Мягкость костей и холод стали.

Фигурка в руках была достойной, чтобы ее показать. Десятки, сотни сожженых в огне работ, даже красивых, но недостаточно. В моих ладонях был Видар, точнее его тотем, обхватом в две мужские ладони. У деревянного силуэта были закрытые глаза и массивное тело, из головы росли оленьи рога, раскинутые руки держали рог и бубен, но самым сложным были одежды, представляющие собой нечто вроде рясы с мелкими узорами. Теперь набор инструментов насчитывал несколько стамесок и куча разных ножей, у меня было достаточно опыта и идей, чтобы впечатлить отца. Я прошла в дом, на верфи его тоже не было, зато мои руны наконец высохли и были готовы. Животные зубы и кости стали хорошим материалом, но я все как мешкалась гадать на них, хоть и знала принцип. Ныне я с Микой и другими девчонками на сеновале лежали и разговор зашел о гаданиях. Мне это было знакомо, когда-то я очень хорошо гадала на картах и действительно могла предсказать события. А потом мне все же исполнилось семь, и мальчишки во дворе с которыми я играла раньше, тренировались на топорах заместо салок. Отец учил меня колоть дрова, но не защищаться им от обидчиков. Мое тело медленно, но верно вытягивалось, и я была не просто просто высокой среди своих сверстников, а огромной. Немудрено, что прозвище «кузнечик» с моими удлиненными конечностями, как у слендермена, прицепились намертво. — И тебе не обидно? — Как-то спросил Ивар за столом. — Нет, почему должно? Если я одену зеленое платье, то буду большим кузнечиком. — Отец хмыкнул, конечно, это я в него пошла. А вот за платья было обидно, зеленый краситель был самым ходовым у нас с мамой, и теперь он мне был противопоказан. Смеялись надо мной действительно громко, что бы даже мама успокаивающе гладила мои плечи и пыталась убедить, что я вовсе не так плоха. Вытянутое лицо, как у лошади, длинные узловатые пальцы, тонкие ноги с большими, будто вспухшими коленями. Я хныкнула и на следующий день пошла разбивать лица неудавшимся шутникам, но встретила неожиданное сопротивление в виде наставленного мне в грудь деревянного меча. — Мальчишки во дворе теперь только упражняются. — Ивар пожевал губу, пока я говорила, он немигающе уставился на меня.- Ты научишь меня управляться с топором? Молчание затягивалось. Отец будто не слышал меня, он ел и не отвлекался, мама замерла с казаном в руках, а Ивар пытался повлиять на мое решение своим взглядом. То у него не выходило, и он злился. Я закусила губу, неуверенно, но странно упрямо сказала: — Я хочу научится сражаться, папа. — Он поднял на меня глаза, ресницы терялись в краске. Мама недоуменно переводила взгляд с меня на папу, мы с ней на эту тему уже разговаривали. Я планировала все еще помогать ей, но уделять внимание и другому, даже забросив на время свои деревянные произведения. — Не защищаться, а нападать. Мама уже давала мне в руки щит и кинжал, но мне было мало, я не желала прятаться. Хотела испытать чувство власти, держа в руках то, что легко могло отнять чужую жизнь. Не хотела бояться, ведь прекрасно знала, на что способен этот мир. Знала, что хоть я и родилась свободной, меня легко могли увести в рабы, убить и изнасиловать, едва чудаки войдут в Каттегат. Если не это, то свадьба, ведь женскую учесть не может поменять даже любовь отца. — Хочешь стать девой щитов? — Он задумался, Ивар пилил меня взглядом, а я упрямо смотрела на лицо родителя. — Я хочу стать викингом. Чтобы уметь отстаивать не только себя, но и наш дом. — Все за столом замолчали. Скоро мне отвозить Ивара домой, где я непременно встречу всех новоявленных воинов и старших братьев Лодброка. — Как Лагерта. — Тихо добавила в конце добивающим фактом. Даже мама отпустила взгляд, едва не плача. Она сама рассказывала мне о великой воительнице, что сражалась наравне со своим мужем, которого сразу на приняла и испытывала его боями с зверями. Так часто звучали в доме рассказы о деве щита, сколько