — Обязательно помолись, чтобы этого не произошло, а то ты точно с ума сойдёшь.       — А ты не знала? — Сугуру приподнял брови, а после склонился к ней и понизил голос до шёпота, будто раскрывал страшную тайну, когда признался: — Я уже начал.       Хана не успела придумать ответ — отвлеклась на шум сбоку от себя. Сатору поставил запыхавшуюся Сёко на землю и тут же приобнял её за плечи, когда заметил, что она начала опасно покачиваться. В его глазах вспыхнул интерес, и он спросил:       — О чём болтали?       Она ответила, не раздумывая:       — О семейных ценностях.       Сугуру прыснул и громко засмеялся, запрокинув голову.       — Врать нехорошо, — сказал Сатору и обиженно скривил губы.       — Нет, мы правда говорили об этом, — подтвердил Сугуру, отсмеявшись.       Он, естественно, не поверил; даже Сёко подозрительно прищурилась. И, чтобы скрыть эту наигранную озадаченность и печаль с его лица, Хана встала на носочки и подцепила капюшон толстовки, выглядывающий из-под чёрной джинсовки. Пара ловких движений — и капюшон затянулся так, что в поле зрения остались лишь его нос и несколько белых прядок.       Сатору запыхтел, запрокинул голову, чтобы увидеть хоть что-то, и наткнулся на её довольную улыбку и победный взгляд. Она знала, что он хотел её назвать засранкой или маленькой язвой; знала, что он не мог этого сделать, потому что все слова потонут в плотной ткани; и знала, что он найдёт другие способы «приструнить» её. От предвкушения всё внутри дрогнуло, а лёгкое волнение пробежалось по телу, оставляя после себя мурашки. Его руки медленно, чтобы не напугать, скользнули ей за шею, подцепили капюшон, почти такой же, как и у него, толстовки и ловко накинули его на голову. Она даже не попыталась увернуться или спрятать шкурки, позволила ему поиграться и отомстить. Тёплая ткань плотно обхватила голову, закрывая губы и половину глаз. Почему он не затянул плотнее — она не знала. Зато знала, что выглядели они как настоящие дурачки.       Они столкнулись лбами и начали крутить головами из стороны в сторону, напоминая собой двух баранов. Тихо засмеялись, когда представили, как выглядели со стороны. Вот только смешки Сатору приобретали издевательские нотки, потому что преимущество было у него: он был выше и, чего уж греха таить, сильнее. Захочет — упрётся так, что она упадёт на землю; захочет — отстранится, из-за чего она потеряется в пространстве и рассечёт воздух, заваливаясь вперёд. Он любил показывать свою силу и превосходство, любил хвалиться тем, что не имели другие. Поэтому Хана напряглась, насторожилась, ожидая от него какой-нибудь подлянки, которую он мог выкинуть в любой момент.       Сатору и выкинул, но совершенно не ту, какую она ожидала. Он не отстранился, не применил силу, а приспустил свой капюшон, приоткрывая губы, осторожно склонился и несильно прикусил кончик её носа. Она ойкнула, тут же отстранилась и потёрла его, слабо поморщившись. Потянулась к нему, но промахнулась — рука пролетела в нескольких сантиметрах от его головы и легла на плечо.       — Что, не достаёшь? В пространстве теряешься? — насмешливо спросил он. — Приподнять тебя, чтобы была на одном уровне со мной?       От двусмысленности этой фразы в груди зародился гнев. Холодный, слабый, но всё равно ощущаемый.       — А может, мне просто стоит опустить тебя с небес на землю? — предложила она. Сугуру поддакнул и тут же отвернулся, делая вид, что это не он.       — Может, и стоит, — тихо, почти что шёпотом согласился Сатору.       От его тона живот приятно скрутило, а лёгкая боль от этого раздалась по всему телу и скопилась в груди. Кажется, это были те самые «бабочки в животе», о которых ходило так много споров. Это чувство — реакция симпатической нервной системы, которая напрямую связана с увеличением уровня эндорфинов и других гормонов радости, усиливающая приток крови к органам брюшной полости? Или это — реакция на стрессовую или опасную ситуацию, сигнал о том, что что-то идёт не так?       Хана не дала себе ни минутки на раздумья и дёрнула шнурки на их кофтах, распутывая банты. Холодный воздух немного остудил голову. Правда, только её, потому что томный взгляд Сатору сменился игривым, даже шальным. «Догадался. Догадался, что я смутилась», — поняла она. И сразу же поняла, что он воспользуется этим. Если не сейчас, то в любой другой, более удобный момент.       И, как и ожидалось, Сатору решил подождать до лучших времён. Свой интерес он скрыл за смешком и всю оставшуюся дорогу делал вид, что ничего не произошло, оставаясь от неё в стороне. Его резкое смирение настораживало, потому что, как однажды сказал Сугуру, если он молчал и вёл себя тихо, то это очень дурной знак.       Она ожидала от него всё, но никак не то, что Сатору только обнимет её на прощание, даже не поцеловав, и попросит написать ему, когда они будут в комнате. Когда Сёко сказала, что им ничего не угрожает, ведь они жили в женском крыле, он только пожал плечами, криво улыбнулся и повторил свою просьбу.              Хана расчёсывала слегка влажные после душа волосы, когда насмешливо попросила:       — Если будут насиловать — кричи.       — Побежишь спасать?       — Нет, это для того, чтобы на крик сбежались девчонки с других этажей и попытали свою удачу. — Сатору фыркнул и повязал на торс махровое полотенце. — А если серьёзно, то постарайся никому не попасться. Если кто-то узнает, что ты остался здесь на ночь, то выйдет не очень хорошо. Если кто-то увидит тебя, моющегося в женской душевой, то всё будет просто погано.       — Не переживай, если и заметят, то я включу всё своё обаяние и, так уж и быть, отдам за молчание своё тело. На разок. — Хана скривилась, сбросила с себя халат, подставляя обнажённое тело под холодный воздух. Поёжилась и едва заметно улыбнулась, когда увидела в его прекрасных глазах вновь вспыхнувший интерес. Казалось, он был ещё ярче, чем до того, как она впустила его в комнату. Юркнула под толщу одеял и пледа, чтобы не дразнить ни его, ни себя. — Поцелуешь на удачу?       — Нет. Лучше поставлю другое условие: поцелую, когда ты вернёшься, и если тебя не поймают.       Сатору закатил глаза и недовольно цокнул языком. Рука легла на дверную ручку — и через мгновение его голова высунулась в небольшой проём. Огляделся и ловко выскочил в коридор, тихо прикрыв дверь.       