1. Когда обожгла ревность

      Слух ласкал шум морских волн, шелест лёгкого ветра и крик чаек, которые наверняка пролетали низко над водой, чтобы словить своими цепкими лапками рыбу. В памяти Ханы невольно всплыла та ночь, когда Сатору отвёз её на пляж Ондзюку. С того дня, который так ярко запомнился, прошло не так много времени, но создавалось ощущение, будто пролетела целая вечность. Время вообще, казалось, утекало сквозь пальцы, оставляя её ни с чем. Это пугало.       Пугало, но в тот момент не так сильно, как собственное состояние, когда она вошла в позу плуга, закинув ноги за голову и упёршись кончиками пальцев в пол. Спина тут же отозвалась болью — не такой сильной, чтобы выйти из неё, но и не приносящей долгожданного расслабления, которое ей пообещала преподавательница по физической культуре. И если бы она только знала, что её за полтора часа несколько раз свернут в крендель, то попросила бы у родителей Сёко, которую подобные мучения миновали, выписать ей справку.       Голос преподавательницы будто бы доносился откуда-то издалека и казался таким тихим, что невольно убаюкивал. Хана впитывала её наставления, выполняла все требования: старалась дышать медленно и глубоко, расслабить каждую клеточку тела и отдаться ощущениям, пережить дискомфорт, который в тот момент уже начал слабеть. И даже когда открылась дверь, впуская в небольшой зал прохладный воздух и громкие звуки, которые говорили о том, что у баскетболистов опять шла тренировка, она не шелохнулась: так долго пыталась войти в эту позу, что решила находиться в ней до победного конца, — пока другие защебетали и, судя по слабому недовольству женщины, любящей своё дело, и просьбе не обращать на парней внимания, сели ровно.       На бёдра легли маленькие ладони, которые начали разглаживать кожу под тонкой тканью лосин. Скользнули чуть дальше, к икрам, обхватили, надавливая на берцовую кость. Ноги согнулись в коленях, а уже через несколько долгих секунд спина начала касаться поверхности коврика. Позвонок за позвонком, до тех пор, пока поясница и стопы не опустились полностью. Только тогда Хана открыла глаза, сталкиваясь с довольным взглядом преподавательницы, которая похвалила и разрешила уйти пораньше с условием, что она полежит в позе шавасаны, чтобы позволить телу отдохнуть, а ненужным мыслям покинуть голову. Она отказываться не стала: ей и правда это было необходимо.       Потому что через два дня должен был приехать Кэйташи на последнюю игру, которую ей нельзя было пропустить, ведь Сатору настаивал на присутствии, говоря настоящую ерунду про то, что она являлась источником его сил, осязаемой мотивацией.       Потому что вчера она несколько часов разговаривала сначала с Кондо-сэнсэем, а потом ещё столько же с Ивасаки-сэнсэем, чтобы произвести на них впечатление и показать все серьёзные намерения и готовность работать с ними над научной статьёй, если они согласятся. Точного ответа не услышала, но в скором времени должны были прислать списки участников. Она ждала этого дня с сильным волнением, от которого ныл живот, и с постоянно затаившимся дыханием, проверяя сайт университета стабильно каждые два часа с перерывами на сон.       Потому что в последнее время ей плохо спалось из-за странных мыслей, которые не покидали голову. А теперь сон и вовсе стал настоящей роскошью, потому что соседки решили отомстить ей за все те случаи, когда Сатору мешал им существовать без открытой зависти и необоснованной ревности. И плевать им, что подобных неловких ситуаций было всего несколько и ещё в сентябре. Казалось, их бесил сам факт того, что он приходил не к ним.       Хана дёрнулась, закрыла глаза, глубоко вдохнув, и мысленно перенеслась куда-нибудь поближе к морю. Начала думать о том, что было бы неплохо летом съездить отдохнуть куда-нибудь. Одной, с родителями или друзьями — неважно. Лишь бы куда-нибудь подальше, лишь бы туда, где было мало людей.       Глаза слабо защипало. Она начала быстро моргать и протирать их костяшками больших пальцев, размазывая влагу по тонкой кожице вокруг. Из уголков потекли слёзы, оставляя после себя кривоватые дорожки. В последнее время у неё часто слезились глаза: то ли синдром сухого глаза начал проявляться, то ли просто из-за переутомления, потому что в последнее время ей часто приходилось сидеть по десятку часов или за учебниками, или за ноутбуком.       Нет, долгожданного расслабления ей всё-таки почувствовать не удалось. Хана лёгким движением рук стёрла влажные дорожки и, прилагая огромные усилия, поднялась на ноги, чтобы свернуть коврик и убрать его к остальному инвентарю. Мышцы напоминали настоящее желе, а сил оставалась только на то, чтобы доползти до раздевалки, на последнем издыхании добраться до душевых и рухнуть — именно рухнуть — на холодный кафель под струи воды. Она даже не стала нормально обувать кроссовки — просто сунула в них носки и использовала как шлёпки, наплевав на то, что с ними могло случиться после такого.       Почти перед самым выходом слух уловил тихий кашель. Без особого интереса Хана глянула в ту сторону, из которой донёсся звук, и замерла, желая провалиться сквозь землю. Сатору смотрел на неё с хитрой улыбкой, а взгляд даже не скрывал его намерений. Намерений отпускать шуточки различной степени неприличности в течении всего дня — как минимум. Она тихо захныкала, запрокинув голову, и решила, что сбежать сейчас и не показываться ему на глаза весь день — отличная идея. Вот только тихое: «Подожди нас», слетевшее с уст Сугуру, вынудило её остановиться и прислониться спиной к стене.       Она старалась смотреть куда угодно, но только не на Сатору; акцентировала внимание на том, как преподавательница растирала правую руку Сугуру — видимо, мышцы свело, — наблюдала за тем, как девушки пытались принять позу плуга. И вот хоть бы на одну посмотрел и он, чтобы переключить своё внимание на другую жертву. Но нет, как упёрся в неё своим взглядом, не стирая с лица широкой улыбки, так и продолжал это делать.       — Только попробуй выкинуть какую-нибудь пошлость, Годжо, — тихо процедила она, когда они вышли в коридор. — Я тебя в позу Гарбха Пиндасана сложу.       — Почему это звучит как ругательство? — спросил он, отсмеявшись вместе с Сугуру.       И всё. Никаких шуточек, никаких упоминаний об увиденном. Хана, не веря в это, застыла в дверном проёме, ведущем в основной зал, где разминались парни, смотря на него с явным вопросом и ожиданием. Но Сатору ничего не говорил — только продолжал улыбаться и одаривать игривыми взглядами, раздражая её так сильно, что она возмущённо вздохнула и попыталась пройти мимо него. Мягкая, но крепкая хватка на талии, одно незамысловатое движение — вот она стояла прижатая к нему. Большая, можно даже сказать, огромная, ладонь легла ей на голову, прижимая к крепкой груди.       — Что ты к ней прилип как банный лист? — громко спросил мужчина, который гонял их последние два месяца. Сугуру, стоящий рядом с ним, тихо засмеялся.       — Вы посмотрите на неё, — ответил он и с особой нежностью погладил её по слегка спутавшимся волосам. — Как к ней не прилипнуть? И вообще, вы радоваться должны. Она — причина, по которой я буду рвать засранцев из Киото с особой жестокостью.       Хана сглотнула, почувствовала, как тревога кольнула изнутри. Она знала, какого именно засранца он хочет порвать с особой жестокостью. Сугуру уже высказал свои опасения, и она, осознав, насколько дело принимало серьёзные обороты, пыталась донести до Сатору, что Кэйташи того не стоил. Ей было чуждо устраивать скандалы и истерики, но пару раз она срывалась, когда он в ответ на её просьбы быть осторожнее, мягче только отмахивался и переводил тему.       Эта игра была последней, поэтому она не боялась, что его отстранят от соревнований. Но ей было страшно за него самого; и ей совсем не хотелось становиться причиной его возможных бед. Вот только ему самому, казалось, было наплевать. Он стал реже намекать на долгожданную встречу, но иногда его намерения улавливались сквозь завуалированные фразы.       — Может для твоей эффективной работы мне предложить ей место на скамейке запасных? Будет поддерживать тебя, пока ты отдыхаешь.       Послышались тихие смешки и невозмутимый голос Нанами, который попросил:       — Пожалейте бедную девушку.       Снова смешки, но уже громче. И нескрываемое недовольство Сатору, который едва не подавился воздухом и немного повернулся корпусом к нему, но так, чтобы скрыть Хану от его глаз. Ответил ему многозначительным взглядом и снова прижал её к себе.       — Ну ладно-ладно, посмеялись — и хватит. Давайте за работу.       И несмотря на требование тренера, Сатору не отпустил её. Он слегка наклонил голову вбок и приподнял брови, словно чего-то ожидал. Она догадывалась, чего именно; и, разумеется, для вида решила поиграть в ничего не понимающую дурочку. Дурочку, которая в последнее время не хотела, чтобы кто-то видел их «расширенные границы» дружбы с привилегиями.       Стояли недолго, потому что мужчина уже начал недовольно поглядывать в их сторону. Цепко ухватив его за подбородок, чтобы не посмел дёрнуться, Хана быстро поцеловала горячую щеку — и рука с талии тут же исчезла, как и он сам. Будто этим действием она отперла замок, что объединял два конца прочной цепи, которую нельзя было сломать ни одними клещами.       На скамейке сидели Сёко и ещё несколько девчонок, которые что-то активно обсуждали между собой. Подойдя к ним поближе, Хана узнала среди них одну из своих соседок, которая очень активно жаловалась на посторонний шум. И, конечно же, она решила посмотреть на единственного и неповторимого — на того, кто не удостаивал её самым малым вниманием. Для Сатору она — фоновый персонаж, неигровой. Потому и бесилась — лучшее место рядом с ним уже было занято. Бесилась и не понимала, что даже если бы Хана поставила чёткие границы с Сатору, то он бы не позволил ей приблизиться к себе так близко.       Это было особенностью, которую ей удалось заметить только недавно. Для неё не было новостью, что девушки обращали на него внимание и испытывали огромный интерес, но вот его отношение к этому стало полной неожиданностью. К ней или Сёко подходили с просьбами познакомить с самим Годжо Сатору, вот только он первое время отказывался, а потом и вовсе попросил перестать приводить их. У неё были некоторые подозрения, почему он резко начал избегать любого контакта с противоположным полом, который мог намекать на что-то романтическое, но она старалась отгонять их.       Сёко взглядом показала, чтобы она прошла мимо. Хана так и поступила. Ей не хотелось вступать с кем-то в конфликты, не хотелось тратить на это своё время и нервы. В этом не было никакого смысла, ведь эта наглая дура уже всё для себя решила, а взывать её к совести — бесполезно. Ревнивая женщина — беспощадная и кровожадная женщина. Уж она-то это знала по собственному опыту.       Но она не знала, что люди могут быть настолько бестактными.       Хана ощущала эти липкие оценивающие взгляды везде: в аудиториях, в коридорах, в общежитии. И особенно — в общей душевой, когда ей приходилось раздеваться и показывать своё тело; в эти моменты взгляды становились наглее, придирчивее, потому что они видели в ней конкурентку и невольно задумывались — иногда и озвучивали свои мысли в слух, — что в ней такого особенного, если сам Годжо Сатору и вся его компания позволили так близко приблизиться за рекордно короткие сроки.       «Это она встречается с Годжо Сатору?»       «Это с ней его в последнее время видят так часто?»       «Что он в ней вообще нашёл?»       Она так радовалась, что её не рассматривали как дикую зверушку, когда ей удалось выбраться за пределы своего комфорта; так радовалась тому, что вся эта драма с ревностью и завистью обошла её стороной. Но прошло какое-то время — и всё хлынуло на неё огромным потоком, смывая с неё прочный покров невозмутимости и самоконтроля, который вытачивался долгими днями и ночами.       И поделиться своими переживаниями ей было не с кем: Сёко нагружать не хотелось, Сугуру вряд ли бы понял, а Сатору ещё в самом начале, когда впервые поцеловал её на виду у всех, сказал забить, ведь они просто завидуют.       Некоторое время она копалась во всей этой ситуации, анализировала и приходила к выводам, почему всё складывалось именно так. Слухи о Годжо ходили всякие, поэтому многие думали о том, что между ними обычная интрижка, которая продлится месяц — максимум. Вот только что-то сломалось в их понимании ситуации, когда через месяц он лишь сильнее начал показывать свою заинтересованность в ней. Сатору действительно мог поцеловать Сугуру или Мэй Мэй, поносить на руках Сёко, вот только он никогда не целовался с ними так часто и так интимно, словно не мог без этого прожить, не держал их за руки постоянно, словно боялся потерять её в толпе, и уж тем более не спал с ними. Подобная реакция была ожидаемой, просто она наступила чуть позже, чем рассчитывалось.       А потом сил на это не осталось. Хане пришлось смириться и с бестактными вопросами, и с пронизывающими взглядами, и с противными перешёптываниями, и с искренним интересом, который многих обуревал. Она сталкивалась с повышенным к себе вниманием ещё в школе, когда встречалась с Кэйташи, но с таким уровнем — никогда. Одно радовало: её не гнобили. Просто раздражали, как назойливые и приставучие мухи.       