о ней говорили в деревне, что она стала символом того, чего я могу добиться. Мои личный символ неповиновения здешним правилам, что я совсем не обязана выходить замуж и рожать. Не всегда мне будут нужны мужчины для защиты. Не всегда предсказания Аслауг правдивы. — Часто ли женщины-плотники становятся воителями? — Все же опустил каплю яда мальчик, о моем хобби уже знали, статуэтка стояла в комнате родителей, как оберег. Но ведь все понимали, что даже помогая отцу на верфи, я едва ли стану кораблестроителем. Хозяйство требовало больше усилий, но мама говорила, что может справится и сама. Может все действительно не так плохо? Она не держала огромный угодий, вполне хватало средств на покупку большинства продуктов, но и ей нужна была помощь. — Примерно так же, как и калеки. — Не удержалась в ответ я, переглядываясь с Иваром. Наш обмен любезностями мог обижать его, но за все время мы сдружились вроде как. Он знал, что я ставлю его равным себе и остальным, шучу такие шутки только с ним, не позволяя высказывать другим. Я убеждала его, что если он родился калекой, то не стоит строить ему из себя кого-то другого, но он лишь молчал. Пускай немного и токсичная дружба принесла мне много времени на суше и в разговорах. Мальчик учил меня метать топоры, чему я не могла не быть рада. Хоть что-то. — Ты можешь потратить свое время на другие занятия. — Медленно произнес отец, явно не понимая, с чего так разгорелось мое желание. — Я не хочу, чтобы ты рисковала собой, многие умирают еще на своих первых походах. Ангрбода, хочется ли тебе умирать так рано? — Пыталась дозваться до меня мать. — Лучше быть готовой ко всему, я не хочу быть той, кто прячется в домах и молится богам, если на деревню нападут. Не хорони меня раньше времени, я буду аккуратна. — Флоки хохотнул, но согласился с чем-то у себя в голове. А мама же с звоном отложила казан, распалась. — А как же семья? Ты не хочешь спокойной жизни? Лагерта не так счастлива, как ты думаешь. Даже она была замужем. Не все мужчины любят воительниц, милая. — Она оперлась руками на стол, на исходе сил пыталась отговорить меня. — Мне муж и не нужен. — Я оставила тарелку и вышла из-за стола, будто бунтующий подросток. Уже завтра я стояла в прежней своре других молодых людей. Недовольный Ивар тусовался с отцом, и я предчувствовала скорую ссору с ним. Я стала проводить меньше времени с другом, ведь каждый день упражнялась пока не устану, то есть часа два-три с передышками. Мое рвение оценили по заслугам, но я была одной из самых слабых, ведь руки мои тощие, как и все тело. Зато я была высокая и могла брать меч, ведь обходила всех длинной рук. — Бросай в меня этими камнями. — С самым серьезным лицом, какое только могло у меня быть, сказала я Ивару, что мирно сидел на пеньке с мхами. Его задница была в сохранности и тепле, а я плавала в ледяной воде каждое утро, истязая тело в испытаниях самой себе. Что я пыталась доказать? — Решила умереть и попасть в Вальхаллу, как воин, а не самоубийца? У тебя не получится. — Я скупо хмыкнула над шуткой, но не отступила и отдала Ивару два мешочка с не крупными камнями. — Нет, я хочу научится уворачиваться от стрел. — Ивар понятливо замычал, но улыбаться не перестал. — И решила попросить именно меня. — Я кивнула, понимая, что действительно веду себя самоубийственно. С другой стороны же, Ивар был единственным, кто не мог от меня убежать. И я не тряслась от его злого взгляда. — Сначала медленно. — Тщетно попросила я, зная, что слова мои уже ушли в молоко, когда Ивар игриво стал подбрасывать камушки и недобро коситься на меня. Я не успела отойти, как в меня полетел первый камень. Он больно ударил в печень, но времени согнуться от боли не было, я уже отпрыгивала от другого камня покрупнее, что летел точно в голову. Толка было мало, синяков больше, зато Ивар слил, кажется, весь свой месячный запас яда и насмешек. Настроение его пробивало потолок, когда мы оба