Хана выдохнула и прикрыла лицо ладонями, выдыхая в них. Вся эта затея — остаться Сатору на ночь в женском крыле и пойти ночью в душ — казалась рисковой и, чего уж греха таить, ненормальной. Под стать тому, кто придумал и настоял на этом. Думать о том, что с ними случится, если кто-то вдруг захочет выйти в туалет или помыться, ей не хотелось. Гадать, почему он вообще решил остаться здесь, даже несмотря на её возражения и предупреждения Сёко, — тоже. Но была одна мысль: сказалось долгое — для него — воздержание и стресс.       Сёко ещё утром собирала вещи, потом весь день странно поглядывала на неё и улыбалась, а сразу после занятий уехала к родителям. Хана о причинах такого поведения догадалась не сразу. Поняла только тогда, когда Сатору без предупреждения явился к ней и, пройдя вглубь комнаты и дождавшись, пока она закроет дверь, набросился на неё с поцелуями. Да такими, что губы до сих пор были припухшими.       Подруга была права, когда говорила, что Сугуру отстоит свою честь, и он придёт к ней; была права, когда говорила, что сначала он возьмёт её во всех позах, а потом выслушает. Так и вышло. Вот только с одной маленькой поправкой: перед серьёзным и важным — для неё — разговором она решила потянуть время. Сначала сходила в душ сама, по пути чувствуя на себе взгляды, обжигающе-ревностные, завистливые и радостные, а потом отправила и его. Он, зарывшийся под одеялом и пледом, разгорячённый и уставший, выбираться из уютного кокона совершенно не хотел. Но пришлось. Шипел, ворчал, показательно стучал зубами от холода, но всё-таки согласился.       Экран телефона вспыхнул, и Хана увидела сообщение от Сугуру, который интересовался, не с ней ли был Сатору. Когда она ответила, что с ней, то он даже не кинул какую-нибудь похабную шутку, а ответил лаконичным: «Хорошо». Телефон Годжо, который несколько минут назад едва ли не разрывался от звонков и сообщений, молчал. Кажется, он отключил его, отрываясь от увлекательного занятия, и грозился разбить его о стену; даже схватил его, замахиваясь в сторону, где стояла кровать Сёко, но она вовремя его остановила.       Сатору устал — это было видно невооружённым взглядом. Мешки под глазами, полустеклянный взгляд, скачки в настроении, словно он пытался спрятать свои истинные эмоции за маской души компании и весельчака, но сил на это уже не оставалось, редко — пугающая отстранённость. И эта усталость в тот вечер выразилась в высокой раздражительности, несдержанности и иногда — грубых прикосновениях. Хана была не то чтобы против — они практиковали подобное пару раз, — но это было настоящей неожиданностью для неё. Её это не то чтобы напугало из-за схожести с предыдущим партнёром, которого она раньше боялась как огня, но насторожило. Одно дело, когда это часть игры, где оба могут контролировать ситуацию, другое — когда один не знает, что в голове у другого.       Что у него было в голове, когда он глубоко вбивался в неё и держал её шею рукой, слегка придушивая, ровно на той грани, когда это приносило удовольствие, а не боль, пока другая сжимала телефон, который постоянно вибрировал от уведомлений и звонков, она не знала. Знала лишь то, что ничего хорошего для надоедливых людей, не знающих границ, и ничего плохого для неё.       И всё-таки на мгновение что-то внутри неё опасно натянулось, но не оборвалось.       Экран снова загорелся (Хана задумалась над тем, чтобы и ей отключить телефон для его же сохранности), но на этот раз сообщение было от Сёко.       Сёко: — «Вы поговорили?»       Хана: — «Ещё нет. Некогда было, а сейчас мне немного страшно».       Сёко: — «Я же говорила тебе. Что, снова придётся выслушивать жалобы от соседок и извиняться перед ними?»       Хана: — «Не думаю. Я закрыла ему рот ладонью. Он, засранец, укусил её, но уткнулся в подушку, чтобы приглушить звуки».       Сёко: — «Какой кошмар! Надеюсь, ты ему отомстила и как-нибудь поизвращённее».       Сёко: — «И ничего не бойся».       Хана отправила сердечко и выключила телефон, убирая его на тумбочку возле кровати. Именно в тот момент в коридоре послышались быстрые шаги — и через несколько секунд в комнату ворвался ураган по имени Сатору. Он быстро запер дверь, стащил полотенце с бёдер и, кинув его на спинку стула, побежал в сторону кровати, где уже было призывно приподнято одеяло.       Зубы у него в этот раз стучали по-настоящему, а ледяная кожа была усыпана мурашками. Сатору крупно дрожал, втягивал воздух сквозь плотно сжатые зубы, издавая тихое шипение, и попытался прижаться к ней. Хана упиралась в него ступнями и руками, но он, почувствовав тепло, исходящее от неё, прекратил бессмысленную борьбу двумя движениями: перехватил одну ногу, перекидывая её через свой таз, и потянул за руку, ложась на спину и утягивая податливое тело за собой. Она едва подавила вскрик из-за контраста температур, когда оказалась на нём, будто второе одеяло, и попыталась отстраниться, но его руки легли на спину, обвили её и с силой прижали к себе.       Его грудь часто поднималась и опускалась, а вот её, наоборот, замерла, потому что дышала через раз: от обжигающего холода, от предвкушения, от волнения и страха. Через мгновение слабо освещённая комната из-за работающего над её кроватью ночника сменилась непроглядной темнотой. Ещё через одно стало немного труднее дышать. Сатору накрыл их одеялом с головой и его абсолютно ничего не смущало, будто всё происходило так, как и должно было.       — Тебе нужно просушить волосы, а иначе можешь опять заболеть, но в этот раз сильнее, — прошептала она.       — Сдурела? Я больше не вылезу отсюда. И тебе не рекомендую. — Хана слабо дёрнулась в его руках, и он, испугавшись, что она встанет и пойдёт за феном или просто стащит с них одеяло, прижал к себе ещё сильнее. В этот раз так, будто желал, чтобы они стали одним целым. Намертво. — Не позволю.       Она снова решила поиграть по-грязному.       — Заболеешь — и пропустишь несколько тренировок. А если осложнения пойдут, то и вовсе можешь пропустить соревнования.       Сатору какое-то время молчал, но после его грудь затряслась от беззвучного смеха.       — На меня подобное не действует, — тихо сказал он и снова засмеялся, когда услышал её вздох — больше грустный, чем недовольный. — А за такое поведение можно и получить.       