2. Когда обожгла ревность

      Каждый нерв напоминал собой оголённый провод, который вот-вот мог ударить мощным разрядом тока. От напряжения и тревоги у Ханы сводило мышцы. Пластмассовый стул вырвиглазного оранжевого цвета под её силой, с которой она сжимала его края, неприятно скрипел и грозился развалиться на несколько частей после того, как по нему пойдут первые трещины.       За несколько часов до игры они поговорили. Точнее, в основном говорила она и открыто требовала, чтобы на игре он даже не думал о своём «возмездии», подкрепляя свои словами аргументами и приводя примеры того, что могло ждать и его, и команду, если вдруг что случится. Сатору пообещал, что не тронет Кэйташи, но волнение всё равно не покидало её. И она как сжимала этот несчастный стул, так и продолжала это делать вплоть до пятиминутного перерыва.       Они сидели на третьем ряде, из-за чего всё происходящее на поле было отчётливо видно. Иногда Сёко позволяла себе грязно выругаться, — что было удивительно, ведь она редко сквернословила, — а если забивал тот, кого Хана предпочла бы не видеть, и вовсе превращалась в настоящую змею, которая разбрызгивала вокруг себя яд. Наверное, именно по этой причине рядом с ними никто и не сидел, что было только на руку: так никто не отвлекал своими ненужными комментариями или возбуждёнными вздохами обожания.       Встретиться с тем, у кого в один момент слетели все тормоза, было страшно. Но не из-за того, что он мог снова наброситься на неё. Она боялась лишь того, что воспоминания о том, что произошло в парке, снова станут отчётливыми, словно это было вчера.       Когда они пересеклись на разминке, то она ничего не почувствовала: ни злости, ни страха, ни приятных чувств из-за вновь вернувшихся воспоминаний. Пусто. Так, что складывалось ощущение, будто кто-то вырезал эту часть жизни и оставил пространство незаполненным.       И было ясно, кем являлся этот «кто-то».       Хана посмотрела на него лишь пару раз, когда он с жадностью пил воду и внимательно слушал наставления тренера. Кэйташи якобы случайно пересёкся с ней взглядом и — она была готова поклясться — подмигнул ей. После этого в его сторону она больше не смотрела, решив переключиться на команду Токийского университета. Однако выделить кого-то из массы уже было тяжело — перед глазами всё расплывалось, а голова будто бы была не своей. Стресс или просто усталость — сложно было сказать.       Сёко, чей голос казался слишком приглушённым, сказала: «Хорошо, что он не видит твоего состояния». Хана, которая балансировала между тем, чтобы разозлиться на всех и вся и разрыдаться, еле сдержала громкую просьбу перестать сводить всё к Сатору, который не обращал на них никакого внимания. И это действительно было хорошо, решила она. Пусть носится по площадке как угорелый, ничего не замечая, лишь бы только не навязывал контактную борьбу и не получал персональные фолы.       У игроков было ровно пять минут на то, чтобы быстро передохнуть и получить советы от своих тренеров. У Ханы было ровно пять минут на то, чтобы глубоко подышать, а после снова начать внимательно следить за игрой и замирать каждый раз, когда Сатору — осознано или нет — приближался к Кэйташи.       Минуты шли, счёт становился неравным в пользу Токийского университета, из-за чего вспыльчивые студенты из Киото начинали возмущаться, пытаясь доказать судьям, что половина штрафных — высосаны из пальца, а они сами явно оставались неравнодушными к «токийским выскочкам». Кэйташи молчал, словно чувствовал, что любое его слово могло послужить спусковым крючком, после нажатия которого вылетит разъярённая пуля в лице Годжо.       И чем меньше оставалось до конца игры, тем нервознее Хана становилась — настолько, что один раз едва не вскочила на ноги, чтобы уйти, но тут же осеклась и попыталась взять себя в руки. Решила полностью погрузиться в игру; и первые несколько минут ей действительно удавалось ни о чём не думать, а только просчитывать следующие ходы игроков, которые могли бы привести к дополнительным двум-трём очкам. А потом она вдруг подумала о том, что зря вообще рассказала про своего бывшего молодого человека. Сидела бы спокойно, не задумываясь о том, что в один прекрасный момент всё могло пойти наперекосяк, вместо того, чтобы чувствовать каждый мощный удар сердца где-то в горле из-за сильного волнения.       Удары мяча изредка перекрывал оглушительный скрип кроссовок и громкие перекрикивания или товарищей на площадке, или группы поддержки на трибунах. Успех был то у Токийского, то у Киотского университетов; раскачивался из стороны в сторону, как одинокий шарик маятника. У Сёко, такой спокойной и временами апатичной, нервы сдали в одно мгновение. Она, громко крича, пообещала, что если они проиграют, то Сатору лишится сладкого, Сугуру — любимой зару собы на плетёном бамбуковом подносе, из-за чего, по его словам, у блюда терялся весь вкус, Нанами — её подарка в виде нескольких книг в жанре научной фантастики, а Хайбара — вообще любой еды, что было бы для него настоящей трагедией. И эта пламенная речь возымела положительный эффект, но не из-за того, что кто-то боялся этих игривых угроз, а из-за того, что если сдали нервы у Сёко, то дела действительно обстояли не очень.       — Наконец-то! — громко сказала она, швырнув плакат, который её заставил нарисовать и принести Сатору, на стул рядом с собой, когда Нанами без лишнего напряга забил трёхочковый. — Ох уж эти мужчины! Никогда не могут сделать что-то нормально, пока мы не прикрикнем и не начнём ставить условия!       Несколько человек обернулись назад, чтобы посмотреть на ту, которая подарила игрокам второе дыхание, пока Хана прикрывала рот ладонью и тихо смеялась, стараясь не выдать себя. Щёки у Сёко покрылись слабым румянцем, а блеск в глазах, выдающий её волнение и отчасти раздражение, пропал, делая их более ясными и выразительными. Она осторожно опустилась на своё место, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, делая вид, будто это не у неё полминуты назад случился приступ агрессии.       Взгляд метался от табло, на котором высвечивались очки и оставшееся время, к игрокам, бегающим вперёд-назад, назад-вперёд. Секунды текли медленно, минуты — тем более. Но Хана отсчитывала их, продолжала смотреть то на табло, то на высоких парней, в особенности на одного очень наглого, очень быстрого, очень способного, очень красивого… очень-очень-очень. Сатору был настоящим виртуозом, который чувствовал мяч даже тогда, когда он вылетал из его рук, чтобы удариться о пол, либо же был перехвачен товарищем. На тренировках он был неугомонным, ловким и показывал какую-то нечеловеческую реакцию и скорость. Но в тот миг на площадке был настоящий зверь, а не Сатору Годжо. Зверь, который не знал усталости; который не слышал о том, что после всех зажимов и закислений мышц, что мучали его, человеку становится сложнее двигаться, не говоря уже о том, чтобы выложиться лучше, чем на всех тренировках до этого, на тысячу процентов вместо ста.       Казалось, у него вообще не было пределов.       Но так только казалось, потому что, когда раздалась долгожданная сирена, оповещающая о том, что игра закончена, а на табло засветился итоговый счёт — сорок три у Киото и пятьдесят четыре у Токио, — Сатору устало привалился на Нанами, который даже не возражал, что тоже было удивительно. Хана позволила себе громко выдохнуть через приоткрытые губы и отпустить несчастный стул, по которому действительно прошла едва заметная трещина. С огромными усилиями она поднялась на ноги, чтобы похлопать победителям; на секунду посмотрела на проигравших — Кэйташи выглядел крайне спокойным и даже удовлетворённым, хотя раньше после каждой неудачи он начинал срываться на всех вокруг.       — Пошли. Поздравим наших ненаглядных, — сказала Сёко, заметив, куда она смотрела, и мягко подтолкнула её в сторону.       Перед ней — шесть ступенек. Всего лишь шесть, но расстояние до радостных ребят казалось таким огромным, что становилось не по себе. Сёко уже вовсю бегала от одного парня к другому, рассыпаясь в поздравлениях, пока Хана на несгибаемых ногах медленно спускалась вниз. И каждый шаг отдавался слабой дрожью в теле. Все казались такими счастливыми, такими радостными от того, что то, к чему они так долго шли, оказалось в их руках. Сладкое слово «победа», которое так пьянило, всплывало перед их глазами, отпечатывалось изнутри горящими контурами.       Она осторожно прикоснулась к спине Сугуру, потому что знала, что он был не особо тактильным человеком, и почувствовала, как её сжали в крепких объятиях. Отбила «пять» Хайбаре, который сиял ярче любой звезды на ночном безоблачном небе. Осторожно приобняла Нанами, который вообще, казалось, не любил чьи-либо прикосновения, но который осторожно прижал её к себе, смотря куда-то вдаль.       — Как хорошо, что у Сатору и Сугуру открылось второе дыхание, а иначе пропали бы сейчас мои новенькие книги, которые лежат у Сёко, — тихо сказал он и его грудь затряслась от беззвучного смеха.       — Она просто была в отчаянии, — ответила Хана и поддержала его волну смеха своим, едва слышимым, но искренним.       — Я заметил. — В этот раз засмеялись оба и гораздо громче, привлекая к себе внимание. Сёко резко оторвалась от Сатору, потребовав поставить её на землю, а после в три шага оказалась рядом с ними. Нанами склонил голову, положил ладонь себе на грудь, где билось сердце, и с томительным вожделением сказал: — О, достопочтенная госпожа Иэйри, благодарю вас за такое напутствие во время игры. Уверяю, что без него мы бы ни за что не справились.       — Ого, Нанами может шутить! — заметил кто-то из его товарищей и по залу разлетелся громкий хохот.       Хана ловко ускользнула из мягкой хватки мужских рук, взглядом начала искать того, для кого поздравления были отодвинуты на последний момент, чтобы растянуть сладкий момент. Сатору смотрел на табло и будто бы не верил в то, что они победили с разницей в одиннадцать очков — и что-то ей подсказывало, что для него подобный разрыв был слишком маленьким. Хлопки в ладоши казались редкими, но отчётливо слышимыми. Она остановилась в метре от него, наклонилась и начала хлопать ещё реже, но сильнее.       Сделал шаг навстречу. Второй. Остановился, видимо, ожидая, когда Хана выпрямится, а когда она это сделала, то тут же подошёл к ней практически вплотную и обхватил её ладони руками, переплетая пальцы. Дышал шумно, потому что ещё не до конца пришёл в себя, не восстановился после бешеного темпа и запредельной скорости бега.       — Годжо, чёрт тебя дери! — Они синхронно посмотрели на тренера, который едва ли не сиял от гордости и радости. — Четыре трёхочковых, один слэм-данк! Клянусь всем, я твою ненаглядную в следующем году точно посажу рядом. — Он указал на стул, который находился поблизости с тем местом, где во время игры отдыхал Сатору, и сказал: — Вот именно сюда!       Хана засмеялась и согласно кивнула, наблюдая за тем, как мужчину тут же начал отвлекать его такой же счастливый помощник. Медленно повернулась обратно, сжала ладони чуть сильнее.       — Поздравляю, чемпион. Ты так старался, так долго к этому шёл. Ты заслужил эту победу, — тихо говорила она со слабой улыбкой на губах, немного смущаясь из-за его пронизывающего взгляда широко распахнутых глаз, горящих ярко-голубым пламенем. — Горжусь тобой.       Сатору покачал головой из стороны в сторону, явно думая о чём-то своём, медленно переместил ладони себе на талию, а после сам обхватил её лицо. Пронизывающий взгляд сменился каким-то другим — напоминающим собой тот, который появлялся при эйфории или сильном возбуждении. Она никогда не видела, чтобы он смотрел на кого-то именно так.       Он приблизился к ней на несколько жалких сантиметров; Хана начала разрываться между тем, чтобы двинуться ему навстречу и поцеловать на глазах у сотни людей, и тем, чтобы остудить и его, и себя заодно. А Сатору словно этого и ждал, потому что в этом окрылённом состоянии ему явно хотелось всего и сразу, да ещё и с перчинкой в процессе.       Чем больше отталкивала его, тем сильнее тянуло.       — Плевать, плевать, плевать, — шептал он, как одержимый. — К чёрту это всё, Хана.       