ползли обратно. На следующий день я едва стояла на ногах, мама охала, смотря на мое нагое тело в банях, и все чаще стала варить крема от синяков. А вскоре и вовсе семья решила провести ритуал очищения со мной в главной роли. Отец принес в жертву Тору козу, мама отправила меня в варенец и оставила вариться в котле с травами пока кожа не сморщилась. Мы часто ходили в баню, каждую неделю, при этом и ежедневно обтирались влажными тряпками. Мы с отцом еще и на верфи частенько мокались в воду, хоть он и боялся плавать. — Не стой на месте и старайся держать равновесие. — Сверр поправил хватку Бранда, рыжеватого мальчонки напротив меня и велел начинать. Я держала тупой, зато железный меч и орудовала им, как обычной палкой в наших играх раньше. Небольшая длинна меча компенсировалась, но было все еще неудобно с щитом в другой руке. Я могла хорошо орудовать и простым щитом, что неоднократно доказывала. Тараном шла вперед и закрывала все замахи на меня, а потом била деревком пока не закончится спарринг. У Сверра были интересные методы обучения и каждый из пяти его учеников проходил все стадии принятия стыда и собственной беспомощности за час занятия. Тело мое после своеобразного мечеукалования приобретало цвет космоса, я только молилась, чтобы обошлось без переломов. — Не истязай себя зазря. — Может мама и думала, что я уже сплю. Но ее голос был далек от шепота. Она ласково провела по моим волосам, похлопала на плечу. Я лежала свернувшись в клубок, как и обычно, на левом боку, а Хельга пела мне песню, заметив мои метания по постеле. Она подсела на край кровати и гладила до тех пор, пока я не усну. Но сон сегодня все равно не желал приходить, несмотря на изматывающий день. Но все же в один день я упала не так, как обычно, а полностью перенеся вес на руку, что стремительно опухала и наливалась цветом. Целую осень я провела в молчаливом наблюдении, как мои друзья становятся сильнее, и от злости только приседала на поляне в лесу, крича от бессилия. — Не гневи богов, Ангрбода. — Говорила мама, сидя со мной на скамейке у причала. Отец пытался ловить рыбу, но больше это было походе на танец водомерки. Мама улыбалась, но внезапно сникло как солнце, так и она. — Чем же им так я не угодна? — В сердцах воскликнула, даже не осознавая серьезности. — Если не суждено воевать, то не суждено и умереть на поле боя. — Я оглянулась на мать, но ее выражение лица показалось мне слишком темным для спора. Глубокая тень легла между ее бровей, а холодные глаза уставились в небо. Ее слова. Они были неправильны. — Мы не знаем, что предрешено нам. — Женщина засмеялась каким-то лающим, ненастоящим смехом. Я гадала у себя, какие бесы вселились в нее, но не могла не понимать, что мама просто устала. Морально, ведь близилась зима. Она переживала из-за отца, из-за ухудшения отношений с дроттнинг, из-за запасов еды на зиму и даже из-за моей сломанной ноги и вечно ноющего подростка дома. — Если хочешь узнать свою судьбу, то просто спроси у королевы. Уж она то тебе покажет то, что не следовало бы показывать. — Мама закусила губы до крови. Поднесла пальцы и прикусила во рту. В глазах ее стояли слезы. Но словно не от эмоций, а от их недостатка. — Так уже было, ты ведь помнишь? Я неловко сидела рядом, но не могла понять что следовало бы делать. Впервые видеть мать в таком состоянии было странно. — Когда ты была еще совсем маленькая. Пес Берни, метель, костер. Точно помнишь, а вот Аслауг думает, что нет. — Почему? — Короткий, глупый вопрос сорвался с губ. Мои заплетенные в косы локоны все больше трепал ветер. — Ей так легче. Душу не отягощает. — Больше мама не проронила ни слова про эту тему. Мы молча сидели на берегу, окутанные в одеяло. Я сильно сблизилась с Иваром. Как никогда раньше. Я могла легко принимать недостатки в себе, уродства лица и тела, но не физические преграды. Это было нечестно. Я росла одним детством с остальным, училась, играла в одни