Хана фыркнула, показывая своё отношение к подобным «угрозам» и замерла, когда одна его рука скользнула вниз и почти что невесомо прошлась по ягодице. Сглотнула, как назло, громко, но своего якобы пренебрежения показывать не перестала. Заинтересовалась.       — Сейчас слишком холодно, да и в душ второй раз идти не хочется. Покажу как-нибудь в другой раз.       — Забудешь ведь.       Удар был несильным, предупреждающим. Но Хана всё равно вздрогнула и ткнула его пальцами в рёбра, из-за чего дёрнулся уже он. Одеяло слетело с головы, и она глубоко вдохнула свежего воздуха. Одно движение — и взгляд упирался не в пустующую кровать напротив, а в белый потолок. Сатору просунул колено между её ног, приподнялся на локте, смотря на неё свысока, но не высокомерно, и облизнул пересохшие губы.       — Я думал, сегодня ты должна была убедиться в том, что я ничего не забываю. Особенно подобное.       Хана хмыкнула, вновь показывая своё напускное пренебрежение, хотя внутри испытывала такой трепет, что становилось не по себе из-за такой яркой реакции. Он приподнял уголок губ, будто догадался о её истинных эмоциях, обхватил ладонью бедро и сжал — гораздо слабее, чем минут тридцать назад. Тело вновь пробила мелкая дрожь: то ли из-за того, что кожа у него так и не стала тёплой, и ладонь осталась прохладной, то ли из-за его прикосновений.       — Кто тебя знает. Вдруг это была случайность, м?       Сатору приподнял брови, явно опешив, но почти сразу же вернул себе прежнее выражение лица и ухмыльнулся, придвигаясь к ней ближе и сжимая кожу ощутимее.       — Ну-ну. Когда там случайности не случайны? После двух раз? На всякий случай возьмём три, чтобы ты убедилась. Что скажешь? — Она ничего не ответила и скривила губы, чтобы сдержать улыбку. Тогда начал действовать решительнее, чтобы показать — он тоже умеет играть и делает это хорошо. — Ты, вроде бы, мне кое-что обещала, если мне память не изменяет. Я вернулся к тебе и никому не попался на глаза. Где моя награда?       — Откуда мне знать, видел тебя кто-то или нет? — спросила Хана и удержала его на расстоянии от себя, положив ладонь ему на шею.       — Если бы увидели, то заорали бы. От ужаса или от радости — не знаю, но это не меняет сути дела. Так что…       Он снова попытался наклониться к ней и, когда она снова остановила его, вопросительно выгнул бровь.       — Сатору, у меня губы болят, — тихо призналась она, отчего-то вмиг смутившись.       Его взгляд быстро прошёлся по ним, потом скользнул ниже, где уже проявлялись отметины и пропадали следы от зубов. Хватка на бедре ослабла, будто он опомнился ото сна, а через считанные секунды пальцы и вовсе разжались и начали нежно пробегаться по коже, вызывая мурашки.       — Я не сильно, — пообещал он. Вздохнув, Хана всё-таки переместила ладонь с шеи на затылок и почувствовала под ними влагу. Глянула на него недовольно. — Повторюсь: мы отсюда не вылезем до самого утра. И я не заболею, потому что пью те витамины, что ты дала нам с Сугуру. Спасибо, кстати. Вот и ещё один повод поцеловать тебя, да?       Хана только покачала головой и больше не попыталась поспорить с ним — всё равно без толку. Однако раздражение из-за его беспечного отношения к своему здоровью всё ещё прослеживалось. И Сатору, чтобы отогнать его, резко склонился к ней и мягко обхватил губами её нижнюю. Она на мгновение испугалась, что обещание будет нарушено, и приготовилась к лёгкой боли, но тут же расслабилась. Надеялась, что он не заметил этого недоразумения. И зря. Заметил. Заметил и на несколько секунд замер, осмысляя произошедшее.       Полностью прерываться не стал. Решил отвлечь и её, и себя нежными касаниями, которые подарили бы расслабление, а не похоть. Осторожно скользил языком между губ, переплетался с её. Старался не сминать их слишком сильно, двигался размеренно и уверенно. Когда она неосознанно сжала его затылок и коротко промычала ему в губы, Сатору отстранился. Оставил лёгкий поцелуй на кончике носа, на правой щеке. Провёл своим от скулы до виска, ощущая сладкий аромат, исходящий сначала от кожи, потом и от волос. Спустился ниже, поцеловал местечко под ухом, опалил его горячим дыханием, чувствуя, как она пропустила белоснежные от природы волосы между пальцев и несильно сжала их у корней, чтобы не причинить боли и не повредить их.       Приоткрыл губы, чтобы что-то сказать. И замер, не находя в себе сил.       Хана молчала и лежала неподвижно какое-то время, ожидая от него либо действий, либо слов. Ни того, ни другого не было, но она не давила, не требовала, не понимая, чего он хотел. И хотел ли вообще. Но это молчание и бездействие смущало, если не напрягало. И она позвала его. Сначала неуверенно, а потом, когда он не отреагировал, уже громче.       Отмер. Оставил ещё один, последний смазанный поцелуй на её скуле и спустился всем телом вниз, чтобы положить голову ей на грудь, закрывшись одеялом по самый нос.       Какое-то время лежали в тишине. Хана уже потянулась к ночнику, чтобы выключить его, но рука так и застыла в воздухе, находясь в паре сантиметров от выключателя, когда Сатору вдруг спросил:       — О чём ты хотела поговорить? — Сердце пропустило пару ударов, а после забилось в несколько раз быстрее. Живот неприятно скрутило от подступающего волнения, которое только-только оставило её. Его ладонь успокаивающе скользнула вверх, легла на талию, мягко обхватывая. — У тебя сердце быстро бьётся. Видимо, это действительно что-то важное, как ты и говорила.       — Прежде, чем ты повалил меня на кровать, — попыталась отшутиться она и прокашлялась, потому что голос предательски дрогнул.       — Надеюсь, я не сбил настрой, — поддержал он, а сам приподнял голову, чтобы поглядеть ей в глаза. Отвёл её руку от ночника и положил ей на грудь, переплетая их пальцы. — Я тебя слушаю.       А она и не знала, с чего стоило начать. И стоило ли вообще, потому что прежняя уверенность в своём решении испарилась в мгновение ока. Рассказывать Сёко о всех нюансах их отношений с Кэйташи было непросто, даже несмотря на то, что они выпили перед этим, и уверенности в ней было гораздо больше, чем в Сатору. Как рассказывать ему, да ещё и на трезвую голову — не знала. Всё, что подталкивало её к этому, было желанием поделиться с ним этой частичкой жизни и необходимостью, потому что в каком бы статусе она с ним не находилась, они проводили много времени вместе и так или иначе были нечто большим, чем просто друзьями. Стоило внести ясность, чтобы они наконец-то определились, как им следовало вести себя друг с другом.       