И несмотря на то, что иногда комментарии, брошенные ей в спину, обижали и заставляли о многом задуматься, она держалась стойко. Не позволяла хандре взять над ней верх, старалась не погружаться в мысли, которые с уверенностью можно было назвать неправильными и навязанными, и так быстро и умело натягивала маску спокойствия, что самой становилось не по себе от таких умений.       Теперь было немного полегче: плохое настроение можно было списать на усталость из-за сильной загруженности и недосып. И это по большей части было правдой, ведь излишнее внимание к своей персоне являлось песчинкой в огромном море. Она покачала головой из стороны в сторону, чувствуя, как горячие капли заливали уши, и поняла, что это было не незначительной песчинкой в море, а мелкой перчинкой, которое портило вкус всему блюду.       Хана закончила собираться как раз к тому времени, когда в раздевалку хлынул поток других девушек, которых мучали чуть дольше, чем её, потому что часть занималась чирлидерством и им следовало повторить программу, а остальные отдувались за попытки уклониться от правильного выполнения упражнений. Выйдя из душного помещения, она сразу же посмотрела в сторону Сёко. Девушки рядом с ней больше не было — пересела на скамейку рядом с тренерским столом, — поэтому она со спокойной душой опустилась рядом и тут же положила голову себе на колени, спрятав лицо за упавшими влажными прядями.       — Устала? — Хана согласно промычала и после этого ощутила осторожные поглаживания по спине. — Ничего, осталось протянуть ещё один день, а потом — выходные. Мы, вроде как, всё уладили, поэтому получится выспаться.       — Ты моя героиня, Сёко, — приглушённо сказала она, не скрывая своего восхищения. — И как же ты это сделала?       — Да просто поговорила с ней, узнала, почему она так неожиданно начала вести себя как сука. — Хана выпрямилась и вопросительно выгнула бровь. — Ты уже знаешь ответ. Ревность. Зависть. Злость. Он недавно отказал ей в знакомстве, но при этом сразу проникнулся тобой. Вот и начала беситься, а после ваших оглушительных перформансов ещё и ревновать начала. Кое-как решили договориться о том, что если нас что-то не устраивает, то мы сразу идём разговаривать. А, ну и Сатору некоторое время лучше не появляться в общежитии.       — Ясно.       Ответила сухо, без каких-либо эмоций, а у самой внутри такой хаос царил, что на него смотреть было страшно, не то что притрагиваться к нему. Она уже заметила, что Сатору немного изменился; заметила, как их друзья начали переглядываться между собой, когда он лез к ней; заметила, как они иногда перешёптывались и странно улыбались.       — Это так странно, что он начал отказываться от знакомств с девушками, — осторожно начала Сёко, словно прощупывала почву для последующего разговора.       — Ты с ним знакома намного дольше, так что тебе виднее, — верно заметила Хана, пожав плечами.       Показывала своё равнодушие, а сама мысленно кричала и молилась, чтобы она не сказала то, что напугает её до фатальных последствий. Ей не хотелось слышать всех этих предположений, потому что опровергнуть их было невозможно.       Она медленно повернулась к ней и едва заметно покачала головой. На лбу у неё будто бы пробежала красная строка, на которой жирным шрифтом было написано: «Молчи».       — Ты должна это знать, — настояла Сёко. — Я думаю, что он влюбился в тебя. Сугуру тоже так кажется.       Хана поморщилась и тут же спрятала лицо в ладонях. Вот именно этого она и боялась. Боялась, что об этом подумает не она сама, а люди, которые знают его больше десятилетия. Ведь в таком случае вероятность недопонимания и ошибки сразу сводилась к минимуму.       Мозг судорожно начал придумывать любые аргументы, которые опровергали их подозрения, но чего-то дельного не генерировал. Каждый довод разбивался в пыль о здравый смысл. И это пугало ещё сильнее, чем простая констатация… факта?       — Мы друзья, — только и ответила она, глупо моргнув. Сёко тихо засмеялась и закивала головой, как бы говоря, что так она в этот бред и поверила. — С привилегиями.       — Иногда мне кажется, что у вас привилегий больше, чем дружбы.       — Вот здесь ты точно ошибаешься. И вообще, у нас есть определённые правила, так что всё в порядке. Он точно не влюбился — иначе бы сказал, чтобы мы тут же прекратили и выстроили чёткие границы.       — Правила? По типу тех, которые используются в свободных отношениях? — Она кивнула и отвернулась, чтобы посмотреть на парней, которые уже заканчивали тренировку; жестом показала ей, чтобы говорила потише. — Тогда странно, что он ещё не сорвал стоп-кран.       — Может вам показалось? Я тоже иногда думала об этом, а потом вспоминала, как он относится к вам, и тут же успокаивалась.       — Ты же ведь понимаешь, что к тебе он может относиться так же, как и к нам, но воспринимать тебя совсем иначе, — не спросила, а утвердила Сёко, осторожно погладив её по плечу, чтобы окончательно не напугать.       — А ещё он может воспринимать меня так же, как и вас, но относиться совсем по-другому, — заметила Хана и краем глаза увидела, как подруга улыбнулась и согласно кивнула.       Вот только улыбка начала медленно сходить с её лица перед тем, как она задала вопрос:       — Сама-то в это веришь?       Сердце забилось с удвоенной силой. Вопрос напоминал собой удар наотмашь, который всё-таки попал точно в цель. Потому что она не верила. И даже несмотря на свой страх, что всё могло усложниться в любой момент, верить не хотела. Чувствовать к себе особое отношение было непривычно, страшно, иногда невыносимо, когда всплывали такие моменты, с которыми ей пришлось недавно столкнуться, но ещё и по-своему приятно.       — Не думаю, что сейчас есть смысл это обсуждать, — сказала Хана, решив поставить точку в этом обсуждении; как раз Сатору уже начал подниматься на ноги, а это значило, что в скором времени он должен был подойти к ним. — Если бы он действительно влюбился, то либо вывел бы нас на разговор, либо начал бы действовать. Но он молчит, Сёко, и ничего не делает. Всё в порядке. И больше не пугай меня так, пожалуйста.       — А если начнёт?       — Если начнёт, тогда и будем думать. А сейчас я планирую прогулять семинар по коммуникативным навыкам, занять какое-нибудь местечко в коридоре и поспать полчасика, — сказала она, мечтательно прикрывая глаза и блаженно улыбаясь.       Таким трюкам она научилась у лучшего из лучших, который уже подходил к ним. Он так же ловко менял темы, когда речь заходила либо про то, что было ему неприятно, либо про то, о чём ему по каким-то другим причинам не хотелось говорить. Перестраивался, игрался, вёл себя так, словно являлся клоуном, что развлекал всех, как маленьких детей. Вот только все знали, что зачастую эта роль доставалась людям, испытывающим печаль.       