игры, но все они теперь обходили меня на шаг. Уже следующим днем Хвитсерк принес на спине Ивара, чьи боли в коленях не позволяли заснуть. — Когда-то ты быстро засыпал от моего пения. — Мама отложила прялку и встала поприветствовать гостей, вторгнувшихся в наше тихое, полусонное царство. — Оставайтесь на ночь оба, метель на улице будет. — Отец помог перетащить Ивара на пуфик, а Хвитс стряхивал с мехов снег. — Я бы рад, но мать велела не задерживаться. Да и меня друзья ждут. — Папа неодобрительно покачал головой, мама тоже стала причитать. Но а я уже выпуталась из одеял и взирала на разворачивающее действие едва разлепив глаза. — Что делала, опять спала, как барсук в спячку? — Я улыбнулась и кивнула. Аккуратно довязала последние стежки в ряду и положила спицы на тумбу. — Именно так и было. — Не стала заступаться за меня мама. Я улыбнулась, похлопала по месту рядом с собой, и Ивар, словно нерасторопная собака, прижался рядом. — Я доделала тебе амулет. — Не стала скрывать я своих достижений. Мы договорились сделать рунакевли друг другу, чтобы не мучаться в раздумьях, какие руны лучше запечатлеть. — А я, — Ивар отвел взгляд, неловко хлопая ресницами. — Тоже доделал. — Тогда давай. — Я капризно выставила руку вперед, но мальчик не спешил отдавать подарок. Мама вернулась к своему делу, отец решился проводить Хвитсерка до опушки. В комнате царствовала полутьма, только масляные свечи порой шипели. Я усмехнулась неуверенности Ивара и решилась преподнести дар первой. Чтобы доползти с искалеченной ногой до шкатулки, нужно было прилагать немалые усилия. Мама со вздохом подала мне резную шкатулку и отнесла ее обратно. На цепочке висела небольшая табличка с вырезанными алыми рунами. Сама деревяшка была черной, будто обугленной, руны — словно ветви дерева, кроваво распростершиеся под небом. — Она очень красивая. — Ивар восторженно схватил табличку и принялся ее рассматривать. — Терпение, усердие, мужественность, легкость. Даже если он и удивился такому сочетанию, то не показал того, спрятал все за улыбкой и словами благодарностей. Уже вскоре мы беззабвенно обсуждали, что руна Тора похожа на коня с пятым копытом, а руна «перт» на корыто. Ивар смеялся с моих историй, как я пыталась помыться в бочке и не мочить свежие пеленки на ноге. — Ты выздоровеешь и продолжишь свои тренировки. Забудешь обо мне. — Я улыбнулась, вытянулась во весь рост, что пара позвонков хрустнули. — И мы больше не сможем песен. — Сам то веришь в это? — Вдруг и я резко сменила настроение. — Все они пугают меня, Ивар. — Чем? Чем они могут запугать тебя, такую самоотверженную? И весело, и грустно, ведь я была слабым звеном, зато упорным, ведь стала упражняться еще до полного заживления, только поменяв рабочую руку. Но как только мама подтвердила, что кость окрепла, после одной из истерик на счет того, что я умру еще до совершеннолетия, мои тренировки ужесточились до самой немоготы. Так что стала я по вечерам бегать в лесу и там же отжиматься. Лазала по деревьям и развивала координацию, равновесие и ловкость, ведь мало того что нужно было забраться, я еще и прыгала с дерева на дерево. Но все еще делала это аккуратно, так что не разу не падала с больших высот, ведь я начинала с малого и сразу постигнуть все не стремилась. Отделалась только содранной кожей на ноге и бедре. Но содрала до мяса, так что помимо всего приходилось заводить личную мини-аптечку из трав в лесу. На внешней стороне бедра красовалось пятно-шрам в форме странного облака, что напоминало ласточку. Получать всякие раны было страшно, как и есть рыбу не с костра или пить воду с рек, всего этого я избегала и предпочитала не рисковать. Но раны даже самые мелкие я промывала водой или реже вином из дома, а чаще сбором трав. Мама сумела вдолбить в мою дырявую голову все названия и свойства растений. Когда я была еще маленькая и сидела у нее в узелке на груди, она рассказывала мне истории о этом лесу