Этого было достаточно, чтобы решиться. Но недостаточно для того, чтобы придумать, как начать разговор. «Хэй, ты же интересовался, почему я боюсь заводить отношения, да? Ну, я должна тебе признаться, что это из-за одного козла, который не умел и вряд ли научился вести себя как нормальный человек». Или: «Сатору, я должна признаться, что боюсь заводить отношения, потому что мой бывший меня однажды так довёл, а потом избил, что мне это теперь не нужно». Или: «Мой бывший — неуравновешенный и конченый человек, поэтому нынешнего и будущего у меня вообще не будет».       Хана кусала губы, пытаясь подобрать слова, но всё было не то. И она уже хотела сказать, что ничего важного в этом разговоре не было, а учащённое сердцебиение появилось из-за возбуждения и чего-нибудь ещё, но Сатору будто бы прочитал её мысли и спросил:       — Ты хотела поговорить о том, почему поставила мне такие условия? О том, о чём я спрашивал тебя ещё в сентябре, когда тебе было плохо из-за жары? — Она согласно промычала и затаила дыхание, находясь в явном шоке из-за его проницательности. И теперь уже было не отвертеться. — Что, бывший молодой человек оказался не очень хорошим, да?       — Тебе Сёко рассказала, что ли?       — В том-то и дело, что нет. Сугуру выдал предположение, что у тебя был не очень удачный опыт, вот и боишься. Побежал к Сёко, чтобы узнать подробности, потому что ты бы точно не стала рассказывать, а она молчала как партизанка.       — Она сама недавно узнала все подробности. Пару дней назад.       — Это когда вы утром с похмелья в университет пришли? — уточнил он, тихо хихикнув. — Интересно. Что же там такое произошло, раз вы без бутылки поговорить не смогли?       — Ревность, шантаж, угрозы, физическое, сексуальное и психологическое насилие. Короче говоря, полный набор, который задел мою неустоявшуюся, неокрепшую психику, — выпалила она честно, искренне, без утайки. И, к сожалению, с преуменьшением. — И почти все друзья у него были такими же. Отношения — это огромный труд. И на протяжении нескольких лет работала я одна. Сначала для того, чтобы привлечь внимание, потом — чтобы удержать отношения. Устала, разочаровалась, вот и не хочу больше заморачиваться. А если и захочу, то сил больше не осталось. Да и зачем их тратить, если в конце концов всё закончится именно так.       Сатору молчал. Если бы большой палец не выводил круги на её рёбрах, а дыхание не было таким прерывистым, то она бы подумала, что он просто-напросто заснул.       — Насилие? — вдруг переспросил он. — Бил и насиловал?       — Скорее, насиловал, а в самом конце отношений бил, — поправила его Хана и усмехнулась, пряча за этим лёгкую боль, которая полоснула по старым шрамам на сердце. — Он не насиловал меня так, как это можно представить. Ну, знаешь, с криками, слезами, болью и кровью. Оказывается, что любые действия человека, которые имеют сексуальный характер и происходят без согласия… партнёра — не уверена, что это верное слово в такой ситуации, ну да ладно, — или с принуждением, являются сексуальным насилием.       Какое-то время Хана молчала, пытаясь собраться с силами, чтобы наконец распахнуть двери шкафа, откуда должна была вывалиться часть скелетов. Сатору не давил, но мимолётным взглядом дал понять, что не отстанет до тех пор, пока она не расскажет ему абсолютно всё. Пришлось в очередной раз переступить через себя и продолжить, но на этот раз пройтись по каждому пунктику, который был упомянут ею.       Угрозы слить фотки, где она была полуобнажённой, которые Кэйташи так выпрашивал, и показать их её родителям. Они бы явно не оценили подобное поведение и такую безнравственность, поэтому приходилось слушаться. Искажение информации и попытки уверить её в том, что каких-то событий, которые были и служили толчками в сторону выхода из нездоровых отношений, не существовало; что это — плод её разыгравшегося воображения; что это — попытки выставить его виноватым и отвратительным человеком. Постоянное принуждение к сексу, когда хотелось ему, а не ей. Ведь он же молодой парень, который всегда желает женщину. Если не она, то другая. Приходилось держаться, цепляться за него, потому что если не он, то никто другой. Постоянная безосновательная ревность и агрессия на неё из-за этого. Крики, оскорбления, хватки, из-за которых через несколько часов расцветали лиловые и красные гематомы. И как итог: сам же и изменял.       — Последней каплей стало то, что он как-то нашёл видео с посвящения в первокурсники, на котором было видно, как я танцевала с Мэй Мэй. Он разозлился, сорвался с Киото, чтобы выяснить отношения. Встретились вечером в сквере у общежития. Начал орать на меня, шлюхой называть. Я высказала ему все свои претензии, но спокойно, без криков. Сказала ему, что давно знала о его изменах, но в ответ услышала, что это моя вина. Не уследила, чего-то не дала, была недостаточно хороша для него и прочие бредовые мысли уязвлённого человека с низкой самооценкой. А он — прекрасный спортсмен, от которого фанатеют все девчонки. Бери любую, какую только пожелаешь. Слово за слово, начали ругаться. А в конце он сорвался и избил меня. Сильно. Но первый и последний раз.       Ладонь Сатору, что до этого момента беспрерывно выводила круги и узоры на её коже, замерла. Мышцы под её пальцами напряглись, а он, казалось, и вовсе перестал дышать. Увидеть его лицо было невозможно — лежал у неё на груди, повернув голову вправо, — но она была уверена, что реакция у него далека от положительной.       — Поэтому я всегда удивлялась, что Сёко высказывалась обо мне только положительно; удивлялась, что она даже вскользь не упомянула, что такое произошло.       — Она знала? — спросил он, приподняв голову, чтобы посмотреть на неё. На лице у него была выражена крайняя степень удивления.       — Да. Это она обработала мне раны. Кэйташи через час остыл, попросил спуститься вниз, чтобы поговорить, а я уже к тому моменту всё для себя решила. Мне был нужен весомый повод, чтобы всё оборвать, и он его предоставил. Одно дело не рассчитать силу и причинить вред случайно, не желая этого, и совсем другое — целенаправленно избить. Мало ли какие случаи бывают: во время ролевых или обычных игр увлечься, случайно задеть или ещё что-то. Но тут… Сёко уже знала, что я приняла решение. И знала, что мне было страшно. Оно и неудивительно: у него на горькую правду такая реакция была, а тут я со своим желанием расстаться. Могла бы ещё больше получить. В общем, она порекомендовала поставить его перед выбором: или мы расстаёмся тихо и мирно, и он оставляет меня в покое, или я снимаю побои и иду в полицию. Решила последовать её совету. Спустилась, мы с ним поговорили, пока она за нами следила из окна. Несмотря на всё то дерьмо, что он натворил, жизнь ему губить не хотелось: у него репутация безупречная, карьера в самом разгаре, успеваемость отличная. Договорились, что расстаёмся. В этот раз действительно мирно, без криков и рукоприкладства.       — А что твои родители? — спросил Сатору, опершись на локоть рядом с её головой.       — Не стала вдаваться в подробности и причины нашего расставания. Просто поставила перед фактом. — Он покачал головой, и Хана тут же поняла, почему у него была такая реакция. — А что ты хотел, Сатору? Мать встала бы на его сторону, потому что она любила его больше меня. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что у них был роман за моей спиной, честно. Если бы узнал отец, то он бы просто убил его. Я испугалась и решила, что мои слова ничего не изменят. Кэйташи как был козлом, так им наверняка и остался. У него там свои причины для этого, хотя это его не оправдывает. И, чтобы добить тебя, я скажу: если бы это произошло сейчас, когда я уже научена опытом, то поступила бы точно так же. Можешь называть меня сердобольной дурой и тряпкой, можешь презирать. Но я любила его. И у нас не всегда всё было плохо — первое время я себя вообще принцессой ощущала. Но так сложилось.       — Презирать я тебя не буду. И ты не дура и уж тем более не тряпка, хотя бы потому, что ты нашла в себе силы уйти. Многие терпят. И отвратительное отношение к себе, и издевательства, и насилие, — сказал он, не скрывая своего восхищения; мягко провёл костяшками пальцев по щеке, зарылся ладонью в её волосы. — Просто поверить не могу, что ему всё сошло с рук. Такую прелесть обидеть — и остаться безнаказанным. Это же… несправедливо.       — Жизнь вообще несправедливая штука, Сатору. Как и весь этот мир. Но с этим ничего не поделать, поэтому остаётся только смириться и двигаться дальше. — Он поморщился, фыркнул, не соглашаясь. — И не фырчи мне тут!       — Хочу и буду!       — Войди в моё положение! Я и так пережила этот ад второй раз за неделю и даже не заплакала, чтобы не задеть твои чувства и не ставить тебя в неловкое положение.       — О, поверь, таким меня не взять. Я столько раз утешал Утахиме после получения плохих оценок, ссор с родителями и неудачных свиданий, что у меня уже выработался иммунитет к женским слезам.       — Зная ваши взаимоотношения, ты своими утешениями только сильнее доводил её до слёз.       Сатору громко засмеялся, запрокинув голову, а после протяжно и возмущённо замычал, когда ему на рот легла её ладонь. Она шикнула на него и взглядом указала на стену, за которой находились соседки, готовые в любой момент кинуться за дежурной и настучать на них. Когда он успокоился, ладонь с его рта переместилась ей на живот.       — Ты так спокойно об этом рассказала, — заметил он, вмиг став серьёзным. — Но надо было пораньше, чтобы я вёл себя немного иначе. Особенно сегодня.       — Я уже прожила это. И именно поэтому Сёко не знакомила меня с вами. Мне нужно было всё обдумать, понять, что со мной вообще произошло, и прийти в себя. И, Сатору, я не случайно сказала, что иногда переусердствовать во время игр или чего-то подобного — это нормально. Главное, после этого сказать, если что-то не понравилось, чтобы такого больше не повторилось. — Сатору выгнул бровь, задавая немой вопрос. — Всё было нормально. И сегодня, и в другие дни. Успокойся, я не считаю тебя насильником, мудаком и далее по списку. Только придурком.       — «Нормально»? И всё? «Только придурком»? Знаешь что, милочка, иди ты в жопу с таким отношением ко мне! — Он перекатился на другую половину кровати, едва не свалившись с неё, и повернулся спиной к ней. — Пф, «нормально» ей. Надо же было так сказать…       Хана тихо засмеялась, пнула его пяткой в зад, но получила в ответ лишь большее ворчание. Покачала головой и, когда он так и не повернулся к ней, выключила ночник и легла полубоком, подтянув левую ногу к животу. Мысленно отсчитывала секунды. Сорок семь — и Сатору с громким вздохом перевернулся на другой бок, чтобы навалиться на неё почти всем своим телом, прижаться к ней в плотную и попытаться обнять.       — У тебя рука онемеет, — прошептала она.       — Слушай, я и так на тебя обижен. Не лишай меня последней радости, а, — проворчал он в ответ и всё-таки просунул руку между её грудной клеткой и матрасом. Одна ладонь легла на грудь, слегка сжимая её, пока другая соскользнула к низу живота. — Вот так намно-о-ого лучше.       Хана ничего не ответила, но улыбнулась. Так действительно было намного лучше. Не так одиноко. И теплее.       Она практически заснула, вслушиваясь в мерное дыхание позади, пока Сатору вдруг не начал рассуждать вслух:       — Слушай, ты сказала, что он сейчас в Киото, так? — Хана согласно промычала, а сама надеялась, что дальнейшая демонстрация его потрясающей дедукции будет проходить у него в голове, а не вслух. — По твоим словам, у него хорошая карьера. Он спортсмен. Ты разбираешься в правилах баскетбола, а некоторые из нашей команды уже видели тебя на играх, но во времена обучения в школе.       Сон как рукой сняло. Она распахнула глаза, ощутила себя струной, натянутой до предела. И он это почувствовал, убеждаясь в правильности своих мыслей.       — Вы одногодки. Следовательно, он сейчас учится на первом курсе в Киотском университете, состоит в баскетбольной команде и делает успехи. А это значит, что если ни у меня, ни у него не будет травмы или болезни, из-за которой придётся пропустить соревнования, то есть шанс встретиться с ним. Возможно, уйти полностью безнаказанным у него и не получится…       — Сатору! — прикрикнула Хана, резко поворачиваясь к нему. Он вовремя отклонил голову, чтобы она не ударилась о его подбородок, и шикнул на неё, чтобы не шумела. — Не смей. Слышишь? Не. Смей. Даже. Думать. Об. Этом. Ты меня понял?       