Перед глазами предстали ноги. Светлая тонкая кожа, из-за чего создавалось впечатление, будто она просвечивала, несколько тонких венок, тянущихся по берцовой кости, развитые икроножные мышцы и красивые колени. Хану судьба связывала исключительно со спортсменами, а в особенности с баскетболистами, у которых было потрясающее тело и физическая мощь. Но она никогда не думала, что сможет зависнуть только из-за чьих-то ног. Это было так странно, но в то же время так естественно, что на несколько секунд стало не по себе. Но только на несколько, потому что Сатору резко опустился на корточки и протянул к ней раскрытые ладони. Она неуверенно вложила в них свои и в очередной раз удивилась из-за разницы в их размерах; её — буквально утопали в его.       Его острые линии скул и подбородка, прямой нос и тонкие губы, чёткий рельеф проработанных и развитых мышц, широкие плечи, узкий стан и прямая осанка — он напоминал собой мраморную статую, выточенную рукой умелого и талантливого скульптора. И глаза. Глаза, к которым всегда приковывалось внимание. Некоторые сравнивали их цвет с океаном, некоторые — с морем, Хана иногда думала о том, что они напоминали ей безоблачное небо на фотографии, где контраст и яркость выкрутили на максимум. А потом поняла для себя, что сравнить их с чем-либо было попросту невозможно. Уникальный цвет. Уникальный весь он.       Хана никогда не испытывала проблем с самооценкой, но глядя на него, такого идеально сложенного, такого умного и способного, как отмечали преподаватели, заботливого для своих, вновь ощущая на себе взгляды нескольких людей и будто бы слыша навязчивый шёпот откуда-то со стороны, тоже невольно задала себе вопрос: почему именно она?       Пик её красоты, жизнерадостности и общительности был тогда, когда она училась в выпускном классе. И закончился он как раз перед поступлением в университет. Сейчас она выглядела измученной: с выцветшей кожей и огромными синяками под глазами, которые покраснели, с потрескавшимися и усыпанными ранками губами из-за дурной привычки кусать их во время мозговых штурмов и стресса, со спутанными волосами, которые следовало подкрасить ещё неделю назад. Бледная, потому что сил и времени на то, чтобы накраситься утром, не было. Невзрачная, потому что ещё больше внимания к себе привлекать не хотелось. С вечными скачками в настроении, потому что сердце хотело одного, а холодный разум — другого; потому что надоела эта бестактность других людей; потому что просто устала, а отдохнуть не было возможности.       В той же раздевалке было полно заряженных красавиц, которых следовало только поманить — и они выстроятся в ровную шеренгу, чтобы легче было выбрать. Но Сатору почему-то сидел напротив неё, мягко поглаживая большим пальцем кожу на её ладонях, и взгляд был прикован только к ней, несмотря на то, что Сугуру уже второй раз звал его.       Смотрел, как ей казалось, очень долго, практически не моргая. Смотрел, иногда наклоняя голову в сторону и кривовато улыбаясь. Смотрел, пока не положил ладонь ей на затылок и практически рывком не притянул к себе. Хана неосознанно сжала его запястье, чтобы удержаться, ахнула от неожиданности — и он этим тут же воспользовался, целуя так глубоко, как уже привык, но как она не позволяла в последние дни. Целовал так самозабвенно, что кружилась голова, а шумное дыхание и тихие постанывания приходилось сдерживать. Целовал с таким напором, что влажные причмокивающие звуки приглушить было невозможно, из-за чего Сёко где-то на заднем фоне издавала звуки, будто её сейчас стошнит; Сугуру молчал, но что-то подсказывало, что он её поддерживал.       Сатору цеплял зубами нижнюю губу, но потом быстро опоминался и проводил по ним своим языком. Несильно сжимал затылок, но после мягко зарывался в волосы и массировал кожу. Сдавливал её запястье до лёгкой боли, но тут же начинал нежно поглаживать его. Своеобразно наказывал, но даже в такие моменты не забывал всех мелочей и заботился о её комфорте.       Он медленно отстранился, проследил за тем, как ниточка слюны, связывавшая их, оборвалась. Хана приподняла брови от удивления: обычно она позволяла ему такое только тогда, когда они были наедине, но чтобы где-то за пределами комнаты в общежитии или ванной в братстве — никогда. Даже в машине ей приходилось сдерживать весь его пыл, потому что кто-то мог увидеть, насколько сильно у них были расширены границы привилегий.       Сатору, казалось, было вообще всё равно. Он осторожно освободил запястье, из-за чего рука безвольно рухнула ей на ногу, заправил всё ещё влажные волосы за ухо и медленно склонился к нему, опаляя своим дыханием. Сердце забилось чуть быстрее, но замерло, когда он прошептал:       — Больше никогда не смей думать о подобном. — Хана вопросительно хмыкнула, но не отстранилась, чтобы не показать ему своего волнения. Хотя что-то подсказывало, что ему и не нужно было видеть её распахнутых глаз и поджатых губ; не нужно было вслушиваться, чтобы распознать его по участившемуся дыханию. Он и так всё чувствовал. Без каких-либо усилий ощущал малейшие колебания с её стороны и считывал их. — Ты знаешь, о чём я.       Но она не знала, ведь в последнее время ей приходилось осмыслять многое.       — Сатору, нам нужно сходить в душ и переодеться, чтобы не опоздать на пару, — на усталом выдохе сказал Сугуру. — Потом поговорите.       — Ты правда думаешь, что этот дед придёт? Да даже если и придёт, то я всё равно планировал прогулять, — ответил он, слегка отстранившись от неё. Стойко выдержал осуждающий взгляд друга и его покачивания головой из стороны в сторону. — Ты же сам понимаешь, что он ничему нас не научит. Мы ещё ни один чертёж под его руководством не выполнили. Всё слова-слова-слова, от которых мозг кипит. И никакого толку.       — Как тебя ещё не отчислили с таким-то подходом? — с лёгкой тенью насмешки поинтересовалась Хана и тут же отвернулась, когда увидела его недовольный взгляд.       — Он по большей части предметов с освобождением пролетает, которые получает за красивые глаза. Буквально, — с долей обиды ответил Сугуру. — И не смотри на меня так. Ты даже не знаешь второй закон Ньютона.       — Всё я знаю! — тут же вспыхнул Сатору. — Просто мне нужно повторить. И вообще, мы не про это говорили. Он не придёт. Наверняка скажет что-то про то, что ему там дочку или внучку надо откуда-то забрать, административные дела появились, заболел, кошка сгорела или что-то в этом духе.       Сёко хихикнула, а потом вдруг хитро улыбнулась и протянула:       — Да ладно тебе, Сугуру. Дай этим двум влюблённым помиловаться.       