И если он — одержимый, то она — явно загипнотизированная им. А иначе как объяснить тот факт, что она без лишних пререканий и навязчивых мыслей потянулась к нему сама, а не под давлением его рук? Пока он целовал её так, будто другой возможности уже не выдастся, у неё в голове были обрывки его фраз.       «Пусть смотрят, пусть завидуют, пусть ревнуют… Я не собираюсь отказываться от чего-то или от кого-то только потому, что кому-то что-то там не нравится… Это их проблемы, а не наши».       Когда Хана скользнула языком между ровными рядами зубов, Сатору дал знак, что им необходимо поменять положение рук на более привычное для них: его — у неё на спине, её — либо у него на шее, либо на лице. И никак иначе, ведь именно так он мог с лёгкостью прижимать её к себе, не оставляя от пространства между ними и сантиметра. Обоим было плевать на то, что белая майка с цифрой семь на спине неприятно липла к телу и была влажной, а по бледной коже в некоторых местах всё ещё стекал пот, потому что он не успел вытереться. А ещё ей было плевать на то, что все могли их увидеть — в том числе и Кэйташи, который наверняка расскажет об этом случае её матери. Плевать было и на то, что эта дьяволица разозлится и потребует объяснений: ведь как можно было променять такого прекрасного парня на кого-то, кто был в сто раз лучше этого несчастного абьюзера?       Но этот «лучший» не был её. И это послужило своеобразной пощёчиной, отрезвляющей и возвращающей в реальность. Не такой, из-за которой захотелось убежать и закрыться, но такой, чтобы вспомнить: нельзя рассчитывать на что-то большее, чем огромное количество поцелуев и почти регулярный секс. Дружба, дружба и только дружба, приправленная небольшим количеством привилегий.       Сатору начал оставлять на лице жгучие поцелуи, потом склонил голову в другую сторону и снова прильнул к губам. Целовал глубоко, влажно и жарко — так, что внутри всё приятно сжималось, как его пальцы на спине, чтобы вжать её в разгорячённое тело. Хана задышала чуть чаще из-за переизбытка чувств, замычала прямо в губы, когда он специально столкнулся своим языком с её, и ощутимо провела ладонью по коротко стриженным волосам на затылке. В этот раз замычал он и тут же отстранился, пряча лицо у неё в волосах.       — Успокоился? — поинтересовалась она сквозь сбитое дыхание.       — Ты издеваешься? Какой успокоился? У меня теперь из-за тебя ещё и встал, — тихо ответил он и ухмыльнулся, когда почувствовал лёгкий удар по плечу. Потом добавил удивительно серьёзным тоном, от которого у неё пробежались мурашки по коже: — Нет, не успокоился. Но надеюсь, что в ближайшее время я это исправлю.       Что это значило, Хана поняла чуть позднее, когда при свете уличного фонаря на парковке Сатору передал ключи от машины Сугуру, и он ушёл вместе с Сёко пережидать настоящую бурю. Потому что она с трудом, но всё-таки заметила, что костяшки у него были налиты карминово-красным, с вкраплением тёмно-бордового. А когда он повернулся к ней лицом, то с таким же трудом ей удалось различить розоватое пятно на левой скуле — и было оно явно не от холода. Она догадалась сразу — подрался. И с кем именно — тоже.       Не кричала, не злилась, не показывала своего недовольства, хотя очень хотелось, потому что сдерживать настоящую бурю внутри было тяжело, практически невозможно. Казалось, что одно неосторожное слово — и она взорвётся так сильно, что у машин, стоящих на парковке, сработают сигнализации. Но Сатору будто бы чувствовал резкую перемену в её настроении, поэтому предусмотрительно осторожничал — даже улыбался сдержанно, хотя до этого момента показывал свои зубы каждому встречному и иногда заливисто хохотал.       — Ты обещал, — напомнила Хана. В голосе сквозила обида, будто её предали. — И зачем?       — Я обещал, что не буду трогать его во время игры. Про небольшую потасовочку в коридоре по пути в раздевалку не было и речи, — тут же нашёлся он.       — На вопрос не ответишь?       Сатору вдруг отвернулся и не скрыл своей широкой улыбки. Начал избегать её взгляда, смотря то куда-то в сторону, то в небо, то ей за спину, и едва сдерживал смех. А вот ей было не до веселья. Злость скапливалась под грудью, грозилась вот-вот перетечь через край и выплеснуться наружу, сбивая и её, и его с ног. Но она держалась изо всех сил, потому что омрачать прекрасный — для него — вечер не хотелось; потому что боялась, не зная, как он реагировал на крики и активную жестикуляцию во время срывов. Кэйташи отвечал всегда по-разному: когда-то забавлялся, когда-то возбуждался, когда-то злился в ответ.       Как мог отреагировать непредсказуемый по своей натуре Сатору — оставалось загадкой, которую разгадывать ей совсем не хотелось хотя бы по причине своей безопасности. Не столько физической — она думала, что он вряд ли поднимет на неё руку, — сколько моральной. Ведь словом он мог ранить запросто — и сам того потом не осознает.       — Я сделал это, потому что захотел.       Вот так просто. Захотел — избил; не захотел — проигнорировал вообще чьё-либо существование. Без каких-либо заморочек и страхов перед ответственностью, без внимания к тому, что мог почувствовать человек, который оказался под его ударами. Без раскаяния и стыда, с лёгкой улыбкой и выражением истинной радости на лице. С огромным удовольствием.       До того, как терпение лопнуло бы, оставалось всего ничего, поэтому Хана слабо передёрнула плечами и попыталась обойти его, показывая, что разговор на эту тему закончен. Она услышала ответ на свой вопрос, а если уж он ей не понравился, то это только её проблемы. Однако Сатору так не считал, сделав шаг в сторону и преграждая тем самым путь к бегству.       — А ещё я сделал это, потому что он заслужил.       — Не тебе судить, кто и что заслужил, — отрезала она, поднимая взгляд. И тут же ощутила острое желание опустить его, потому что всё напускное равнодушие и веселье Сатору растворилось как по щелчку пальца. Он смотрел на неё так требовательно, с таким недовольством, что вмиг стало не по себе. Почувствовала, что ей необходимо объясниться, оправдаться, если это так можно было назвать. — Я уже прожила это, понимаешь? И я не хочу снова и снова сталкиваться с этой жалостью со стороны, с гадким ощущением, что кто-то хочет достичь справедливости, сотворив с ним то же самое, что и он со мной когда-то. Избил ты его — дальше что? Ну? Что дальше, Годжо? Чего ты хотел этим добиться и чего хочешь сейчас?       — Хотел добиться того, о чём ты уже сказала. Справедливости, — холодно ответил он, отчего Хана невольно поёжилась.       — Правда? А мне кажется, что тебе просто хотелось…       — Хотелось, — перебил Сатору, даже не дослушав. — Всего хотелось, Хана. И поставить этого наглого ублюдка на место, и справедливости, и отомстить, и выпустить злость.       — Какое место, какая справедливость и месть?! — громко спросила она, чувствуя, что все негативные эмоции уже начали выплескиваться через край. — Прошло больше полугода, Годжо! Больше шести месяцев! Что ты пытался там добиться, когда всё уже в прошлом?! Зачем?!       — Затем, что он это заслужил, Хана, — отрезал он.       — Откуда ты знаешь? Вдруг я его первая начала бить? Вдруг я первая начала им манипулировать, играться, выводить из себя? Сатору, я могла обмануть тебя.       — Но ты не обманула, ведь тогда бы он не сказал мне, что был недостоин такой заботливой и любящей девушки, как ты. Я не настолько конченый, чтобы бросаться на человека с кулаками без разбору. — Хана выдохнула, наблюдая за тем, как едва заметное облачко пара рассеивалось в воздухе, сжала переносицу двумя пальцами, зажмурившись до белых точек перед глазами. — Плевать я хотел на то, что прошло много времени. Он последний ублюдок, Хана. Меня вымораживает осознание того факта, что он посмел обращаться с тобой таким образом. Этот мудак шантажировал тебя, угрожал, занимался газлайтингом, изменял и постоянно срывался на тебе. Я уже не говорю про избиение. Боже, да он насиловал тебя, Хана. Тебя! Думаешь, я бы позволил ему уйти вот так просто? Думаешь, я бы смог сдержать себя в руках, зная, что именно он с тобой делал? Да я бы никогда не простил себе этого.       — Да? — шёпотом протянула она. — А знаешь, чего я себе не прощу? Если у тебя, — ткнула пальцем ему в грудь, а после себе, сказав исступлено: — Появятся проблемы из-за меня.       Его брови на короткое мгновение приподнялись. Он снова покачал головой из стороны в сторону, как сделал это несколько десятков минут назад на площадке, перед тем, как осторожно притянуть её, слабо сопротивляющуюся, к себе и крепко обнять, зарывшись носом в волосы.       — Всё будет хорошо, Хана, — почти что шёпотом пообещал Сатору, раскачиваясь, будто пытался убаюкать её. — Он понимает, что вёл себя далеко не как настоящий мужчина, поэтому проблем не будет. Даже сказал, что на моём месте поступил бы так же. Какой же он последний уёбок всё-таки.       Она ничего не ответила. Прикрыла устало глаза, выдохнула ему в яремную впадинку, сокрытую за плотной тканью свитера, и решила, что смысла переубеждать его в чём-либо больше не было: он бы не послушал, да и поздно — дело уже сделано.       Сатору мягко приподнял двумя пальцами острый подбородок, склонился, чтобы прикоснуться своими губами к её. Поцелуй горчил: из-за недосказанности, из-за тлеющей злости и обиды где-то внутри неё, — поэтому он не стал углублять его. Решил, что ей необходимо время для того, чтобы снова пережить это и принять новые правила игры, которые закрепляли, что она больше не одинока; что больше не нужно молчать, не рассказывая о своих проблемах и переживаниях; что больше не нужно бояться осуждения и непонимания с чьей-либо стороны.       До его машины она добралась с огромным трудом, потому что конечности дрожали и совершенно не слушались: не то от холода, не то от перенапряжения, не то от сильной усталости. Зато в салоне было тепло и пахло имбирным печеньем, которое уминали Сугуру с Сёко, сидя на задних сидениях; наверняка использовали его вместо попкорна, когда наблюдали за живым представлением.       — Я готова расцеловать тебя за то, что ты отделал этого придурка, — призналась Иэйри, игнорируя тяжёлый вздох подруги. — Если бы я не была маленькой и слабой, то сама бы его побила, честное слово.       Сатору взял ладонь Ханы в свою руку, преподнёс к своему рту, чтобы оставить нежный поцелуй и как бы сказать: «Вот видишь, они согласны со мной. И ты теперь не одна». Она, в отличие от её губ, не горчила — только была ледяной, из-за чего у него возникла стойкая потребность проникнуть в каждую клеточку, согреть изнутри.       Послышался щелчок затвора и неловкая тишина, которая через несколько секунд нарушилась шорохом одежды. Первым обернулся Сатору, следом — Хана, которая бегала взглядом от телефона, направленного на их переплетённые ладони, к мило улыбающемуся, чтобы не получить по самое не хочу, Сугуру. Сёко, затолкавшая целый круг печенья себе в рот, смотрела на всех по кругу.       — Слушай, папарацци, у меня скоро память на телефоне закончится из-за того, что ты нас часто фотографируешь, — с наигранным недовольством протянул Сатору.       — Меня больше возмущает тот факт, что об этих фотографиях не знаю я, — поддержала его недовольство Хана. — Сугуру, непорядок.       — Исправлю на выходных, — пообещал он, виновато склонив голову.       — Забыл добавить учтивое: «Госпожа».       — Ты вообще молчи, — едва не рыкнула она в сторону Сатору. — Мне всё ещё хочется тебя придушить.       — Ну, если ты вдруг захочешь попробовать эротическое удушение, то я только «за», — с придыханием ответил он. — Даже готов вытерпеть порку от тебя за своё плохое поведение.       — О, святой Будда, — простонал Сугуру, возведя глаза к потолку машины. — Начинается.       Сатору громко захохотал, пока Хана обещала, что выгонит его из собственной машины и заберёт её себе в качестве моральной компенсации за его отвратительное поведение и откровенные пошлости, которыми он разбрасывался. Он ответил, что для начала ей нужно показать все особенности его «Лексуса» и предложил пересесть к нему на колени. В этот раз возмутилась уже Сёко, которая еле сдержалась, чтобы не кинуть в него печеньем.       Перед тем, как завести машину, а не только всех сидящих в ней, он снова поцеловал её ладонь — в этот раз она была чуть теплее. Кажется, когда мотор зарычал, он сказал что-то про то, что им всем необходимо отдохнуть. И вот с этим уже согласились все.       