В темноте она не могла увидеть его лица, но, судя по тихому «ого», он был удивлён.       Когда ответа не последовало, Хана снова отвернулась и попыталась отползти к стене, подальше от него. Вертелась в его руках как уж на сковородке, злилась, когда из-за шороха одеял слышался тихий смех, напоминающий собой насмешку. Ничего не вышло — она только выдохлась и позабавила его. Пришлось смириться, хотя отказать себе в удовольствии пихнуть пяткой в бедро не смогла. Он позволил.       Сатору снова позвал её, когда она почти заснула. Раздражение подкатило к ней, но тут же отхлынуло обратно, когда до слуха донеслось тихое:       — Спасибо, что поделилась. Я ценю это.       Хана вмиг оттаяла, сама прижалась к нему ещё плотнее, ощущая в груди щемящую нежность, от которой перехватывало дыхание, позволила ему обвить себя руками и ногами, заключая в крепкие объятия.       — Ты мой должник, Сатору, — напомнила она. — Ты обещал, что ответишь на этот же вопрос только после того, как это сделаю я. Так что теперь моя очередь ждать откровений.       Он ухмыльнулся, провёл носом от шеи к плечу и оставил на коже влажный след. На её верное замечание ничего не ответил, а только пожелал спокойной ночи, спрятав лицо у неё в волосах.              Многие говорят, что выговариваться необходимо, потому что это позволяет собраться с мыслями и чувствами, напоминающими огромный спутанный клубок, услышать себя, посмотреть на ситуацию будто бы со стороны. Многие говорят, что быть искренним — настоящий подвиг, на который способны лишь сильные и свободные люди. Многие говорят, что важно показывать свои эмоции и переживания. Всё это позволяет выстроить крепкую связь и создать благополучные условия для понимания друг друга.       Плевать Хане хотелось на то, что говорили многие. Ни облегчения, о котором все говорили, ни крепкой связи, ничего подобного она не чувствовала. Внутри только чувство вины и сжигающая злость к себе: за проявленную слабость; за то, что позволила загрузить своими проблемами других; за то, что потратила чужое время.       Когда состоялся разговор с Сёко, пережить последствия было легче, потому что ей была известна часть истории, доверия к ней было больше, да и времени на плохие мысли не было. Но с Сатору всё вышло иначе. Утром он сделал вид, что никакого откровенного разговора не было, посидел с ней до обеда и уехал по делам.       И всё. Она осталась одна.       Как назло, Сатору уехал с Сугуру в Тохоку по учёбе, Сёко помогала родителям в клинике сразу после занятий, Кенто тренировался без продыху после восстановительного процесса. Днём приходилось натягивать улыбку, потом мысли были заняты подготовкой к семинарам, а вечером, когда у неё выдавалось свободное время, Хана всё-таки сталкивалась с разрушительными мыслями. Они преследовали её везде: на кухне, когда она готовила, в душе, когда мылась, в комнате, когда готовилась ко сну. И злость к себе быстро сменялась ненавистью, от которой хотелось лезть на стену.       Хана понимала, что они сами просили её поделиться этим; понимала, что ничего страшного не произошло; понимала, что уже ничего не изменить. Оставалось только смириться и идти дальше, а не бултыхаться в этом болоте, лишь усугубляя своё положение. Она всё понимала, но что-то сделать с этим всё равно не могла. Всё то, что осталось после разговора с Сёко, хлынуло огромной волной вместе с тем, что появилось после разговора с Сатору. Она была оглушена, потому и не заметила, как оказалась в прострации.       Выходить из неё, как из своего единственного убежища во время настоящей войны, было тяжело. Приходилось натягивать улыбку и вести себя так, будто не хотелось вырвать себе сердце, чтобы вообще ничего не чувствовать.       Но это продолжалось лишь до того момента, пока Сёко не позвала её в клуб. Не в братство, не к кому-то из компании, а именно в клуб где-то в Роппонги. Сначала это смутило, но потом Хана поняла, что ей всё равно, потому что идти куда-то не хотелось. Пришлось сослаться на боли в голове, которые и правда вновь начали беспокоить её, чтобы остаться. И ей повезло, что Сатору не было рядом — он решил заехать, когда все будут готовы, — потому что убедить подругу в том, что с ней всё в порядке, а для улучшения самочувствия нужно хорошо выспаться, было гораздо легче, чем его. Она настаивать не стала, хотя перед выходом несколько раз спросила, не нужна ли ей помощь и поддержка. На все эти вопросы прозвучали отрицательные ответы.       Под вечер голова разболелась пуще прежнего: то ли из-за постоянных размышлений, то ли из-за того, что перед этим она долгое время насиловала свой мозг, решая кучу тестов по анатомии и гистологии, то ли из-за стресса. Сил у неё хватило только на то, чтобы доползти до душевых, принять контрастный душ, который не притупил боль, и добраться до кровати. Рухнув на постель, Хана несколько минут смотрела в потолок и впервые за неделю не думала ни о чём. Но только несколько минут. Потом начались сожаления.       Дальше так продолжаться не могло. Следовало понять одну важную мысль: не все люди злые и равнодушные; обязательно найдётся тот, кто поймёт и поддержит, а не начнёт высмеивать за проявление «слабости». Понять и взять себя в руки.       И стоило Хане принять это, смириться с тем, что время вспять не повернуть, а сделанного не воротить, и успокоиться, как на телефон пришло уведомление о том, что несколько пользователей, в том числе и Сёко дополнила свои истории в Инстаграм. На несколько минут она отложила его, чтобы выпить уже вторую таблетку от головной боли и лечь под тёплое одеяло. Натянула его до носа и невольно прикрыла глаза, вспомнив про недавнюю ночёвку с Сатору. Тогда было очень тепло, можно даже сказать, жарко. А ещё очень нежно и приятно. До сдавленности в груди и широкой улыбки.       А сейчас было холодно и одиноко. До подступающего к горлу комка и слёз, скопившихся в уголках глаз. Смотреть на то, как отдыхали и веселились другие, было плохой идеей, но ей хотелось отрезвить себя капелькой боли.       