Возмущённый вздох вырвался из груди Ханы. Она потянулась к сумке, чтобы достать ручку или маленький блокнот, чтобы швырнуть в неё и угомонить её бурную фантазию, но застыла на половине пути, когда поняла, что Сатору не стал возражать и опровергать слова подруги. Наоборот, он согласился с ними, сказав вполне себе реальное и обдуманное: «Вот-вот». Сёко приподняла брови, как бы говоря, что именно это она и имела в виду. И тогда она встревожилась не на шутку.       В этот раз завязнуть в собственных мыслях не позволил Сатору, который сел рядом, положив руку ей на бедро, и двумя резкими отталкивающими движениями ног отдалился от друзей. Хана хотела возмутиться, потому что такая возня по скамейке могла оставить зацепки на любимых брюках, но его вмиг изменившееся настроение и проявившаяся серьёзность притупила это желание. Она видела подобное лишь раз, но уже успела понять, что если он был серьёзен, то случилось что-то нехорошее; что-то, что сильно беспокоило его или раздражало. Пришлось подогнуть одну ногу и сесть к нему поближе. Вторую он закинул себе на бёдра и начал медленно поглаживать её. Хоть что-то успокаивало в такой напряжённой обстановке.       Костяшки правой руки обожгло одним лёгким поцелуем, когда он снова проверил наличие кольца на пальце. Это был его своеобразный ритуал, который совершался им почти каждую их встречу.       Хана не удержалась — по привычке посмотрела по сторонам и задержалась на двери, боясь, что она вот-вот откроется, и все увидят, в какой позе они находились. Снова захотелось отстраниться, спрятаться. Он будто почувствовал её порыв и повернулся так, чтобы загородить собой дверь. И теперь все взгляды были прикованы только к нему.       — Знаешь, из-за чего я на тебя иногда злюсь? — тихо спросил Сатору и скользнул рукой ей за спину, приобнимая, когда увидел ярко отобразившееся на лице удивление. — Я злюсь на тебя из-за того, что ты молчишь. Всегда. Вот у тебя конец света наступит, а ты сделаешь вид, что всё хорошо. — Хана тихо хмыкнула, как бы соглашаясь. — Серьёзно, это уже становится несмешно. Я даже с Сугуру таких проблем не испытывал, а ведь мне казалось, что хуже его поведения уже ничего не будет. Но нет, все лавры победителя достаются тебе. Если ты устала — молчишь; если хочешь побыть одна — либо молчишь, либо резко закрываешься, ничего не объясняя; если что-то беспокоит — молчишь.       — Ты такой же, — заметила она.       — Но сейчас мы говорим о тебе, а не обо мне, — парировал он, думая, что ей не удастся найти ответа.       Напрасно.       — Мы всегда говорим обо мне, но никогда — о тебе. Я ни за что не поверю, если ты мне сейчас скажешь, что не устал. Вот как бы ты меня не убеждал — не поверю. Но ведь ты об этом тоже не говоришь. И никогда не скажешь. — Хана положила ладонь ему на плечо, а на неё — подбородок. Пристально следила за его эмоциями, но на лице будто бы застыла плотная маска, скрывающая их. — Поэтому я не думаю, что ты можешь что-то говорить мне по этому поводу. Сам ведь такой же.       — Мне просто неприятно, что…       — Мне тоже иногда неприятно, что ты ничем не делишься со мной, но я понимаю, что если начну просить у тебя делать то, чего ты не хочешь, то ничем хорошим это не кончится. Я не могу заставить тебя говорить, ты не можешь заставить меня говорить. И сейчас я не могу себя пересилить и начать чем-то делиться с тобой, несмотря на то, что доверяю тебе во многих вопросах. Просто не могу, потому что не привыкла кому-то что-то рассказывать.       — Это из-за него, да?       Хана закусила губу и мысленно выругалась. Он загнал её в самую настоящую ловушку: если ответит правду, то через пару дней Кэйташи точно увезут в больницу, если соврёт, то поймёт. Пришлось сгладить углы и ответить неопределённо, но честно:       — Не только из-за него.       — Думал, соврёшь, — сказал Сатору, улыбнувшись. Когда в плечо прилетел удар кулаком, то даже не поморщился, а хихикнул. Потом снова стал чуточку серьёзней. — Ты ведь понимаешь, что рано или поздно придётся начать открываться и говорить?       — Так же, как и тебе, — напомнила она. — Это сейчас я не задаю много вопросов про твоё прошлое, про твоих родителей и бывших, хотя очень хочется устроить тебе допрос с пристрастием. Это сейчас я стараюсь не доставать тебя вопросами про твоё самочувствие и не выводить просьбами относиться к своему состоянию и здоровью с более высокой ответственностью. Но ведь и тебе рано или поздно придётся отвечать на мои вопросы, делиться своими переживаниями, разговаривать со мной. Потому что я не буду заниматься тем же, пока не увижу взаимность.       — Я понимаю. Уже морально готовлюсь к этому, — отшутился он, но в голосе — ни капли веселья.       Казалось, что всё самое опасное осталось позади. Вот только с каждой секундой Сатору становился всё задумчивее. Ладонь, что до этого мягко поглаживала ногу, замерла у неё на коленке, иногда сжимая её. Он будто бы думал о чём-то, но говорить об этом вслух или опасался, или просто не хотел.       Стало тревожнее, и Хана, чтобы отвлечься, начала играться с его волосами, которые торчали из-за повязки на лбу. Пыталась их как-то примять, но они снова возвращались в исходное положение, из-за чего с губ слетали тихие смешки. Он отнял единственный повод для веселья, когда перехватил её ладонь и переплёл их пальцы, укладывая своеобразный замок из рук себе на бедро.       — Допустим, что сейчас мы пока что не готовы говорить о своих переживаниях. С этим я готов смириться, но только временно. Но знаешь, с чем я не смирюсь никогда? С тем, что ты считаешь себя недостойной чего-то или кого-то. — Она испуганно дёрнулась, а в глазах застыл всего лишь один вопрос: как? — Я не все пары прогуливаю, если что, поэтому в университете бываю часто. И слышу здесь многое: и про тебя, и про себя, и про всю нашу компанию. Ты знала, кстати, что мы оргии устраиваем? Мы уже все друг дружку перетрахали.       Хана прыснула и уткнулась лбом ему в плечо. После такого всякие сплетни про неё казались не такими уж абсурдными и напоминающими нечто из области фантастики и современных любовных романов Пенелопы Дуглас.       — Тебе точно много думать нельзя: ты в такие степи уходишь, что аж страшно становится. Надо же было додуматься до такого. Вот серьёзно, если бы не твои попытки убежать от меня в последние дни и сегодняшнее поведение, то я бы в жизни не подумал, что подобное может тебя задеть.       — Да я разок всего подумала, когда мы ещё рядом с Сёко сидели! — вспыхнула она и продолжила уже тише: — Разумеется, я задумаюсь о таком, когда мне постоянно на это указывают. Мне кажется, почти каждая считает своим долгом спросить, что же ты во мне такого нашёл, раз мы не разбежались через месяц. Эти идиотки и не догадываются, что мы вообще не сходились… А ведь это всё ты. Я поэтому и просила не целовать меня, когда мы не наедине. Вот что мне теперь с ними делать, м? Забить?       — И-ме-нно. Они будут вести себя так ещё месяц-два, а потом успокоятся. С Сёко так же сначала было.       — А у вас с Сёко тоже были привилегии? — Он отрицательно качнул головой. — Вот видишь.       — Вся проблема в том, что даже если бы мы не спали, то они бы всё равно на тебя накинулись с вопросами и прочей ерундой. Ты почти сразу начала с нами тусоваться, потому что у тебя изначально был кредит доверия из-за Сёко. А мы кого попало не подпускаем к себе. Утахиме не в счёт. Это просто ошибка, сбой системы.       — Сатору!       — Что? Это же правда. До сих пор не понимаю, как она… — Хана наклонила голову и посмотрела на него с наигранным осуждением. — Ладно-ладно. Возвращаясь к нашей теме… Не слушай их. Вот серьёзно, не надо. Некоторые просто границ не видят и реально страдают от зависти, поэтому и говорят всякую ерунду. Это им чести не делает, поэтому у тебя автоматически становится меньше конкуренток — ты вообще радоваться этому должна!       — Боже, — вздохнула она. — Как хорошо, что у тебя их много.       — Неправда.       И привести ему аргументы или примеры было невозможно. Хана улыбнулась и отвернулась в другую сторону, чтобы скрыть это от него.       — Они наверняка уже вышли из душа и переодеваются, — сказал он и повернулся в сторону раздевалок. — Хочешь, я сейчас ворвусь туда и напомню, кто у них хозяйка?       — Знаешь, — начала Хана, отсмеявшись, — одна моя сторона хочет согласиться с тобой, пока другая требует приструнить тебя и назвать придурком.       — И, конечно же, ты выберешь второй вариант.       — Именно, придурок.       Было видно, как Сатору сдерживал своё желание закатить глаза и сбросить с себя ногу; поэтому она тихо засмеялась и успокаивающе погладила его по спине. Под тонкой майкой чувствовались литые, каменные мышцы. Ладонь замерла прямо между его лопаток, большой палец слегка надавил на узел — и он тут же выгнулся и болезненно поморщился.       — Сходи к нашей преподавательнице, она тебе все зажимы и напряжение снимет.       — Зачем, если у меня под боком есть ты? — Хана цокнула языком и закатила глаза. Снова погладила его по спине, скользнула ладонью к затылку и начала массировать. Он запрокинул голову, сладко замычал, прикрыв глаза. — Да, надо бы сходить. Но от массажа в твоём исполнении я тоже не откажусь.       Она хотела что-то ответить, но звук открываемой двери и заполонившее весь зал звонкое щебетание девушек прервали её. Нога дёрнулась непроизвольно, но Сатору всё равно заметил и тут же хитро улыбнулся. И пока Хана думала, что за очередная гениальная идея появилась в его голове, он ловко перехватил её руки и сжал в своей огромной ладони так, что пошевелить ими было невозможно.       — Я прямо сейчас готов прилюдно отчитать их. И у тебя есть только один способ остановить меня, — тихо начал он, медленно приближаясь к её лицу.       — Да. И этот способ заключается в том, чтобы позвать Сугуру.       — Пока он раскачается, пока дойдёт, я уже начну свою гневную тираду. Подумай хорошенько. Уверен, ты знаешь ответ.       — Это шантаж, — возмущённо прошептала Хана. Попыталась высвободить хотя бы одну руку, но он держал так крепко, что эти попытки выглядели смешными, а не успешными. — Отвратительный, мерзкий шантаж, Сатору.       — Это месть за то, что ты морозила меня столько времени, — ответил он, непринуждённо пожав плечами и мило похлопав глазками. — И способ показать этим дурочкам, кто здесь главная. Ну?       Ей было тяжело поверить в то, что Сатору действительно мог остановить толпу девушек, чтобы начать отчитывать их, поэтому Хана только улыбнулась и покачала головой, давая ему отрицательный ответ. Казалось, что он просто игрался, проверял её выдержку, выводил на эмоции.       Когда он прочистил горло, она приподняла брови, окидывая его скептическим взглядом.       Когда он приоткрыл рот, она сощурила глаза, всё ещё не веря, что реализация его задумки будет осуществлена.       Когда он крикнул: «Эй!», — она испуганно дёрнулась ему навстречу и быстро накрыла его губы своими, мысленно обещая себе, что обязательно отомстит.       Сатору испытывал огромное удовольствие от своего маленького представления, нагло и широко улыбался прямо ей в губы. И специально — сомнений не было — целовал медленно, чтобы каждый мог увидеть это; разве что не причмокивал так, что звуки могли эхом распространиться по всему залу. А ведь он мог. Но в зале слышались только громкие перешёптывания — и не только девушек, но ещё и Сугуру с Сёко, — от которых внутренности неприятно сжимались.       Стало ясно, что он это сделал не потому, что ему хотелось поставить её в неловкое положение; не потому, что ему нравилось смотреть, как она соглашалась со всем, что он говорил и делал. Сатору выдёргивал её из зоны своего комфорта, расширяя границы, показывал, что ничего страшного в происходящем нет. Показывал, что люди всегда будут шептаться и говорить всякую чушь, не зная всей ситуации, просто потому что им так хочется. И страдать из-за этого — глупая и заранее проигрышная затея.       У него был девиз: действия всегда лучше слов. И он следовал ему во всех аспектах. То, что нельзя показать, он обыгрывал в свою пользу и всё равно демонстрировал другим. То, что нельзя описать, он проявлял с особым изыском.       Руки больше ничего не сдерживало, но они так и продолжили покоиться у него на бедре, потому что сопротивляться больше не хотелось, да и никакого смысла не было. Все, кто только мог, уже увидели подтверждение всех своих теорий и догадок, не зная всей правды. А Хане стало спокойней от осознания этой мысли. Она не могла с этим что-либо сделать и убиваться из-за того, что кто-то что-то сказал, не желала. И в благодарность за то, что Сатору показал ей это, она оставила на его губах несколько мимолётных поцелуев, когда он слегка отстранился.       — Видишь, всё не так уж и страшно, — сказал он и улыбнулся, потерев указательным пальцем кончик её носа — тоже его своеобразный ритуал или, скорее, привычка, от которой никак не удавалось отказаться. — Ладно, королева драмы, мне нужно идти в душ.       Хана убрала с него ногу и кивнула, глядя на него из-под полуприкрытых глаз, заполонённых лёгкой дымкой. Сцепила руки в замок за спиной, потянулась со сладким мычанием, чувствуя, как позвонок медленно вытягивался. Мысли совсем немного упорядочились, встали на свои места — и она тут же замерла, понимая, что главный повод для беспокойства всё ещё остался. И его нужно было как можно скорее прояснить.       — Сатору, — тихо позвала. Он вопросительно промычал и поднялся на ноги, возвышаясь над ней как Фудзи на острове Хонсю. — Ты ведь помнишь про наши правила?       