Feels like we're dreaming, we're tripping and reeling

Just say that you belong to me (you belong to me)

I could get lost in the feelings we're feeling

Just say that you belong to me (you belong to me)

Do you want more of this? Isn't it glorious?

I can't believe that it's free (you belong to me)

I will adore you, I'll only live for you

Just say that you belong to me

Такое чувство, что мы замечтались, отключились от происходящего и так и не пришли в себя.

Просто скажи, что принадлежишь мне (ты принадлежишь мне)

Я растворюсь в чувствах, что мы испытали.

Просто скажи, что принадлежишь мне (ты принадлежишь мне)

Ты хочешь большего? Разве это не прекрасно?

Я не могу поверить, что это так просто (ты принадлежишь мне)

Я буду обожать тебя и жить только ради тебя.

Просто скажи, что принадлежишь мне.

Cat Pierce — You Belong to Me

      Вся кухня — удивительно чистая для тех, кто ею пользовался, — была погружена в плотный, густой дым, а вокруг царила смесь различных запахов: ваниль, цитрусовые, отголоски винограда и граната. Мэй Мэй — одна из главных звёзд всего университета — задала тренд на электронные сигареты, из-за чего половина дома была пропитана настоящей химией, а безопасные места, где можно было дышать без какого-либо труда, находились только у открытых окон.       Возле одного из них стояла Хана. Прошло минут двадцать после того, как она оставила ребят сидеть на диване, где они впервые встретились, и начала искать Акайо, чтобы прояснить всю ситуацию. Но он, казалось, уже понял, что ловить ему нечего, поэтому сразу сказал то, чего ей так хотелось услышать: они будут находиться в статусе одногруппников, без всяких «друзей» и уж тем более «возлюбленных». Оставшееся время они просто болтали, обсуждая преподавателей и делясь переживаниями из-за скорого размещения списков.       И всё шло просто прекрасно, пока в один момент на кухню не влетел встревоженный Хайбара. Из него вылился поток бессвязного бреда, из которого ей удалось разобрать, что Сатору резко стало плохо и ему нужна помощь. Она бы не поверила в это, если бы не заметила, что с четверга и по тот день, субботу, он был сам не свой: тихий, задумчивый, отстранённый, пусть и включающий в себе клоуна, когда пересекался с кем-то. После упорных тренировок и соревнований, после всех поездок в разные города, чтобы поучаствовать на встречах и научных конференциях, он действительно мог переутомиться и почувствовать себя плохо.       Извинившись перед Акайо, Хана подорвалась с места и быстрым шагом направилась за Юи. Пробираться сквозь обезумевшую толпу было тяжело, но им крайне повезло, что Сатору стоял у лестницы, облокотившись одной рукой на перила; вторая висела вдоль тела. Его лицо было сокрыто за волосами, из-за чего уровень тревоги взлетал вверх: масштаб трагедии и без этого сложно оценить, а когда не видно его эмоций, то дело вообще становилось дрянью.       — Что такое? Где болит? — она тут же принялась осыпать его вопросами и параллельно приподняла его голову, чтобы бегло осмотреть. Не бледный, явно отдохнувший, но немного потерянный. — Нужно хотя бы показать, где болит, чтобы я всё смогла объяснить диспетчеру скорой помощи.       — Я схожу за ребятами, — сказал Хайбара и уже спустился на одну ступеньку, как вдруг его перехватил Сатору — удивительно резко для его положения — и что-то прошептал ему на ухо. Он быстро моргнул пару раз, кивнул и ушёл, ничего не говоря.       — Сатору?       — У м-меня… У меня болит вот здесь, — с придыханием прошептал он и перехватил её ладонь, поглаживающую его щеку. Положил себе на мерно вздымающуюся грудь и прикрыл глаза. Она тут же начала анализировать: дыхание спокойное, незатруднённое, одышки не присутствовало, сердце билось не шибко, в отличие от её. Перебрала все варианты: от патологий позвоночника, ведь у него как раз были проблемы со спиной, до заболеваний лёгких и желудочно-кишечного тракта. Но он раскрыл ответ быстрее, чем она догадалась: — Так болит, ведь ты всё-таки выбрала сэммина, а не меня.       Хана прикрыла глаза, шумно втянула носом воздух, чтобы не ударить его по — у неё сомнений не осталось — пустой голове, и высвободила руку, чтобы беспрепятственно уйти. Сатору снова позволил ей сделать один шаг, но не позволил сделать второй, двинувшись за ней следом и перехватив её поперёк живота, чтобы прижать к себе. Резко приблизился к ней, чтобы поцеловать, но она ловко увернулась, предусмотрительно положила руку ему на шею и слегка сжала, пытаясь удержать на расстоянии и немного подразнить — он ведь и сам несколько дней назад разрешил ей попрактиковать эротическую асфиксию на нём.       — У меня помада, — только и сказала она, не соврав. — Легко смазывается, а я так долго пыталась ровно нанести её.       — Да-да, конечно, я так и поверил в этот бред, — насмешливо протянул он, закатив глаза. — У тебя все помады такие, что их металлической губкой не стереть.       Хана ухмыльнулась и, чтобы не спорить с ним, взяла его свободную руку и оставила едва ощущаемый поцелуй на запястье. На светлой коже остался бордовый отпечаток губ, и он громко сглотнул.       — Так что сегодня без поцелуев.       Это прозвучало для него как приговор, который приравнивался к смертному. С губ тут же слетел громкий вздох, а после послышалось возмущённое:       — Но я хочу целоваться!       Некоторые заинтересованно обернулись, услышав о его желании через громкую музыку, и просканировали взглядом Хану. Теперь уже никого не удивляло, что он говорил об этом только тогда, когда она была рядом с ним: свыклись с мыслью о том, что внимание наипрекраснейшего было приковано лишь к одной. Временно это или нет — никто не знал, даже они сами.       — И я буду целоваться, — твердо сказал он. — Как тебе вон та милашка?       Его палец неприлично указал на брюнетку, которую с чистой совестью можно было назвать хорошенькой. На вид скромная, слегка зажатая, из-за чего можно было сделать вывод, что она явно не являлась завсегдатаем здесь, но при этом лёгкая в общении, если судить по тому, как её подружки заглядывали ей в рот, когда она его только приоткрывала. Действительно, хорошенькая. Действительно, милашка.       Она почти что не приревновала. Что-то неприятного укололо, но не более того, потому что между ними — договорённость, где чётко обозначено: никакой ревности. Потому что она понимала, что это была провокация.       Его взгляд в любом случае упадёт на неё. Его выбор всё равно остановится на ней, сколько бы вариантов перед ним не было.       Сатору любил добиваться своего безобидными манипуляциями, нередко игрался и доводил до точки кипения своими выходками. Но и Хана иногда могла раздразнить так, что ему только и оставалось либо сжимать кулаки и стискивать зубы от бессильной ярости или желания, либо терпеть и потом, когда они останутся наедине и в укромном месте, реализовать все свои задумки, которые появились в его голове, либо сразу перейти к последнему, если сил и контроля не оставалось вообще.       Вновь повернувшись к нему, Хана невесомо прошлась костяшками пальцев по его скуле, медленно скользнула рукой ему на затылок, и он, не дожидаясь, пока она надавит ею, послушно склонился, подставляя своё ухо под тёплое дыхание.       — Ты можешь целоваться с кем угодно, Сатору, — томно начала она, чувствуя, как его пальцы сильнее вжались в талию. Выждала несколько секунд и добавила: — Но только не в моём присутствии.       На мгновение Хана испугалась, что после этого ему или сорвёт крышу и им придётся в срочном порядке ликвидироваться в ванную, или он наплюёт на все просьбы и точно поцелует, испортив макияж губ, над которым она так долго старалась. Но ожидания были переплюнуты, когда он с огромной непринужденностью спросил:       — Не хочешь куда-нибудь уйти?       Это прозвучало так грубо, что брови невольно взлетели вверх от удивления, а внутри поселилась обида, которую она скрыла за смешком.       — Хочу.       Ответила и не соврала. Ей действительно хотелось уйти к Сёко и Сугуру, потому что в их уютном уголке было относительно тихо и спокойно: ни громкой музыки, от которой стучало в ушах, висках и груди, ни назойливых парней, которые предлагали выпить и уединиться в какой-нибудь комнате, ни страдающих от любовных терзаний девушек. Из беспокойного там могла быть только Сёко со своими попытками донести до неё, что её привилегии с Сатору доведут их либо до болезненного разрыва, либо до отношений. И то, и другое Хану не устраивало, но ещё больше её не устраивали эти разговоры, которые вызывали приступ паники.       Но там был Нанами, которого притащили сюда под игривыми угрозами сжечь его книги; был Юи и Сугуру, которые играли в бильярд. Не было только Мэй Мэй, потому она настолько вымоталась за последние недели, что перед последней игрой едва не упала в обморок. Это было огромной потерей для Ханы: если бы она была рядом, то уйти от назойливого лучшего друга было бы гораздо проще. Она бы даже попробовала реализовать ту самую долю правду в их шутках про лесбийский секс. Просто чтобы попробовать. Просто чтобы отвлечься.       Уйти всё-таки следовало. Так было бы спокойнее, правильнее. Ведь смотреть на то, как Сатору всё-таки переключает внимание на кого-то другого, вопреки ожиданиям, как целует не её и наверх поднимается не с ней, не хотелось: это было бы больно — до дрожи в подбородке и поджатых губ.       Хана пожелала ему приятного отдыха — вполне себе искренне — и напоследок улыбнулась, намереваясь уйти к ребятам. И не смогла этого сделать — Сатору как держал за талию одной рукой, так и продолжил это делать, но уже с чуть большим усилием.       — Отпустишь? — спросила она, не понимая, чего он на самом деле хотел.       — Я тебя не держу, — ответил он, пожав плечами.       И вопреки своим словам, прижал фигуру к себе вплотную, ощутимо вжимаясь пальцами в плотную ткань водолазки, словно пытался выжечь её, чтобы добраться до кожи. Эти игры подстёгивали, но вместе с этим напрягали, потому что уже и она начала сомневаться в том, чего действительно хотела: уйти или всё-таки остаться. Быстро взвесила два решения и решила, что лучше выбрать первое, пока всё это не обернулось против неё.       Хана с удивительной смесью мягкости и силы попыталась убрать ладонь со своей талии, но добилась лишь того, что Сатору вцепился в неё уже двумя руками — намертво, не желая разъединяться. Провёл носом по виску, по нежной коже скулы, спустился ниже и тут же прильнул губами к крохотному расстоянию между воротником водолазки и линией челюсти. Она почувствовала, как он скользнул рукой на заднюю часть шеи, прижимая за неё к себе поближе.       — С тобой точно всё в порядке? Ты в последнее время какой-то странный, — заметила она и не смогла скрыть в голосе искреннего беспокойства.       Когда Сатору промолчал, оно стало осязаемым, натянутым до предела — настолько, что казалось будто бы воздух между ними слабо потрескивал. Ей не нравилось то, что он не проникся к ней доверием, раз ему было сложно ответить на вопрос. Но ещё больше ей не нравилось то, что внутри него происходило что-то такое, из-за чего его маска самого сильного и беззаботного человека, наверное, во всём Токио уже не просто трещала по швам, а разрушалась на мелкие частички.       Сатору вдруг обнял ещё крепче и спрятал лицо у неё в шее, громко вздыхая.       — Устал?       — Наоборот, полон сил после того, как проспал двенадцать часов. Мне до твоего результата всего три часа не хватило, до сих пор обидно. — Хана усмехнулась, зарылась пальцами в его волосы, не боясь испортить его причёску, потому что на голове у него всегда была катастрофа (в ней — тоже). — Но если бы ты подарила мне несколько поцелуев, то я был бы самым счастливым человеком на планете.       — Не-а, Сатору, не выйдет. У меня есть планы на этот вечер, которые содержат в себе пунктик «не испортить макияж губ до определённого момента».       — И какие же? — приглушённо спросил он.       Разумеется, раскрывать свои фантазии про то, как эти губы, накрашенные тёмно-бордовой помадой, будут отлично смотреться вокруг его члена, она не стала и обошлась расплывчатыми фразами, которые ничего не дали. Сатору, конечно же, такие ответы не понравились, но и возмущаться не стал, предпочитая отмолчаться и выждать наилучший момент для расспроса подробностей.       Разумеется, он ещё не знал о её решении, что узнать ему об этом придётся сразу на практике, без лишних слов.       Заиграла песня Shouse — Love Tonight, и Хана вздрогнула от визгов ликующей толпы в гостиной; повернулась к Сатору спиной — он, к счастью, позволил, но из рук так и не выпустил, — чтобы без труда понаблюдать за тем, как многие вскочили на ноги и начали танцевать. Переполненные жизненной силой, счастливые, влюблённые. Смотреть на них было так же приятно, как и многим пожилым людям на молодых людей, которые тут же начали вспоминать о своих золотых годах.       Она склонила голову вбок и улыбнулась, бегая взглядом от одной танцующей парочки к другой. Сатору позади неё и сам начал раскачиваться вместе с ней из стороны в сторону, а ближе к припеву и вовсе стал громко подпевать, а остальные — подхватывать его.       Всё вокруг было будто бы одной живой фотографией, снятой на древний плёночный фотоаппарат. Тёплое освещение, а в некоторых местах — полумрак, дымка, расползшаяся по всей комнате, девушки и парни — такие разные, но все отчего-то донельзя радостные. Хана с восхищением смотрела на царившую вокруг атмосферу и думала лишь о правильности своего решения пойти сюда несмотря на то, что сначала хотелось провести хотя бы один день в тишине и спокойствии, без людей и суеты.       А ведь она многое могла потерять, если бы отказалась.       Телефон завибрировал, уведомляя о пришедшем сообщении, в котором были поздравления от Акайо. Сердце тут же застучало в несколько раз быстрее, а внутри засела тревога, которая, вопреки своей природной сущности, предвещала что-то хорошее. На сайт университета она зашла за десятки секунд, в свой личный кабинет и вкладку «Научно-исследовательские работы» — и того быстрее. А вот файл открывался мучительно долго, из-за чего хотелось швырнуть телефон куда-нибудь в стену, чтобы он начал чуть шустрее соображать.       — У тебя всё хорошо? — поинтересовался Сатору, склонившись к её лицу. — Ты резко стала нервной.       — Да, — ответила она, не особо раздумывая над тем, что говорила. — Подожди минуту.       От напряжения Хана едва не прикусила губу, но вовремя опомнилась и начала сжимать зубы, чтобы хотя бы немного прийти в себя. И только немного успокоилась, как белый экран, на котором была изображена таблица с четырнадцатью столбцами, ослепила. Фамилию Сёко она увидела почти что сразу; свою — почти в самом конце списка. Дрожащими пальцами зажала кнопку увеличения громкости и выключения, чтобы сделать скриншот, и незамедлительно отправила результат подруге.       — Я уже начинаю волноваться. Объяснишь?       — Помнишь, мы мечтали написать статью у двух ведущих преподавателей в нашем университете, если вообще не во всей стране?       — Конечно помню. Мне тогда казалось, что ты выгоришь ко всем дьяволам и точно покинешь нас. Так утомляться только ради того, чтобы произвести на кого-то впечатление… С ума сойти можно.       — Да-да-да, именно так. Так вот, мои «утомления» принесли результаты, поэтому мы всё-таки оказались в заветных списках. — Она громко вздохнула и прошептала: — Поверить не могу.       Сатору прижался щекой к её, осторожно потёрся, ласкаясь, а потом с томлением и каким-то вожделением сказал:       — Моя умница.       Два слова — а у неё весь мир несколько раз перевернулся от переизбытка чувств. Да таких, что на мгновение показалось, что сорвётся и точно поцелует так глубоко и сладострастно, наплевав и на помаду, и на то, что о них могли подумать другие, и на то, к каким последствиям это могло привести. О последнем вообще беспокоиться не стоило.       Но от прыжка в настоящую бездну удержала Сёко, которая семенила к ним, неотрывно глядя на неё. Она, такая крохотная и слабая, вырвала её из рук Сатору и заключила в такие крепкие объятия, что Хане на мгновение показалось: смерть наступит через несколько минут от компрессионной асфиксии.       — Когда на тебе не останется ни грамма макияжа, я тебя расцелую, Ота. Честное слово, расцелую всю вдоль и поперёк за то, что ты сделала, — пообещала Сёко.       — Эй, сначала я! — подал голос Сатору.       — Но со следующей недели я, как и обещала, буду молиться на тебя каждое воскресное утро. Поставлю вокруг твоей кровати свечи из Daiso, как ты и просила, и буду сидеть перед тобой на коленях по полчаса.       — Только я могу сидеть по полчаса перед ней на коленях! — снова послышалось позади Ханы, и она со всей силы ударила его по бедру, плотно обтянутому тканью тёмных джинсов. Шлепок был звонким, а удар — наверняка жгучим, раз он громко прошипел и тут же начал тереть пострадавшее место. Обиженно прошептал: — Ну-ну, сочтёмся ещё.       — Первое время я даже буду готовить тебе завтраки, чтобы ты смогла поспать подольше после бессонных ночей, — не обращая внимания на реплики Сатору, обещала Сёко. — Закажу завтра несколько коробок пиццы и возьму нам хорошего вина, чтобы отметить это событие.       — О, кажется, я знаю, чем завтра займусь, — не унимался Сатору.       — Тебе нельзя появляться в общежитии, — напомнила Хана, пока подруга продолжала строить грандиозные планы на последний выходной. — А даже если ты и придёшь, то мы всё равно тебя не пустим: ты же всё съешь и нам ничего не оставишь.       Он фыркнул, но убеждать в обратном не стал.       — Это такая прекрасная возможность поработать с настоящими профессионалами и получить шанс попрактиковаться в лучших лабораториях страны, — мечтательно говорила Сёко, всё крепче и крепче сжимая Хану в своих объятиях. — Обожаю тебя!       — И я тебя, — честно ответила она и не почувствовала ни капли тревоги за то, что так открыто призналась в этом.       Сатору позади снова возмутился, считая, что его обделили вниманием. Их реакция не заставила долго ждать — обе одновременно прикрикнули на него, чтобы успокоился, но он только сильнее начал ворчать. Раздосадованная — из-за окончательно испорченного милого момента — Сёко начала отвечать на его возмущения своими, упирая руки в бока и задирая голову, чтобы задавить если не аргументами, то хотя бы взглядом. И это выглядело крайне забавно, особенно учитывая тот факт, что он возвышался над ней на добрые двадцать пять сантиметров.       Хана наблюдала за их безобидной перепалкой с улыбкой на губах. С улыбкой, которая тут же исчезла, когда телефон снова завибрировал. Уже одно только название контакта, от которого пришло сообщение, заставило её встревожиться. Но когда она увидела содержание, то у неё будто бы отняли способность чувствовать что-то ещё, кроме ступора, возникшего из-за сильного шока.       Мама: «Добрый вечер. По счастливой случайности сегодня мне удалось встретиться с Кэйташи. Он остался на несколько дней в Токио после игры, чтобы повидаться с родителями, которые, кстати говоря, часто спрашивают о тебе. Я в ужасе из-за того, в каком виде он предстал передо мной. Но в ещё большем ужасе я осталась из-за того, что твой нынешний молодой человек, с которым я почему-то ещё не знакома, приложил к этому руку. Он уголовник? Или планирует им стать? За что же Кэйташи, который и мухи не обидит, получил к себе такое отвратительное отношение? Почему ты не познакомила меня со своим парнем, у которого явно сбиты морально-нравственные ориентиры? Я планирую получить ответы на эти вопросы ровно через две недели, когда вернусь из командировки, при личной встрече».       Она, как человек, который ругался только тогда, когда находился либо в бешенстве, либо под влиянием сильного страха, граничащим с настоящей истерикой, сейчас мысленно материлась так, что те самые уголовники, про которых говорилось в сообщении, открестились бы от неё и сказали, что это перебор. Слова «пиздец» и «блять» чередовались между собой, не оставляя места для других, нормальных.       Ей даже нечего было ответить на это сообщение. Мать сама начала этот разговор, продолжила свои размышления, приходя к собственным выводам, что были однобоки, и сама же его закончила, поставив точку. Как и всегда, самостоятельная, не терпящая никаких пререкательств. Оставалось только послушно согласиться и начать молиться, чтобы за эти две недели она успокоилась.       — Перестань прибирать её к своим рукам и не выпускать из них! — послышалось сбоку от неё. — Ты начинаешь походить на какого-то жуткого собственника!       — Ничего не знаю!       — Влюблённый идиот…       — Не завидуй и не ревнуй!       — Себе почаще это говори!       Для Ханы их спор стал не более, чем фоновый шум, как и все остальные звуки. В ушах слышалась пульсация крови и стук сердца, что не казался таким отчётливым, как при сильном страхе, — начало понемногу отпускать. Она прервала их горячий диалог, сказав, что отлучится в туалет.       — Я с тобой, — тут же отозвался Сатору. Первое, что Хана почувствовала, — удивление, которое отобразилось и на лице Сёко. Второе — раздражение. — Что? В какой-то комнате на втором этаже хотели покурить травку, поэтому я тебя туда одну не пущу.       Подруга насмешливо приподняла бровь, явно желая кинуть ему вслед, что у него просто встал, поэтому им следовало уединиться, но сдержалась, когда Хана взглядом показала, что этого говорить не стоило. Тогда она просто подмигнула ей и послала воздушный поцелуй перед тем, как вернуться к остальным.       — Кто написал? — спросил Сатору, когда они поднимались по лестнице, крепко держась за руки.       — Мать, — вздохнув, ответила она.       — Судя по твоему изменившемуся настроению и тяжёлому вздоху, содержание тебя не порадовало.       — Какой ты проницательный, — язвительно заметила Хана. — Встретилась с этим ёбаным Кэйташи, поговорила с ним и теперь требует у меня объяснений. Хочет встретиться через две недели.       Сатору присвистнул, кинув на неё быстрый взгляд, и спросил:       — Мне с ней поговорить, чтобы всё объяснить?       — Нет, спасибо. Один раз ты уже попытался восстановить справедливость. Второго я не допущу, — с тенью обиды и злости за тот поступок ответила она. — И делаю я это исключительно для твоей безопасности, потому что она тебя сожрёт и даже не подавится.       — Ого. Всё настолько плохо?       Ей хотелось ответить, что всё архи-ужасно; что она будет отходить после этой встречи несколько недель, впав в настоящую апатию сразу после того, как её смешают с грязью. Но вместо этого она отмахнулась, небрежно бросив:       — Не думай об этом. Теперь это моя ответственность, а не твоя.       Сатору такой ответ не понравился, но, к её удивлению, он только пожал плечами и хмыкнул. Не стал спорить, ругаться, пытаться что-то доказать ей: то ли доверился, то ли опять начал задумывать что-то такое, после чего отношения с матерью скатятся до самого дна.       В коридоре, потонувшем в полумраке и дыме, было слишком много людей. Почти каждый начал звать Сатору, чтобы поздравить с победой и просто поболтать. Некоторым он отвечал, некоторых — игнорировал. Провёл её почти до самой двери, попросил позвать, если у неё возникнут какие-то сложности (какие — не уточнил), из-за чего она всё-таки рассмеялась и ударила его ладонью по животу.       Первое, что Хана почувствовала, когда толкнула дверь, — неприятный запах, напоминающий смесь сухой травы и орехов, которые начали гнить. Второе — будто бы душащий воздух. Третьей — ещё более плотный, чем в коридоре, дым, от которого у неё заслезились глаза. Едва сдержав кашель, она помахала рукой перед своим носом и прищурилась, пытаясь разобрать хоть что-нибудь. Без труда различила три крупные фигуры, которые сидели в ванной, свесив ноги. Ещё две — у самого бортика.       — Закрой дверь. Быстро, — сказал один из них, пряча за согнутыми в коленях ногах бонг.       — Да без проблем, но только тогда, когда вы отсюда свалите. Мне нужно в туалет.       — Мы постараемся не смотреть, — ответил другой, усмехнувшись.       Хана от такой наглости нахмурилась и прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Прошлась взглядом по каждому, остановилась на том, кого она уже сегодня видела, когда относила вещи в одну из комнат. Кажется, это был знакомый Сатору. Он её тоже узнал, поэтому тут же весь вскинулся.       — Так, уходим, — сказал он, поднимаясь на ноги.       — С какой это стати?       — Это девочка Сатору, Сора.       Она приподняла брови, но возражать не стала: всё равно было бессмысленно доказывать обратное. Поёжилась от того, как все взгляды тут же приковались к ней — не оценивающие, к каким уже привыкла и какие её бесили, а скорее удивлённые.       — Подожди, что?..       — У него есть девушка? Да ещё и такая красивая?       — Вечно этому засранцу везёт…       Вопросы накладывались один на другой, пока они пытались вылезти из ванной, чтобы освободить комнату. И в этот момент Хана поняла, что в таких слухах всё-таки была и какая-то польза: вон как сразу засуетились.       — В чём дело? — послышалось позади, а уже через секунду она спиной почувствовала, как Сатору прижался к ней, расположив руку чуть выше её головы. — Ну ты нашёл место, Шин. Не мог долбить где-нибудь в другом месте?       — Я бы завалился в свою комнату, но не хотел, чтобы ваши шмотки пропахли дурью, — ответил он, разводя руки в стороны. — Давайте-давайте, не будем заставлять даму ждать.       — Всё в порядке? Не обидели? — спросил он, склонившись к её уху. Хана мотнула головой, немо отвечая, что не обидели. — Хорошо. Я буду рядом… моя девочка.       Хана скривила губы, чтобы сдержать улыбку, попыталась не выдать своего удовольствия от того, как это новое прозвище звучало в его исполнении, и от осторожных поглаживаний по талии. Предпочла проследить за тем, как ребята один за другим покидали ванную, попутно извиняясь. Старалась игнорировать их заинтересованные взгляды и тихо засмеялась, когда последний из них обозвал Сатору «удачливым засранцем».       А потом она всё-таки осталась одна, среди плотного дыма, от которого щекотало в горле. Прикосновение холодной — от ледяной воды, омывшей руки, — ладони ко лбу немного привело в чувства.       Хана смотрела на бонг, на маленький пакетик, прижатый к сливу специальной заглушкой, на зажигалку, валяющуюся в мыльнице с каким-то ужасом. Этот неприятный запах въелся в её кожу, отравляя. И только химозный, яркий, навязчивый аромат лаванды, исходящий из открытой пачки влажных салфеток, хоть как-то перебивал их. Поморщилась, выбрасывая одну в урну, и быстро прошла к выходу, чтобы как можно скорее выйти из этой курилки.       Из одной вышла сразу в другую, в которой пахло слишком сладко, приторно. Что из этого было хуже — не знала и даже не успела понять, потому что Сатору отнял право выбора, почти сразу же заталкивая её обратно, напирая всем телом. Щёлкнул замок. Послышался один возмущённый голос.       — О, нет-нет-нет-нет-нет! Сатору, освободи нам ванную! — взмолился Шин.       Сатору его не слышал. Продолжал напирать, пока она не упёрлась задом в стиральную машинку, опалял дыханием её висок, из всех сил стараясь не сорваться и не прильнуть к губам, размызывая помаду по всей нижней части лица.       — Да ладно тебе, пусть резвятся. Двадцать минут мы подождём.       — Какие «двадцать минут»? Они там минимум на полтора часа!       — Что-то он многовато взял, — прошептала Хана, усмехнувшись. Откинула голову назад, чувствуя, как Сатору отодвинул край высокого воротника и тут же прижался горячими губами к оголённому участку кожи.       — Мне кажется, наоборот, маловато.       — Сомневаюсь, — честно ответила она и едва подавила вскрик, когда он неожиданно прикусил кожу.       — Не стоит.       Что именно — не дразнить или не говорить заранее — Хана не поняла, но предусмотрительно прикусила язык, чтобы не навлечь на себя беду, после которой наверняка будет сложно передвигаться.       — Сатору, я готов отдать вам свою комнату хоть на всю ночь, просто открой дверь и впусти нас! — прокричал Шин, идя на крайние меры. Это возымело свой эффект: Сатору нехотя оторвался и вопросительно посмотрел на неё. Она согласно кивнула, решив, что лучше заняться сексом на комфортной полутораспальной кровати, чем в прокуренной и тесной ванной. — У нас там буквально всё, Годжо. Ну же!       — Ладно, сейчас.       Стало неприятно холодно, когда он отстранился. И ужасно жарко, когда он одним ловким движением закинул её себе на плечо. Хана взвизгнула, вцепилась в его талию двумя руками и мысленно облизнулась, когда перед глазами предстал аппетитный зад.       — Достань мой телефон из заднего кармана, — попросил он.       Она послушно выполнила его просьбу и через минуту услышала щелчок затвора. Цокнула языком, попыталась приподняться, поворачиваясь в сторону зеркала, и тут же услышала второй.       — Люблю твой вкус в одежде, — неожиданно сказал он, пряча телефон обратно в задний карман. — И очень рад, что ты отдаёшь предпочтение юбкам-шортам, а то бы сейчас ой как неловко вышло.       — Да что ты там не видел?       — Я — всё, а вот другие — ничего. И мне бы хотелось, чтобы так и продолжалось.       Хана понимала, что сейчас ходила по действительно тонкому льду, который от малейшего давления мог лопнуть и затянуть обоих в тёмную пучину. Но ей всё равно хотелось подразнить его, довести до белого каления, чтобы потом, через несколько десятков минут, срывать голос от его неудержимости.       — Много хочешь.       Не было предупредительного шлепка, словесного предостережения или чего-то в подобном духе. Он только тихо усмехнулся и развернулся в сторону выхода. Хана решила пойти на отчаянные меры и сделала то, о чём так долго мечтала — с размаху ударила его по крепкому заду и едва ли не мурлыкнула от удовольствия. Он, казалось, тоже.       Щёлкнул замок — и Хана поморщилась и от запахов, и от резкого гула и шума музыки, и от присвистываний и громких переговоров, которые напрямую касались их. Сатору ничего не смущало; он протянул раскрытую ладонь в сторону Шина, чтобы словить ключи от комнаты, и сдержанно поблагодарил, тут же направляясь в конец коридора.       — Может тебе помочь? — спросил, как Хана запомнила, Сора.       — Нет, спасибо. Он и сам прекрасно справляется.       Почувствовалось нежное проглаживание по задней части бедра; послышался громкий хохот и такое пронзительное, вызывающее сотню мурашек:       — Моя девочка.       От нового прозвища, которое уже закрепилось за ней, становилось не по себе. Но не от ужаса, вызванного таким собственничеством, а от приятных чувств, начинающихся в груди и заканчивающихся в низу живота. Сатору говорил это без жадности и желания показать всем, кому она принадлежала, а с тихим трепетом и удовольствием. Так, что это звучала как особенность, которую поняли бы только они вдвоём. Как локальная шутка — только вместо смеха присутствовало томление и взгляды, пропитанные возбуждением.       Сатору поставил её на ноги только тогда, когда вошёл в комнату. И пока он возился с замком, чтобы запереть дверь обратно, Хана быстро включила настольную лампу у кровати и бросила телефон на тумбочку. Поджала губы и быстро стащила с себя водолазку, чувствуя, что у него терпения на то, чтобы сделать всё аккуратно, не хватило бы. И, подтверждая её догадки, он шумно выдохнул, когда увидел обнажённую спину, и в несколько быстрых движений оказался рядом, тут же вжимаясь в неё всем телом. Ладони легли ей на рёбра, под самую грудь, а сам он слегка подался вперёд, чтобы посмотреть на комплект чёрного белья.       — Ого, — протянул он, когда увидел, что вместо ткани была лишь тонкая сетка, которая ничего не скрывала.       — Ого, — повторила она, поворачиваясь к нему.       И тут же отшатнулась назад, пугаясь его взгляда, пропитанного жадностью. Сатору смотрел на неё широко распахнув глаза, с каким-то лихорадочным блеском в них; вжимал пальцы в кожу до лёгкой боли, сдавливал рёбра и иногда спускался к талии. Потянулся к её губам, но она вовремя увернулась и не смогла сдержать улыбки, когда услышала шумный выдох, наполненный раздражением. Едва ощущаемое прикосновение к его груди не помогло, а только сильнее раззадорило.       Сатору сдерживал себя из последних сил. Это было видно по напряжённым лицевым мышцам и сведённым к переносице бровям; слышно по тяжёлому дыханию. Подобное не могло не возбуждать и не вызывать огромное волнение, потому что Хана не знала, на что он был способен в таком подвешенном состоянии. И посмотреть на него с такой стороны хотелось и не хотелось одновременно. Игривая сторона, которая хотела раздразнить его до такой степени, чтобы он сорвался и вжал её лицом в подушку, вколачиваясь сзади, твердила, что это неплохая идея. Рациональная буквально кричала о том, что играться с ним, когда он на грани, было очень опасной затеей.       Рисковать не стала. Пальцы, которые совсем не слушались, принялись суетливо расстёгивать пуговицы на его рубашке, пока он пристально наблюдал за ней, не предпринимая каких-либо попыток снять с себя или с неё другую одежду: то ли наказывал, то ли просто не хотел мешать. Со стороны это наверняка выглядело сухо: не было ни поцелуев, ни жарких прикосновений, ни шумных вздохов. Из чувственного произошло только то, что Сатору сел на кровать, утягивая её за собой, и начал осторожно — после сотни предупреждений — стягивать с неё колготки. Действовал он филигранно и с особой нежностью. Как настоящий профессионал.       Хана справедливо решила, что за такую выдержку ему полагалась достойная награда. Когда он отвернулся, чтобы отложить тонкий капрон на край кровати, она ловко скинула с его бёдер ноги, едва не задев свои ботинки носками. Когда повернулся обратно — уже сидела на коленях между его широкого разведённых ног.       — У тебя разве не было какого-то там плана? — с долей обиды спросил Сатору, а сам уже завёл руки ей за голову, чтобы собрать волосы в неаккуратный хвост. — Что-то про «не испортить макияж губ до определённого момента».       — Это и есть тот самый момент, — ответила она, улыбнувшись. — Сейчас поймёшь.       Он хотел сказать что-то ещё — наверняка язвительное, — но все невысказанные слова потонули в сдавленном вздохе, когда губы накрыли головку, а через пару секунд голова двинулась ниже, примерно до середины длины. Обхватила ладонью основание, задвигала ею в такт движениям головы. Шумный выдох — знак, что она шла в верном направлении. Но удостовериться всё-таки стоило.       И увиденное было лучшим моментом за последние пару недель. Приоткрытые губы, сильный, едва ли не ослепляющий блеск в глазах, томный взгляд, направленный на неё, — всё говорило о том, что ему нравится.       — Признаю, такая картина стоила ожиданий и моих нервных клеток. Потрясающий контраст и акценты, — почти что шёпотом сказал он.       Этого ей было недостаточно. Хана знала, каким он мог быть на пике удовольствия, и хотелось, ужасно хотелось увидеть это, вспомнив все предыдущие разы и тут же переплюнув их.       Задвигала головой чаще, чувствуя слабое давление на затылке — помнил, что ей не нравилась грубость, — сжала ладонь чуть сильнее, услышала его довольный смешок. Подняла взгляд, чтобы убедиться в том, что он всё ещё смотрел на неё, и, не отрывая его, демонстративно провела языком по стволу. Не без удовольствия заметила, как его глаза будто бы потемнели на несколько тонов, а язык быстро пробежался по пересохшим губам. Кулак с волосами ощутимо сжался. Глубоко выдохнула и вдохнула перед тем, как полностью отдаться процессу.       