В первой истории Сёко была фотография, на которой Мэй Мэй целовала её в щёку, держа бокал с янтарной жидкость в руке; позади была танцующая толпа. Хана улыбнулась и отправила ей огонёчек. Во второй — видео, на котором бармен готовил им коктейли. По щекам потекли первые слёзы, когда она поняла, что могла бы быть сейчас рядом с ними, а не торчать здесь, в холодной комнате, в гордом одиночестве.       Иэйри была права, когда говорила, что тревожно-избегающий тип привязанности — сущий кошмар. Поделилась своими переживаниями и доверилась — начала винить себя за проявление слабости. Хотела быть рядом с другими — намеренно отдалялась из-за страхов и неуверенности. И так раз за разом. И душа, и мозг, и вся сущность в целом требовала одно, а она делала всё в точности наоборот. Чёртова амбивалентность и замкнутый круг из сплошных противоречий выводили из себя.       Ей казалось, что она не заслуживала всего того, что получила в конце августа; что это произошло случайно. От таких мыслей хотелось разрыдаться. Несколько минут — и Хана решила поддаться этому порыву и заплакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить всхлипы и тихие завывания.       Плакала недолго, но это помогло больше, чем беспрерывное самокопание. Она провела руками по щекам и выдохнула, чувствуя себя гораздо лучше. В последний раз она плакала перед расставанием с Кэйташи, а это было очень давно. Потом старалась сдерживаться, потому что принято считать, что слёзы — очередной показатель слабости. Хана шмыгнула носом. Поняла, что и это настоящая чушь. Плакать — это прекрасно.       Голова будто бы прояснилась, хотя к боли присоединилась ещё и раздражающая пульсация в висках. Даже дышать стало чуточку легче, а все переживания ненамного отступили, будто вместе со слезами она пролила и все свои негативные чувства и эмоции.       Хана снова включила телефон, чтобы досмотреть все истории — не могла заснуть, не закончив начатое дело до конца. В третьей истории снова было видео: Сёко стояла посередине танцующей толпы и громко подпевала какой-то незнакомой песне. Она приложила палец к экрану, ставя видео на паузу, поморгала, чтобы согнать пелену перед глазами, и присмотрелась. Сатору узнала почти сразу же, а вот девушка, с которой он целовался, была ей не знакома.       Она ожидала, что ревность полоснёт по ней, оставляя после себя резаную рану. Но, к её удивлению, внутри неё было лишь равнодушие. На мгновение, только на одно почти что неосязаемое мгновение, у неё внутри что-то сжалось, а брови сошлись к переносице. Но, вспомнив про правила, всё схлынуло само собой.       Никакой ревности. Никаких завышенных ожиданий и требований, которые касались привилегий. Никакого собственничества. И никаких глубоких чувств.       Хана мысленно повторяла эти правила, как молитву перед сном. Ведь самовнушение — отличный способ достичь желаемого.              Громкие перешёптывания и шуршание целлофана и бумаги выдернули Хану из состояния сна. Она едва разлепила веки и уже могла с уверенностью сказать, что показываться людям в таком состоянии точно нельзя. Глаза у неё опухли так, что сквозь маленькие щёлочки можно было рассмотреть лишь небольшую часть стены перед своим носом. Она протёрла их и несколько раз поморгала. Ситуация стала чуть лучше.       Матрас прогнулся под чужим весом; через мгновение часть его ощущалась на талии. Хана невольно напряглась, опустила взгляд и едва заметно вздрогнула, когда в нескольких десятках сантиметров показалось довольное лицо Сатору, который навалился на неё и лежал, облокотившись на свой локоть. Она тут же натянула одеяло на голову и громко вздохнула.       — Эй, разве так встречают лучших друзей после долгой разлуки?! — возмутился он, но стаскивать с ней одеяло не стал. — Ты посмотри на неё, Сёко! На сообщения отвечала долго и сухо, не хвалила мой навык фотографирования, когда я присылал ей фотки красивых мест, так ещё и прячется от меня! Ну ты и засранка, Хана. Я ведь скучал.       — Дай ей немного времени, Сатору, — тихо попросила Сёко. — Мы же её всё-таки разбудили.       — И что? Вообще-то, сейчас половина одиннадцатого. Или ты вчера соврала, что у тебя разболелась голова, а сама тусила где-то без нас и теперь отсыпаешься? — Хана ничего не ответила и даже не шелохнулась, планируя оставаться в этом душном убежище до тех пор, пока он не ушёл бы. — О, кажется, я знаю, как тебя растормошить. Ты всё-таки нравишься тому пареньку. Ну, из-за которого вы постоянно спорите.       Она не поверила, потому так и продолжила лежать, стараясь дышать как можно глубже. Воздуха под периной и плотной тканью было маловато, но это лучше, чем неприятная прохлада и возможные насмешки с его стороны из-за её внешнего вида.       — Акайо, — напомнила Сёко. — Я хотела преподнести это немного мягче, Сатору. Но да, вчера мы пересеклись в клубе, и он признался, что ты ему нравишься. Спрашивал о твоих вкусах и увлечениях. Берегись, милая, потому что через неделю-другую он точно перейдёт к активным действиям.       Хана, услышав подтверждения подруги, которая точно не стала бы шутить подобным образом, резко поднялась в кровати, откидывая одеяло на Сатору, и вытаращила на неё глаза. Она сидела на своей постели, закинув ногу на ногу, и следила за её реакцией.       — Доброе утро! — громко сказал он, приподнялся и прижался головой к её груди, из-за чего она покачнулась назад и опёрлась на две руки позади себя.       — Ты что, плакала? — следом спросила Сёко, нахмурившись.       — Да, накатило что-то. И если ты сейчас не скажешь, что это идиотский розыгрыш, то снова разрыдаюсь. — Она посмотрела на неё с жалостью и отрицательно покачала головой. Хана прикрыла глаза, задрала голову и захныкала. — Какого чёрта? Он же не выглядит как человек, которого интересуют подобные места.       — Надеялся встретить тебя, — пояснила подруга. В этот раз Хана просто обречённо вздохнула. — Я не стала рассказывать ему про тебя. Сказала, что он должен узнать о твоих вкусах и увлечениях сам. Думала, что это его отпугнёт. Но нет, он действительно настроен решительно. А бред Сатору только подстегнул его.       — Что ты ему сказал?       Спросила и начала ожидать худшего.       — Сказал, что он не потянет тебя. — Хана едва не подавилась воздухом и посмотрела на него с таким возмущением, что он невольно вжался в неё. — Я же не знал, что он воспримет это как вызов. И вообще, это Сугуру виноват! Я хотел сказать, что это недоразумение недостойно тебя, но он меня отговорил, сказав, что это перебор. — Сёко окинула его многозначительным взглядом, как бы говоря, что он был прав, и Сатору вспыхнул: — А что, хотите сказать, что это не так? Ты же королева, а он один из сэммин, личный раб.       С одной стороны, ей было приятно, что Сатору так высоко оценивал её, но с другой — стало неприятно и мерзко. Будто бы оскорбили не Акайо, а её.       — Не говори так, — попросила Сёко. — Ты считаешь его жалким и слабаком только потому, что он не подошёл к ней лично и попросил у меня помощи, но ведь это неплохо. Не все обладают высокой уверенностью в себе — и это нормально. Главное, что он начал делать первые шаги. И ты не можешь осуждать Акайо, потому что не был на его месте.       — Если бы я оказался на его месте, то точно не стал бы молчать и бездействовать. И уж точно не пытался бы вынюхать что-то про понравившуюся девушку у её подруги, чтобы облегчить себе задачу. Не мне говорить тебе о том, как люди знакомятся и сближаются, ты и сама всё прекрасно знаешь. Но то, с чего начал он, уже говорит о том, что дальше будет только хуже.       — Ты не знаешь…       — Знаю, — перебил Сатору. Его ледяной тон обжигал, и Хана невольно задерживала дыхание, когда он пробирал её до костей. — Я прекрасно знаю. Сильной девушке нужен сильный парень, а не какая-то размазня.       — Что тогда прикажешь делать слабым людям? Сидеть в одиночестве? Не существовать?       — Прикажу им искать себе подобных, чтобы стать сильными. Вдвоём всегда легче, чем в одиночку. Если только партнёр не дебил, который будет держать тебя за ноги и не позволять расти как личность, потому что ему страшно или не хочется оказаться в луже.       Хана переводила взгляд с ужасно серьёзного Сатору к раздражённой Сёко и ощущала себя так, будто находилась меж двух огней. Встревать в их обсуждение не хотелось, а сбежать было сложно из-за того, что он почти что лежал на ней и явно не намеревался куда-то отпускать её. Приходилось сжимать руками простыню и надеяться, что скоро их спор закончится.       Ждать не пришлось. Сёко признала в его словах долю истины и сказала, что больше спорить не будет; Сатору, к их удивлению, не стал хвалиться своей победой. Повисла неловкая тишина. Даже голоса и звуки шагов в коридоре стихли. Чтобы переждать её, Хана повернулась в сторону прикроватной тумбочки, чтобы проверить телефон, но замерла, когда увидела несколько крафтовых пакетов и букет бело-голубых гипсофилов.       — Подумал, что розы — слишком банально. Решил подарить их. Ты как раз говорила, что не любишь цветы, потому что они быстро вянут, а эти стоят долго, — сказал Сатору, отгоняя закравшиеся в её голову опасения. Она кинула мимолётный взгляд на стол, который заняла Сёко и увидела там букет нежно-розовых пионов. — А в пакетах в основном сладости. Слышал, что это помогает снять головные боли.       — Если только снижен уровень глюкозы, — объяснила она. — Ну да ладно. Буду стимулировать мозг. — Сатору усмехнулся, поняв отсылку к себе же. — Спасибо.       Он кивнул и приподнял голову, чтобы получше рассмотреть её. Под пристальным взглядом Хана смутилась и резко рухнула обратно на постель, чтобы сбежать от него. Сатору успел выставить руку, чтобы не свалиться на неё, и сел прямо. Наверняка надулся, решила она.       Прокашлялся. Сёко, листающая что-то в телефоне, тут же отреагировала, сказав:       — Нужно найти ещё одну вазу и набрать воды. Я пойду спрошу у девчонок на этаже.       Они явно были в сговоре — как-то иначе объяснить такие совпадения было невозможно. Хана снова натянула одеяло до носа и прищурилась. Не к добру всё это было. После того, как дверь закрылась, и они остались наедине, даже аура стала плотнее, тяжелее. Оседала невидимым грузом, пригвождая к месту и не позволяя сделать лишнее движение. Увидела кривую улыбку Сатору, не такую, какая у него была до этого момента. Фальшивую, чтобы она обманулась и не заподозрила неладное.       Он склонился к ней, подцепил одеяло, стянув его до шеи, уже приоткрыл губы, но коснулся ими только её раскрытой ладони. Свёл брови к переносице, не скрывая своего недовольства, задал немой вопрос.       — Сатору, я выгляжу так, будто отбивалась от роя ос. На голове — гнездо. Голос такой, будто я курильщица со стажем. И, вдобавок ко всему этому, я ещё не умывалась и не чистила зубы. Мне сейчас совсем не до поцелуев.       Парень что-то промычал ей в ладонь, и она убрала руку, чтобы разобрать, о чём он говорил.       — Ты только проснулась, так что всё нормально. Но выглядишь ты и правда забавно. — Хана дёрнула ногой, пихая его коленом в живот. — Хотя бы один. Ну же, мы не виделись почти неделю. Давай же, ну! Обещаю, что не буду подсматривать и задержу дыхание, чтобы не смущать тебя.       Сатору снова склонился к ней, но в этот раз медленнее, чтобы не отпугнуть. И она позволила ему поцеловать себя. Неспешно и нежно. Немного не так, как они привыкли, но от того не менее приятно. Просто по-другому. Он осторожно чмокнул её в губы напоследок, оставил ещё один мокрый след на правой щеке и отстранился, пощекотав кончик носа указательным пальцем. Она поморщилась, хихикнула и перехватила его руку, зная, что он обязательно переплетёт их пальцы, потому что всегда так делал.       — Чего слёзы лила, плакса? — вдруг спросил Сатору. И снова эта кривая улыбка, чтобы обмануть, не спугнуть своей серьёзностью, к которой мало кто привык. — По мне скучала? Одиноко стало?       Хана закатила глаза, тихо вздохнув, и согласно промычала. За этим наигранным недовольством скрылась часть правды. Ей ведь действительно было одиноко всё это время и особенно в прошлый вечер. Так сильно, что хотелось выть от отчаяния. Но ещё сильнее хотелось выть, когда к ней медленно приходило осознание того, что во всём этом была виновата лишь одна она. Могла написать кому-то, поделиться переживаниями, перестать думать о том, о чём не следовало, и накручивать себя по дурацкому поводу. Однако вместо этого она предпочла закрыться.       — Я так и понял, — сказал он, кивнув. — Ты слишком много думаешь, Хана. И зачастую о всякой ерунде. Но ничего, это дело поправимое. У нас тут у всех есть свои демоны и загоны, но ведь близкие люди для того и нужны, чтобы разделять эту ношу, верно?