На мгновение, на одно жалкое мгновение, из-за которого она успела несколько раз перепугаться чуть ли не до смерти, он задумался, будто не мог понять, о чём шла речь. Его брови свелись к переносице, а её сердце вот-вот могло упасть куда-то вниз, в самую пропасть.       — А, ты об этом. Всё в порядке, можешь не переживать, — спокойно ответил он.       Хана облегчённо выдохнула, но где-то на задворках сознания маячила навязчивая мысль о том, что что-то было не так. Слишком долгий и холодный ответ, слишком… пропитанный неясностью. Он подумать об этом не позволил, цепко ухватив её за подбородок и оставив смазанный поцелуй на губах перед тем, как позвать Сугуру и скрыться за дверями раздевалки.       Один многозначительный взгляд — и Сёко тут же прикрыла рот, не позволяя смущающим словам сорваться с них. Она прижалась к её плечу, тихо засмеялась перед тем, как всё-таки подчеркнуть очевидный для всех факт:       — Ты засияла.       Хана только отмахнулась от неё и прижала к пылающим щекам тёплые — из-за того, что их согрел Сатору, — ладони.       Коридоры пустовали — лишь в некоторых местах сидело несколько студентов, которые по каким-то причинам пропускали пары, предпочитая зависнуть в телефоне на полтора часа. Хана медленно поднималась по ступенькам, краем глаза замечая какое-то движение в холле, и чувствовала, как растянутые мышцы неприятно ныли. А ведь она могла вздремнуть на свободной лавочке, как и хотела, но чёртов Акайо действительно решил пойти ва-банк, когда начал навязывать ей своё общество, нарушив все планы.       Тетрадка с конспектами весила всего ничего, но только не для неё, ведь она — главный предлог для встречи с тем, кто ей не нравился, но которому было тяжело отказать так прямо. Телефон отягощал другую руку, ведь именно на него должно было прийти сообщение от Акайо.       В коридоре царил неприятный полумрак. Хана бегло посмотрела по сторонам и без труда заметила высокую фигуру напротив одного из автоматов с едой. Лицо Сатору красиво подсвечивалось бледно-голубым отсветом от ламп напротив, но выражение на нём ему совсем не шло: задумчивое, немного хмурое. Непривычное — настолько, что она даже побоялась к нему подойти. И если бы не муки совести и искренний интерес, то она бы точно развернулась и ушла в сторону деканата, который находился в противоположной от него стороне.       Но Сатору, казалось, впервые на неё обиделся. И сделал это из-за настоящей глупости, которую она совершила по его же вине. Хана всего лишь отвесила ему слабый — действительно слабый! — подзатыльник, когда он всё-таки вспомнил про увиденное в зале и начал кидать многозначительные, хотя подтекст в них был предельно ясен, шуточки.       «Ты выглядела очень горячо в этих облегающих штанах и топе с длинными рукавами. Надевай этот костюм при мне почаще, чтобы я с лёгкостью мог…»       Сугуру после первой фразы выразил ей свои соболезнования и достал наушники, чтобы не услышать то, чего не должен был. Хана мысленно поблагодарила его и вслух пригрозила Сатору, что если он не прекратит, то точно ударит его.       «Если бы я только знал, что ты можешь вставать в такие позы, то мы бы…»       Эта и ещё одна фраза — и она воплотила свою угрозу в реальность, несильно шлёпнув ладонью по затылку. Сугуру хмыкнул, Сёко, которая выходила в этот момент из туалета, засмеялась, увидев ошарашенное лицо друга, Сатору смотрел на неё так, будто она его избила до полусмерти и оставила где-нибудь в тихом месте помирать. А потом молча поднялся со своего места и ушёл, оставив её, взволнованную и потрясённую, позади.       — Ты правда обиделся? — тихо поинтересовалась она, прижавшись к его боку.       Сатору ничего не ответил, не приобнял — стоял, будто её и не было рядом, смотрел прямо перед собой, практически не моргая. От подступившего волнения у неё начали подрагивать пальцы. Сугуру сказал, что он вряд ли обиделся так сильно и, скорее всего, ушёл специально, чтобы подразнить; сказал, что один-два поцелуя растопят его «ледяное» сердце. Но когда Хана потянулась к нему, чтобы поцеловать, он запрокинул голову. В ней тут же вспыхнула и злость за то, что он обижался из-за какой-то ерунды, и тревога, потому что она не знала, как нужно себя вести с ним в такие моменты.       Попыталась притянуть его за затылок к себе — тщетно, — попробовала мазнуть губами хотя бы по подбородку, но ей не хватало буквально нескольких миллиметров. С яростью прильнула к его шее, слегка прикусила тонкую кожу, но тут же почувствовала на своей длинные пальцы, которые с лёгкостью обхватили её. Одно движение — и она была отстранена на несколько десятков сантиметров.       — Боже, какой же ты вредный засранец, — на выдохе прошептала она и переместила руки с шеи ему на талию, крепко прижимаясь к телу, которое даже не шелохнулось.       Хана льнула к нему, ощущала щекой плотную ткань тёмной рубашки, пыталась услышать или почувствовать хоть что-нибудь: учащённое сердцебиение, дыхание или лёгкую дрожь, — но он оставался непоколебим. Стоял ровно, будто кол проглотил, не положил руки ей на спину или голову. Не отвечал, но и не прогонял.       «Точно вредный засранец», — подумала она, прикрыв глаза. Ему рано или поздно пришлось бы шевельнуться, чтобы взять себе что-нибудь в автомате или снова уйти, оставив её одну. Но шли минуты, а он так и продолжил стоять столбом. Хана не противилась, не пыталась заговорить с ним. Вслушивалась в ровный ритм биения его сердца, чувствовала, как грудь медленно поднималась и опускалась — и это убаюкивало её.       Она почти что провалилась в излюбленное состояние между реальностью и сном, как вдруг телефон дважды коротко завибрировал, вырывая из своеобразного плена. Нехотя отлепившись от него, зашла в сообщения и раздражённо цокнула языком — Акайо, пропади он пропадом за испорченную идиллию, написал, что поднимается к ней. Пересекаться с ним совсем не хотелось, но у неё не то чтобы был выбор, поэтому она ответила сухим и ёмким: «Окей».       Хана сделала шаг, но не успела сделать второй — Сатору мягко обхватил её запястье и несильно потянул на себя. Снова вплотную друг к другу; снова лицом к лицу.       — Ну и ну, кто это тут у нас отмер? — едва не нараспев протянула она, положив руки ему на грудь и живот, чтобы сохранить дистанцию. — Мне нужно идти.       — Куда?       Голос у него был тихим и пронизывающим, а взгляд таким томным, что от него хотелось спрятаться, чтобы успокоиться и привести себя в чувства. Она бы так и сделала, напоследок попросив его вернуть свою беззаботность и придурковатость, но Сатору держал крепко. Щурился, сменял томление подозрением, когда пауза начала затягиваться.       — Отнести тетрадь Акайо.       Он фыркнул, выгнул брови и спросил таким сучьим голосом, что ей снова захотелось его ударить:       — Серьёзно? Меняешь моё общество на его?       — Как думаешь, с кем мне будет интереснее: с человеком, который игнорирует моё существование, или с тем, кто от меня без ума? — она ловко поддела его и приподняла уголок губ, ощущая вкус победы в этой словесной перепалке.       — Это недоразумение игнорирует тебя? Этот…       — Сатору, — пресекла надвигающуюся бурю. — Отпускай давай. Он уже поднимается.       Он выпятил губы, опустив уголки вниз, посмотрел куда-то наверх, словно размышлял о чём-то, а после покачал головой — отрицательно. Услышал недовольный вздох, пресёк попытки выскользнуть из его рук, ещё крепче прижав к себе — так, что упираться в него, чтобы сохранить минимальную дистанцию, стало невозможно, — и медленно склонился к её лицу. Оставил лёгкий поцелуй на кончике носа, на скуле. А потом она ловко увернулась и незаметно для него улыбнулась.       Она тоже могла дразниться. Тоже могла играть в недотрогу, чтобы накалить обстановку до предела, а потом выплеснуть все свои чувства и эмоции наружу, сшибая всё на своём пути. И до этого времени делала это превосходно; стоило лишь вспомнить — каково это.       — И это я ещё вредный засранец? — насмешливо поинтересовался Сатору. Попытался снова поцеловать её, но она повторила его движение, задрав голову. — Да ладно тебе. Я же несерьёзно. Как я вообще могу на тебя обижаться, ну?       Ей хотелось сказать, что она-то вполне себе могла на него обидеться, но вовремя осеклась. Не могла — и врать не было никакого смысла.       — Давай же. Один быстренький поцелуйчик перед тем, как это появится здесь. Давай-давай. Быстро. Бы-стрень-ко! Или я за себя не ручаюсь.       Хана медленно повернулась к нему, приподняв брови, и окинула его взглядом, пропитанным скепсисом. Услышала звуки шагов, что становились ближе, и быстро подтянулась к нему, чтобы оставить на его губах влажный след. Вот только Сатору ловко обвёл её вокруг своего пальца, снова и снова не позволяя ей отстраниться слишком быстро. Крепко держал, терзал, показывал весь свой напор и тут же смягчался.       Несильное давление пальцев где-то под рёбрами ощущалось слишком приятно. Сердце заходилось бешеным ритмом, когда она поняла, что упустила из-за своих предрассудков и страхов — он ведь всегда рядом, всегда готовый раскрыть свои объятия, которые ей нравились и которых она избегала. В голове задала установку, направленную на то, чтобы как можно скорее решить эту проблему со своим избеганием от людей и проблем, которых либо не существовало, либо они были такими несущественными, что на них не следовало обращать внимания.       Шаги становились всё отчётливее, но Сатору не отстранялся, а будто бы специально углублял поцелуй, утягивая Хану за собой. На несколько долгих секунд прекратились, но потом вновь возобновились, раздавались всё ближе и ближе, совсем рядом. Сбоку, буквально в метре от них, послышалось неловкое тихое покашливание. Она резко отпрянула и прижалась плечом к его груди, поджав слегка опухшие и наверняка покрасневшие губы.       Акайо стоял перед ней с таким сокрушённым видом, что на жалкие мгновения ей стало его жаль, а от себя начало немного воротить. Но лишь на мгновения, потому что потом она поняла: отсутствие к нему романтических чувств — не его и уж тем более не её вина. Ему нужно просто смириться с этим. Разумеется, после того, как она окончательно отвергнет его и предложит не выходить за рамки «одногруппники».       Хана видела его разочарование и печаль, когда передавала ему тетрадь — повод увидеться. И если бы не Сатору позади неё, который по-хозяйски обвил её рукой поперёк живота, то он бы непременно позвал в какое-нибудь уютное кафе или ещё куда-то. Но Акайо никогда не был дураком — понимал, где он, а где сам Годжо Сатору, который смотрел на него с таким холодом и скрытым — только из-за той, кого он держал в своих руках, — презрением, что уже становилось не по себе.       Она пыталась, правда пыталась сгладить углы — настолько, насколько это было возможно с учётом того, что от Сатору исходило раздражение, которое ей легко удалось уловить. Старалась как можно быстрее расстаться с Акайо, потому что терпение у человека позади неё уже заканчивалось. Приняла от него несколько шоколадок за помощь, хотя в любом другом случае начала бы отказываться; но в тот момент времени на это практически не было, потому что ладонь на талии несильно сжалась, предупреждая. И в ответ она накрыла её своей, когда парень, которого она считала достаточно сообразительным, решил пожелать ему удачи на грядущей игре.       Он поблагодарил — сдержанно и сухо. И сделал это только потому, что Хана в его руках ощутимо напряглась. У неё и без этого было предостаточно поводов для беспокойства — за него и за Кэйташи, на которого уже были планы. Она, разумеется, о них не знала, но определённо догадывалась. Ни к чему было тревожить её ещё больше; ни к чему было тратить время и силы на того, кого он презирал из-за слабости.       — Ну и наглец, — тихо заметил он, когда Акайо всё-таки скрылся в деканате.       Хана выдохнула — шумно и облегчённо, — но ничего не ответила. Не стала отчитывать, не стала и благодарить. Встревоженная донельзя, всё ещё напряжённая. Она представляла, что произойдёт через два дня, и тут же жмурилась, откидывая голову назад, Сатору на плечо. Перед глазами всплывали картинки, кровавые и жуткие, от которых внутри всё неприятно скручивалось. Жмурилась до разноцветных кругов перед глазами, чтобы прогнать их, а когда всё-таки пересилила себя и открыла их, то увидела, как тонкий палец с развитой фалангой нажал на несколько кнопок на автомате.       Ей хотелось помочь, самой достать то, что Сатору взял, но он опередил её и присел на корточки. Окинул мимолётным взглядом и широко улыбнулся перед тем, как достать бутылку воды и несколько батончиков. Она невольно вспомнила приятный вечер в ванной в братстве и быстро покачала головой, чтобы отогнать навязчивые мысли.       «Засранец, специально это сделал», — догадалась она и еле сдержала желание толкнуть его ногой, чтобы он упал.       — Что, во рту пересохло? — спросила Хана и тут же прочистила горло, потому что в голосе проскочила предательская хрипотца.       — Скорее, у тебя, — заметил Сатору, и его улыбка стала ещё шире. — Ты после сладкого всегда пить хочешь, так что я просто сработал на опережение.       Она не ответила на его выпад и взяла бутылку, оставив смазанный поцелуй на слегка впалой щеке.       — Ты, вроде как, поспать планировала. У нас есть чуть больше часа, так что вперёд, не будем терять времени!       Хана послушно поплелась за ним. И, устроившись на его бедре и укрывшись своим пальто, она поняла, что Сатору в зале услышал то, чего не должен был.