Рисковать и дальше, дразня его, было нельзя. Эту грань, когда Сатору мог встать на ноги, намотать волосы на кулак, несмотря на все протесты, и начать самому толкаться навстречу, Хана видела отчётливо и переступать через неё не собиралась. В другой раз — возможно.        Прикрыла глаза, начала сосать быстрее, втягивая щёки и надавливая языком на уздечку, когда поднималась к головке. С каждым толчком опускалась всё ниже, не сталкиваясь с рвотным рефлексом, почти соприкасалась носом к лобку, а лбом — к напряжённым мышцам живота. Сатору опомнился быстро — тут же откинулся на руку позади себя, чтобы дать чуть больше пространства.       Хана спустилась рукой к яичкам, но не стала массировать их — только слегка сжала. И услышала, как сверху раздалось сдавленное шипение и один громкий прерывистый стон; ускорилась, пытаясь выбить из него ещё несколько, но он, такой громкий и не любящий сдерживаться, молчал. Словно наказывал за то, что она невольно издевалась над ним. Замедлилась, всё-таки выбивая из него вздох, но на этот раз от недовольства. Он дёрнул бёдрами навстречу и тут же был осаждён звонким шлепком по бедру.       Сатору, казалось, пробормотал что-то про то, что силы у неё хоть отбавляй. Остальной бред потонул в долгожданном стоне наслаждения, когда Хана заглотила целиком. И если бы не член во рту и страх задеть кожицу зубами, то она бы точно победно улыбнулась.       — Моя умница, — прошептал он на тихом выдохе.       Это «моя», которое слетело с его губ уже несколько раз за последние полчаса, должно было насторожить, спугнуть, да что угодно, но никак не поселить в груди какое-то правильное чувство удовлетворения. В голове уловила желание ответить: «Да, твоя», а потом мысленно дала себе оплеуху и продолжила доставлять ему удовольствие, надеясь, что он не собьёт её с ритма ещё какими-нибудь фразочками.       Челюсть постепенно начала уставать. Хана позволила себе короткую передышку, сменив движения ртом — ладонью, которая скользила по влажному от слюны члену без всякого труда. Сжимала её так, как сжимался его кулак, в котором он продолжал держать волосы, поглаживала другой рукой отведённое в сторону бедро, пересиливала себя, чтобы не поднять случайно взгляд. Боялась, что если сделает это, столкнётся с его мутноватыми глазами, то точно пропадёт.       Мышцы его живота напряглись ещё сильнее, а грудь начала подниматься и опускаться быстрее, тяжелее. Рука потянула её обратно — и она догадалась, что Сатору был близок. Втянула носом воздух, снова принялась сосать, вслушиваясь в его стоны, которые с каждым мгновением становились всё громче и громче. Член во рту запульсировал, бедро под рукой напряглось, позволяя прочувствовать ей каждую развитую, благодаря упорным тренировкам, мышцу. Хана накрыла ярко накрашенными губами только головку, поигралась языком с уздечкой, едва надавливая на неё. Комнату заполнил особенно громкий стон, наполненный удовлетворением и истинным наслаждением. Она вздрогнула, когда на языке оказалась тёплая жидкость. Прикрыв глаза, отстранилась и проглотила, чувствуя удивительную смесь горечи с нотками сладости. С излишним употреблением сладкого ему действительно следовало заканчивать.       Прижавшись головой к ноге и обвив её двумя руками, Хана наблюдала за ним из-под полуприкрытых глаз: за тем, как он пытался восстановить дыхание, запрокинув голову, как дёргался его кадык, когда громко сглатывал, как сжимал ладонью покрывало, как очерченные мышцы на животе постепенно теряли свои чёткие границы.       Сатору медленно наклонил голову вперёд, переместил взгляд, полный какого-то безумного вожделения, на неё, мягко обхватил её щеку ладонью, приласкал.       — Поздравляю, ты первая девушка, которая довела меня до двух оргазмов одновременно, — сказал он в шутку, но в нём не было ни капли веселья — лишь желание, которое с каждой минутой только росло. — До физического и эстетического.       — В этом и заключался весь мой таинственный план, — сказала Хана, поднимаясь на ноги. Колени обожгло неприятной болью, когда они распрямились, но виду она не подала, боясь, что собьёт ему такой мелочью весь настрой. — Который ты несколько раз чуть не разрушил. Негодник.       — Я очень сожалею, — слишком наигранно ответил он. — Могу я загладить свою вину? Или… зализать?       — Фу, — скривилась она. — Не перебарщивай.       Сатору тихо засмеялся ей в живот, обхватил рукой её бедро, пока вторая скользила по такой же сетке, что и на лифчике, трусов. Средний палец будто бы на пробу прошёлся по клитору и дальше, ко входу, а её уже передёрнуло так, словно ударило слабым разрядом тока. Он довольно усмехнулся, оставил влажный след чуть выше тазобедренной косточки, надавил пальцем сильнее, с каким-то извращённым удовольствием наблюдая за тем, как живот под губами втянулся.       — Кстати, забыла сказать: теперь мы можем целоваться. — Сатору замер в миллиметре от кожи, поднял взгляд, видимо, чтобы убедиться в том, что не ослышался. — Жаль, конечно, смазывать её. Впервые так ровно и красиво накрасила…       — Да плева-а-ать, — протянул он громко.       Хана взвизгнула, когда оказалась на постели, едва не засмеялась, смотря на то, как быстро Сатору раздвигал её ноги и полз к ней, не сдержала стон, когда он опустился на неё всем телом, вдавливая в матрас. Несколько секунд смотрели друг другу в глаза, словно пытались найти в них ответы на свои неозвученные вопросы, пока он не сорвался первым и не прильнул к губам.       Они столько раз целовались, но почему-то именно в тот момент Хану захлестнуло огромное количество чувств, сдерживать которые было сложно. Она выражала их так, как он любил, — через прикосновения и звуки. Гладила по затылку, лицу, шее, плечам, сладко мычала ему в губы, зная, что каждый звук, исходящий от неё, заводил его не меньше, чем фантазии, обнажённое тело или активные действия с её стороны.       С каждым мгновением Сатору становился всё более жадным, ненасытным. Уже не посасывал, а кусал губы, с силой сминал их, отыгрываясь за все часы воздержания, оттягивал и тут же льнул к ним обратно. Сжимал бедро до лёгкой боли, приносящей удовольствие, продолжал целовать — глубоко, влажно и до невозможности жарко. Моментами переставал видеть границы — и Хана тут же возвращала его в реальность несильными укусами или красными полосами от ногтей на плечах.       За то немногое — для неё — время они более-менее научились понимать, чувствовать друг друга. Хана знала, когда ей следовало остановиться, оставить его или, наоборот, надавить; Сатору же не умел ничего из этого, кроме последнего, зато имел потрясающую способность прикасаться к её эмоциям и страхам, к чувствам и иногда даже мыслям, вытаскивать их наружу, играться с ними и довольствоваться проделанной работой.       Для Ханы в тот момент самый главный страх заключался в том, что он сорвётся и оставит множество следов на теле, как всегда любил это делать, когда доводил её до исступления, из-за которого она теряла бдительность. И Сатору это почувствовал, но решил действовать не так, как привык. Он никогда не отличался терпением, однако в такой ситуации его будто бы вообще не существовало, поэтому губы спустились к шее ещё до того, как она бы прочувствовала один-два оргазма и потеряла контроль в попытках получить ещё.       Хана запротестовала — вяло, неохотно — положила руки ему на плечи, чтобы попытаться оттолкнуть, но через секунду сжала их и выгнулась навстречу с непозволительно тихим стоном, когда почувствовала влажный язык под самой челюстью. Губы втянули кожу, чтобы оставить яркую отметку. Прямо в том месте, до которого не доходил воротник. Повторил то же самое, но уже с другой стороны, игнорируя её пыхтение.       — Какой же ты за…       Безобидное оскорбление потонуло в его губах, которыми Сатору заткнул её, снова целуя — сладко и упоительно. Но чертовски недолго, потому что через несколько секунд он снова спустился, но уже ниже. Оставлял влажные следы на шее и ключицах, иногда прикусывая их, медленно подбирался к груди. Целовал, втягивал, кусал кожу, чтобы оставить как можно больше следов. Уверенно касался рукой талии и рёбер, не поднимаясь выше кромки лифчика.       А потом вдруг отстранился, сев себе на пятки. Хана поёжилась не то от слабой прохлады, коснувшейся тела, не то от его пристального и восхищённого взгляда, смущающего и даже пугающего. Он смотрел, практически не моргая, и с каждым ударом сердца его глаза загорались всё ярче и ярче.       — Если я сейчас скажу, что безумно хочу сфотографировать тебя в таком виде, то как быстро ты меня выгонишь из этой комнаты и продолжишь в гордом одиночестве? — спросил Сатору, наблюдая за тем, как она приподнялась на локтях и нахмурилась, будто пыталась осознать, что сейчас услышала. — Я хочу тебя сфотографировать в этом горячем белье и со всеми отметинами, что я оставил на твоей коже. На твой телефон, чтобы эта фотография была только у тебя, и ты лишний раз не беспокоилась о том, что её может кто-то увидеть.       Нахмуренные брови, казалось, свелись к переносице ещё сильнее, а в глазах появилось недоверие. Такое неожиданное желание насторожило.       — Я не сливаю фотографии, в отличие от этого придурка. Десятки девушек шлют мне обнажёнки в директ, но я ни одну никому не показал — даже Сугуру. А к тебе у меня особое отношение, поэтому поводов волноваться вообще нет.       — Это какое же?       — Тебя, моя лучшая подруга, я просто до одури обожаю. — Хана цокнула языком и закатила глаза от его лести. — Эта точно останется на твоём телефоне, а я буду смотреть на неё из твоих рук, пуская слюни, пока ты не начнёшь мне полностью доверять. — После этих слов ответа так и не последовало — взвешивала все «за» и «против», размышляла. — Если ты не хочешь, то скажи прямо. Я не буду обижаться, устраивать истерики или…       — Только без лица.       Сатору вмиг просиял и ловко подтянулся к прикроватной тумбочке, на которой лежал её телефон; протянул его, чтобы она ввела пароль, и при ней сразу же открыл камеру. Кадр настраивал долго. Хана уже успела немного выгнуться в спине и запрокинуть голову, чувствуя слабые неприятные ощущения в шее. Щелчок затвора — и она с тихим вздохом вернула свою прежнюю позицию, наблюдая за полётом телефона к середине кровати.       — Сними, — приказал он, указав головой на лифчик. Она послушно расстегнула застёжку, позволила бретелькам спасть с плеч вниз и откинула его куда-то в сторону. — Моя красивая девочка.       Его руки подцепили край трусов, и Хана приподняла бёдра, позволяя ему полностью раздеть её. Он довольно облизнулся, но замер, когда она упёрлась стопами ему в грудь.       — Слишком много слова «моя» за последние полчаса, Сатору, — мягко упрекнула она.       — Думаешь? А я вот уверен, что этого даже мало.       Её возмущение потонуло в тихом вздохе, когда он резким движением раздвинул худые ноги и прошёлся по одной поцелуями от лодыжки до внутренней части бедра, пока другую удивительно нежно поглаживал ладонью. Замер в опасной близости от того места, где она его ждала, поморщил вдруг нос, сказав:       — От тебя прямо-таки несёт лавандой. Знаешь, такой ненатуральной.       — Такой же, как и от тебя.       — Ох, эти чёртовы салфетки…       Грудь Ханы затряслась в беззвучном смехе. Тело непроизвольно вздрогнуло, когда тёплый язык коснулся клитора, а руки тут же зарылись в белоснежные волосы — скорее, по привычке, нежели от большого желания направить. Каждое его действие знала наперёд. Знала, когда он введёт в неё только один палец, чтобы не причинить боль во время того, как она начнёт сжиматься в преддверии оргазма. Знала, когда он ускорит движения языка. Знала, когда он положит руку на низ живота, чтобы удержать её на месте.       Для многих это означало бы лишь то, что скоро секс наскучит. Они же знали, что это только начало для чего-то большего, грандиозного. Ведь Сатору всегда был непредсказуемым, а своими выверенными движениями только вводил в заблуждение, затуманивал взгляд, а потом выкидывал что-то такое, от чего голос срывался, а мышцы превращались в настоящее желе.       Скольжения языка были медленными и едва осязаемыми. Кто-то бы назвал их ласковыми, Хана же хотела рыкнуть и потребовать, чтобы он перестал над ней издеваться. Но вступать с ним в диалог во время процесса было отвратительной затеей, поэтому она надавила ладонью ему на затылок, молча требуя чуть более активных действий. И тут же пожалела об этом, услышав его довольный смешок.       — Посмотри на меня, — попросил он.       «Начинается», — успела подумать Хана, но послушно приподнялась на локте, не желая пугать его своим вторым подбородком. Начала смотреть на его медленные движения языка и то, как большие ладони обхватывали бёдра, удерживая их в одном положении, словно завороженная. А когда сталкивалась с его довольным взглядом, то чувствовала, как щёки начинали гореть огнём.       — Ты хочешь чего-то конкретного? — спросил он прямо в половые губы, обдавая их горячим дыханием.       — Давай без всяких грязных разговорчиков, а иначе я тут точно засну, — требовательно попросила она, а сама молилась, чтобы голос предательски не дрогнул. Он наверняка догадался, потому и усмехнулся, снова бросая на неё взгляд — в этот раз издевательский. — Я серьёзно.       — Хорошо-хорошо. Как прикажете, моя госпожа.       Её недовольство потонуло в судорожном выдохе, когда Сатору всё-таки прислушался к ней и начал скользить языком по клитору намного быстрее. Хана рухнула обратно на постель, положила свободную руку себе на грудь, несильно сжимая её, пока вторая всё также покоилась на его голове. Обеспечивала мнимый контроль.       Когда один палец проник в неё и начал надавливать на верхнюю стенку, посылая по телу сотни приятных импульсов, с губ Ханы слетел первый громкий стон, а спина выгнулась слабой дугой. Грудь сдавило болезненным спазмом, сердце гулко застучало. Хотелось ещё быстрее, жёстче. Она приподнимала бёдра навстречу языку, пыталась подстроить его под тот темп, который хотелось ей, сжимала волосы на затылке, из-за чего Сатору сначала шипел, а потом удовлетворённо мычал. И именно в тот момент его рука легла на низ живота, придавливая к матрасу.       От Сатору исходили приглушённые стоны, от которых бросало то в жар от осознания того, что он наслаждался этим не меньше её самой, то в холод из-за страха, что их мог кто-то услышать через громкую музыку. Она почему-то не сомневалась, что некоторые могли специально подойти к двери и подслушать, добивая себя и свои несбыточные мечты в пух и прах.       Пошлые чавкающие и прихлёбывающие звуки не резали слух, а, наоборот, ласкали его, разжигали из маленького и безобидного костра целый пожар. И она горела, ощущая и переживая каждое движение слишком ярко — до сбитого дыхания, до звёзд перед глазами. Вторая рука быстро оказалась в его волосах, чтобы притянуть ближе к себе. Но это казалось невозможным, поэтому только и оставалось, что сжимать их между пальцев, показывая, как ей было хорошо.       Сатору несколько раз покачал головой из стороны в сторону, распространяя по всей комнате пошлые звуки, несколько раз громко выдохнул и снова прижался языком к клитору, ускоряя движения. С губ слетело несколько вздохов-стонов. Хана выгнулась в спине сильнее, закрыла глаза, хотя в тот момент ей хотелось посмотреть на него. Бёдра слабо задрожали, начали сводиться друг к другу; и если бы не его предплечья, сдерживающие их, то они бы точно сомкнулись вокруг головы. И что-то подсказывало ей, что он был бы только «за».       Удовольствие пробежалось по каждой клеточке тела, а вмиг замедлившиеся движения языка только продлевали его, не принося уже боль. Хана медленно убрала руки с головы Сатору и шумно выдохнула, открывая глаза. Потолок слегка покачивался. Она несколько раз не моргнула — и тут перед ней показалось довольное лицо с раскрасневшимися скулами и заметной ухмылкой на губах.       Сатору снова навалился на неё почти всем телом, удерживаясь лишь на одном локте, и глубоко поцеловал её, позволяя ощутить собственный вкус. Отвечала она вяло, пытаясь хоть немного восстановить дыхание перед тем, как они бы перешли к самому процессу, и больше касалась его руками, ощущая кончиками пальцев гладкую и удивительно холодную кожу.       — Ты хорошо себя вёл, когда я тебе отсасывала, не выкинул что-то, когда мне отлизывал. Что ты задумал, Сатору? — тихо спросила она, когда он снова вернулся к тому, чтобы оставлять засосы на шее и груди.       — Какая же ты проницательная, — сказал он, отстранившись. — У меня была одна мыслишка, но мне нужно твоё согласие. Хочу сегодня быть погрубее. Не против?       — Надеюсь, ты меня не придушишь, — ответила она, как бы соглашаясь с этой затеей. — И я смогу после этого сидеть.       — Первое — точно нет. А вот насчёт второго… Я же как-то обещал тебя отшлёпать. Вот сейчас и отыграюсь.       — Хочешь выпустить пар? — Сатору согласно промычал. — Что-то случилось?       — Ничего, кроме того, что моя лучшая подруга доводит меня до белого каления, играясь и думая, что я ничего не замечаю или всё забуду, — прошептал он на ухо и прикусил мочку, несильно оттягивая её.       — Стоит ли мне припомнить то, что ты не так давно очень сильно провинился? И после этого ты сам сказал мне, что не против попробовать эротическое удушение и подставить свой зад под мои ладони… или ремень. Я ещё не думала об этом.       — В другой раз — обязательно. — Хана хотела ответить, что он или забудет, или вывернет всё в свою пользу, но потом поняла, что такое из его головы не вылетает. Сатору довольно хмыкнул, будто прочитал её мысли, и сказал ей таким тоном, что у неё всё невольно поджалось внутри: — На четвереньки.       Желание съязвить и окончательно довести его, отказавшись выполнять просьбу (на деле — самые настоящие приказы), сказанную в таком тоне, вытеснило благоразумие. Намёк и скрытое предупреждение она уже уловила между слов, поэтому играться и дальше было бы настоящей ошибкой, которую хотелось совершить — из интереса, как далеко он готов зайти, — и не хотелось одновременно.       Хана медленно перевернулась на живот, упёрлась коленями в матрас, приподнимая зад. Позади послышалась какая-то возня и шелест фольги. Закусила губу от нарастающего нетерпения, заинтересованности и желания. Вздрогнула, когда почувствовала, как член уместился между ягодицами. Сглотнула, когда Сатору начал пробегаться ладонями от талии до бёдер, то едва касаясь, то ощутимо сжимая.       Воздух разрезался с лёгким свистом. Звонкий шлепок на мгновение оглушил, а ягодицу обожгло болью, приносящей какое-то нездоровое удовольствие.       — Понравилось? — поинтересовался он, поглаживая ладонью место, которое горело адским пламенем.       — Возможно, — расплывчато ответила она.       Сатору склонился над ней, убрал мешающиеся волосы ей за ухо и, склонившись к нему, тихим, вкрадчивым голосом сказал:       — Без всяких «возможно», Хана. Или да, или нет. — Она промолчала, находясь не в силах сказать прямо, чего ей хотелось. — Ну-ну, всегда такая смелая, а тут вдруг испугалась. Нужно быть честной и с самой собой, чтобы потом не пожалеть об упущенной возможности, и со мной, чтобы я знал, когда нужно остановиться. Инициативу я только поддерживаю, маленькая моя. Обещаю, смеяться не буду. Издеваться — тоже. Если…       — Да-да-да, — протараторила она. Закатила глаза, буркнув едва разборчивое: — Боже, ты мёртвого достанешь.       Он хихикнул и быстро поцеловал в щёку. Выпрямился, величественно возвышаясь над ней, сжимал ягодицы в своих руках, но пока что не бил наотмашь, выжидая чего-то; когда Хана поддалась назад, выгибая спину ещё больше, чтобы снять в ней напряжение, и толкнулась ему навстречу, из его рта раздалось довольное мычание.       Хана застыла в предвкушении — больше не дразнила, а терпеливо ждала. Смяла покрывало между пальцами, когда Сатору медленно входил. Выдохнула, почувствовав, что их бёдра соприкоснулись. Подавила разочарованный стон, когда он отстранился и начал толкаться только до половины длины, словно подготавливал к чему-то большему. Поджала губы, чтобы с них не слетел какой-нибудь язвительный комментарий, побуждающий его перестать вести себя так, словно его вот-вот одолеет сон.       Сатору пробежался кончиками пальцев по спине, которую не раз называл изящной и красивой, ухватился за бока, чуть выше выпирающих тазобедренных косточек. Резкий толчок, завершившийся звонким щелчком кожи о кожу, едва не выбил из неё весь дух. Она поражённо охнула, проехалась подбородком по ткани и приподнялась на локтях для своего удобства. Когда хотела опустить руку вниз, чтобы принести и себе, и ему ещё больше удовольствия, то услышала твёрдое:       — Скрести руки за спиной. — Она сделала вид, что не услышала. — Или это сделаю я.       Это должно было звучать как неприкрытая угроза, вселяющая если не ужас, то хотя бы небольшой страх. Но Хана только улыбнулась и специально не послушалась, желая, чтобы Сатору показал себя во всей красе; чтобы он заломил, укусил, ударил, — всё, что угодно. Она доверяла ему своё тело без тени тревоги, зная, что он не причинит ей вред.       Червячок сомнений, который медленно выползал из руин прошлого, добавил язвительное, а не предостерегающее: «Пока что». Он был заглушен ещё одним звонким ударом ладони о ягодицу и хриплым стоном позади.       Сатору ждал её недолго и уже спустя минуту сам потянулся к рукам; скрестил запястья чуть выше поясницы, крепко обхватил их своей ладонью и отчего-то судорожно выдохнул. Она предположила, что это из-за открывшейся картины: он всегда любил любоваться её телом, но в особенности спиной, руками, талией и бёдрами. А может, получал удовольствие от того, что она находилась в его власти. Зная его последние заскоки и излишние «моя», могло быть и это.       Хана была не против.       То, что он проводил время с ней, а не с другой, что он раз за разом приходил к ней или желал только её, невероятно тешило самолюбие, которое некогда было уязвлённым. Мысль о том, что он в тот момент наслаждался ею, а не той самой хорошенькой девушкой, которую планировал поцеловать, приносила наслаждения не меньше, чем его сильные толчки и жадные прикосновения.       Стойкое ощущение, что Сатору принадлежал ей поселилось в груди и начало укореняться. Мгновение — и она представила, что было бы, будь это правдой. Второе — и она распахнула от ужаса и неверия глаза, когда поняла, что была бы не против такого и лично сказала бы, что и сама принадлежит ему. Это был отвратительнейший знак того, что всё заходило куда-то не туда. И, чтобы выбить эти поганые мысли из головы, громко, чтобы услышал и он, и другие, попросила:       — Сильнее!       Сатору довольно хмыкнул и подчинился: сжал запястья посильнее, потянул на себя, вынуждая прогнуться в спине, и начал двигать тазом быстрее, буквально выбивая из неё громкие вздохи. Шлепки тела о тело прерывали другие — ладоней о кожу. Он не жалел ни её, ни своих сил — бил хлёстко, быстро, нередко по одному и тому же месту, чтобы ощущения были ярче. И продолжал это делать до тех пор, пока с её губ не начали срываться болезненные стоны.       Запястья перестала сковывать жёсткая хватка — и Хана рухнула на постель, уткнувшись щекой в прохладу покрывала. Волосы липли к влажному лицу, но сил на то, чтобы убрать их не было: мышцы спины и рук немного потеряли свою чувствительность. Сатору помог ей с этим, но только потому, что преследовал свои собственные цели. Его рука цепко ухватилась за челюсть, ощутимо сдавливая её, когда он склонился к ней, чтобы глубоко и влажно поцеловать, кусая и оттягивая опухшие губы.       Левая, свободная, рука проскользнула между грудью и матрасом, словно змея, легла на шею и потянула на себя. Хана наконец-то ощутила разгорячённую кожу, грудь, что быстро опускалась и поднималась, потяжелевшее дыхание, оседающее на её губах. Когда Сатору возобновил толчки и всё-таки опустил пальцы к клитору, она снова выгнулась в спине настолько, насколько позволила твёрдая хватка на шее, приносящая острое удовольствие от слабого недостатка кислорода в лёгких.       Хана терялась в ощущениях, прикрывала глаза, чтобы не столкнуться с вожделенным взглядом голубых глаз и не пропасть окончательно, вдавливала пальцы в его кожу, потому что была не в силах контролировать своё тело. И вслушивалась в непривычно тихие стоны, слетающие с его губ, перепачканных в помаде. Она ловила их своими губами, дарила ему такие же, но только громче.       Когда она откинула голову ему на грудь, то поняла, какую ошибку совершила. Горячее дыхание опалило её плечо. Язык провёл влажную дорожку от самого края до места, где начиналась шея; а потом кожу обожгло слабой болью, которая меркла по сравнению с тем, что пережили ягодицы, когда Сатору прикусил её. И снова, и снова, и снова. Будто он хотел оставить на ней свои следы везде, до куда только мог дотянуться.       И в который раз она закрывала на это глаза, потому что понимала и разделяла его желания.       Стоны, её стоны, становились с каждым толчком всё громче и громче. Хана не стеснялась показывать, как ей было хорошо, не боялась сорвать голос. Полностью отдалась ему, ни капли не жалея об этом. Без какого-либо стыда она оставляла на предплечьях красные полосы от ногтей, мотала головой из стороны в сторону, дёргалась в его руках, когда он давил на клитор слишком сильно, зная, что так ей нравилось больше.       Разрядка маячила где-то на горизонте, и Сатору уверенно подводил к ней мощными и быстрыми движениями таза. Хана затряслась всем телом, сжалась вокруг его длины, вытягивая из него сдавленное шипение, взмолилась, чтобы он остановился хотя бы на минуту, когда наслаждение начало перетекать в боль, и издала последний, вымученный вздох. В глазах у неё на секунду потемнело. Она зажмурилась до ярких кругов, до белых точек. Когда открыла их, то увидела, как комната резко закружилась. Сама она будто бы перестала быть владелицей своего тела; потеряла весь контроль над ним, а вместе с этим — ориентацию в пространстве.       В комнате слышалось лишь шумное дыхание; все остальные звуки, доносящиеся извне, померкли. Сатору медленно вышел из неё, стараясь не причинить дискомфорта, опустился себе на пятки, утягивая за собой и её, и обвил талию руками со всей нежностью, на которую был способен в тот момент.       — Наконец-то ты меня перекричала, — сказал он, тихо усмехнувшись.       Хана не смогла выдавить из себя ни звука — только и делала, что глотала ртом воздух, и пыталась прийти в себя. Но Сатору на какой-то реакции и не настаивал: сам всё прекрасно видел и чувствовал. Поэтому, когда она начала подавать признаки жизни и перестала притворяться полуживой, он осторожно уложил её на кровать и перевернул на спину, разумно решив, что грубости им на сегодня хватит. Почувствовав прохладу под спиной, Хана невольно поёжилась, но тут же успокоилась, когда горячее тело опустилось на неё.       — Во время твоего занятия я увидел ужасно мало, поэтому просто обязан спросить: как у тебя с растяжкой? На шпагат садишься без проблем?       — Эти вопросы начинают меня пугать, — просипела она. — Вроде бы, нормально. Год назад на шпагат садилась, но как сейчас — понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?       Ответом ей послужило мычание и железная хватка на бедре. Сатору медленно поднимал его, неотрывно смотря в глаза, прижал к её груди и кивком поинтересовался, в порядке ли она. Хана прислушалась к своему телу, почувствовала слабое натяжение мышц задней поверхности бедра и покачала головой, давая положительный ответ, после которого снова почувствовала приятную заполненность.       Каждое движение было медленным, осторожным. «Кнут и пряник», — вспомнилось ей, но мысли, которые постепенно начали возвращаться к ней, снова были оттеснены, когда Сатору толкнулся особенно глубоко, вызывая у обоих приятную дрожь по телу и тихий стон. Сделал ещё несколько сильных движений, а потом всё-таки не вытерпел и выпрямился, раздвигая её ноги, чтобы убыстриться.       Хана сжимала пальцами подушку под собой и с восторгом наблюдала за ним; смотрела пристально, с обожанием на его идеальное тело, на котором так ярко отображались мышцы и которое могло вытворить с ней такие вещи, от которых можно было бы впасть в настоящее безумство. Он, казалось, смотрел на неё с неменьшим восхищением и обожанием. Осторожно, словно боялся причинить боль или не верил в то, что она находилась в его руках, гладил её талию. Спустился ниже, чтобы поудобнее перехватить и приподнять таз. Приковывался взглядом то к её быстро покачивающейся груди, то к ключицам и шее, на которых красовалась россыпь тёмно-розовых и местами фиолетовых пятен.       — Прекрасная, — прошептал он после тихого стона.       Хана предпочла словам благодарности действия — приподнялась на локтях ему навстречу и оставила на губах лёгкий, почти что мимолётный поцелуй. Когда опустилась обратно, то Сатору потянулся за ней следом, желая получить больше. Ведь он просто обожал целоваться — это запомнилось ещё с их второго раза, когда у них произошёл обмен фактов о себе. Из-за коротких и жёстких толчков прильнуть к губам было тяжело — они то и дело мазали или по подбородку, или по носогубной складке. Но и останавливаться он уже не планировал.       Резко увернувшись от губ, Хана обхватила его шею руками и прильнула к ней, всасывая кожу, а после с силой кусая. И так десятки раз, пока на ней не осталось свободного места; тогда переключилась на плечи и ключицы. Мстила за то, что ей после этого вечера придётся покупать тональный крем или консилер, чтобы замазать всё то, что он оставил на ней. И было кое-что ещё. Что-то, что она упорно отгоняла от себя, но так и не смогла этого сделать.       «И для того, чтобы все поняли, с кем он был», — шепнул ей сучий голос в голове.       — Ещё, — попросил Сатору сквозь сдавленный выдох. — На другой стороне…       Хана повернула голову и снова прильнула к шее, зарываясь рукой в мягкие волосы. С его губ начали слетать всё более громкие стоны, ласкающие слух, а шумное и горячее дыхание опаляло ухо, когда он уткнулся носом в покрасневшую скулу.       Снова кожу обожгла прохлада, когда Сатору рывком отстранился и выпрямился, чтобы довести себя до оргазма несколькими быстрыми и глубокими толчками. Она ему помогла, сжав мышцы, и была награждена последним судорожным стоном, вырвавшемся из его горла, и прекрасным видом, когда он задрал голову и сжал её бока так сильно, что на руках проявилось несколько вен.       — Лучший секс… в моей… жизни, — признал он, пытаясь связать слова в одно предложение.       — Согласна. Если бы я ещё только после него могла нормально пошевелиться, то было бы просто прекрасно. — Сатору хохотнул, ободряюще похлопал её по бедру и медленно вышел. — Можешь посмотреть, есть ли тут где-нибудь салфетки?       Возился он недолго, пока Хана лежала, как сытая и довольная кошка, изредка потягиваясь и наблюдая за ним из-под полуприкрытых глаз и с лёгкой улыбкой. Заветная упаковка салфеток — хорошо, что без запаха лаванды, — пролетела прямо к её телефону. Но воспользоваться она ими не успела, потому что у него были свои планы. Он забрался на кровать и одним движением поменял их местами так, что она удобно расположилась на нём верхом.       Лежали, казалось, целую вечность, вслушиваясь в усмирившееся дыхание друг друга. Довольные, умиротворённые, по-своему счастливые. Они наслаждались, когда смеялись, резвились и дурачились; наслаждались, когда доводили друг друга до такого состояния, что ноги подкашивались, а голос срывался от криков и стонов; наслаждались, когда проводили время вот так, лёжа в полном молчании и крепко обнимая друг друга.       Прерывать такую идиллию совсем не хотелось, но Хана всё-таки уселась ему на живот и потянулась за салфетками и телефоном, чувствуя, как спина отозвалась на это неприятной болью, от которой брови сошлись к переносице, а из груди чуть не вырвался болезненный вздох. Включила телефон и камеру на нём. И ужаснулась от увиденного: весь подбородок и часть щёк были в тёмных следах от помады, а под глазами залегла пугающая чернота — остатки туши, подводки и карандаша. Но больше всего напугало её не это, а следы от его пальцев и огромные засосы, которыми были усыпаны вся шея, плечи, ключицы и грудь. Она медленно опустила телефон и посмотрела на Сатору таким убийственным взглядом, что он поспешил обхватить её талию руками: не то для того, чтобы успокоить, не то для того, чтобы удержать, если она всё-таки накинется на него, чтобы убить.       — Это что, мать твою, такое? — едва не прошипела она.       — Это самое что ни на есть настоящее проявление моего обожания к тебе, — невозмутимо ответил он и ойкнул, когда она хлопнула ладонью по его животу. — Что? Я и правда так сильно тебя обожаю. Не винить же меня в этом… — Она снова ударила. — Ай! Вообще-то, когда я ставил их, ты была совсем не против!       — Я была не в себе! Боже, да тут же большую часть никак и не перекрыть!       — И не надо. Пусть все видят, как тебе было хорошо с самим Годжо Сатору, — важно сказал он и на всякий случай напряг пресс. — Я вот свои скрывать не собираюсь, чтобы все знали, какая ты неудержимая в постели, и облизывались, зная, что никогда этого не увидят и не почувствуют.       Хана начала стирать остатки макияжа, прячась за экраном телефона.       — Почему «никогда»? Кому-то, кроме тебя, может и повезти.       — Не может.       — Может. Это же касается и тебя.       — Нет.       И это «нет» было таким твёрдым, как и его хватка на коже. В отражении Хана увидела свой испуганный взгляд, когда до неё окончательно дошло, что, возможно, друзья были не так уж и не правы. Вот только они не учли одного момента: то, что, возможно, чувствовал Сатору, чувствовала и она. И те мысли, которые не раз посетили её за тот вечер, были тому подтверждением.       Телефон едва не выпал из потерявшей остатки сил руки, а после был сжат с такой силой, что по мышцам прошлась дрожь. Хана начала тереть кожу усерднее, наблюдая за огромным спектром переменчивых эмоций в глазах, старалась цепляться за то, как быстро пропадал испорченный макияж, как она превращалась в человека.       Сатору будоражил, не давал отвлечься на что-то другое. И всегда, абсолютно всегда любил добивать её.       — Только не пугайся, пожалуйста, — тихо начал он, принимая сидячее положение. Хана отложила телефон и салфетки в сторону, обвила руками крепкую шею, сдержала улыбку, когда почувствовала, как он обнял её, прижимая к себе. И, как ей казалось, мастерски спрятала своё волнение. — Я всё помню, всё хорошо, просто… Представь ситуацию, если бы я нарушил одно из наших правил. Что бы ты сделала?       Всё её напускное спокойствие в одну секунду схлынуло. Сердце забилось с удвоенной силой, застучало так, что было слышно в ушах. И напугала её не ситуация, не вопрос со звёздочкой, а ответ на него. Честный, а не тот, который она дала.       — Я бы всё прекратила. У нас был уговор.       — Да, я помню. И он всё ещё действует, — быстро ответил он, чтобы успокоить. Погладил по спине, чтобы закрепить результат. — А если бы правило нарушила ты, что бы ты сделала? Только честно, Хана.       Она закусила губу изнутри, почувствовала, как глаза заслезились, когда поняла, в какую ловушку сама же себя загнала. Задышала глубоко, чтобы не сорваться и в очередной раз не убежать от ответов, ответственности. От него.       И в этот раз ответила правду:       — Я бы молчала до самого конца. — Его голубые глаза, которые всегда казались ярче любой звезды, загорелись ещё сильнее. Объятия стали крепче. И задышал он так же глубоко, как и она. — А ты? Что бы сделал ты, окажись в такой ситуации?       Искренность в обмен на искренность. Честность в обмен на честность.       — Я бы сделал то же самое.