и каждой травинке под ногами. Тренировки имели простой принцип. Я неспешно бежала вглубь леса, который знала уже достаточно, чтобы не потеряться и там разминалась. Мама бы убила только за это. Делала растяжку, отжималась и там же лазала, а потом еще уставшей вусмерть нужно было попасть домой. Получалось не всегда с чистой одеждой, ведь территория получалась огромной, и бежала я полу-живой. Зато это быстро дало результатов, сначала было ухудшение показателей, ведь на тренировки к Сверру я являлась уже уставшей. И плакала от отчаяния на пристани, где меня успокаивал отец словами, что в нашем роду мечников вообще было немного. Быть первым всегда трудно, он предложил мне помогать ему охотиться, и я согласилась, окрыленная речью про то, что когда выросту буду сильнейшей женщиной Скандинавии, выйду замуж за Бьерна и стану дроттнинг. А потом нагрузки дали о себе знать, и я становилась все лучше, уже не так часто распуская сопли. Я постоянно путалась в ногах и руках, не поспевая за своими мыслями, а Сверр только головой мотал на мои неумелые выпады. Он твердил, что даже топор подошел бы больше, но я боялась приближаться к противнику так близко. А еще это бы означало начало. Опять беспомощность, опять слезы, что ничего не получается. Я уже добилась каких-то успехов с мечом. Руки обрастали мышцами, я больше не сдавалась, а билась до последнего. Долговременные сражения на были моим коньком, чтобы выиграть я должна была постоянно передвигаться и пытаться задеть противника. Но силы быстро оставляли меня, и я замедлялась, меня не хватало и на пятнадцать минут такого активного боя. Сверр уговаривал попробовать что-то другое, не обязательно было придерживаться такой тактики. Если бы я была мужчиной и имела силы танцевать вокруг противника часами, то была бы воплощением бога войны. Но я выигрывала только первые два боя из ежедневных тренировок. А потом выдыхалась и становилась легкой мишенью. Мне оставалось только закрываться щитом и не подставляться, ждать пока Бранд устанет, а сама я смогу выплеснуть накопленные силы резким толчком и выпадом. Алва бодро махала топором, рядом с ней пыжился Бранд, ему уже перепало сегодня от взбешенной меня. Я лежала на траве, весна была в самом разгаре, было непривычно тепло, хоть от земли и тянуло холодом. Я зарылась рукой в теплую ткань пледа и прикрыла глаза. — Тебе нет смысла учиться чему-то новому, пока ты не освоила старое. Доведи до ума свои выпады и наберись сил. — Заключил названный учитель и ушел, подозвав сына. Чертов старик, будто сам не понимает, что нельзя просто так и быстро взять и получить больше выносливости. Я бегала все больше и дольше, удалялась глубже в лес, но выдыхалась, как в первый раз, на чистом упрямстве доползая до дома. Мама, уже не скрываясь, провожала меня грустным взглядом. Я оставила женские дела и отдалась фехтовании полностью, но это не принесло результата. Родители ругались за отлучки в лес, это было опасно, а еще они не понимали, что иду я строго по одному маршруту по разметкам, а не реву на пеньках. Я отработала стойки, все мои замахи были строго направлены и точны, я продумала всевозможные тактики, но все равно проигрывала. И никто не мог мне помочь в постижении. Викинги набирались опыта в сражениях, они буквально учились на поле боя. Это не самураи, не ниндзя, викинги живут разбоем, и я даже защищаясь стулом вполне считаюсь боевой единицей. Но я не могла так рисковать, да и не наблюдалось набегов в ближайший год. Прошел сезон уже. Отец строил корабли Бьерну, он не пойдет, даже если они будут. Ивар промахивался все больше, он говорил, что и сам стал метать оружие лучше. Я же буквально танцевала, лишь бы он не попал в меня. Я наконец поняла смысл всего этого. Так долго терпела камни на теле я что бы осознать ценность первого удара. В конце концов я просто на опережение кинула булыжник в Ивара и была победителем, ведь сломала другу бедро. Ивар был жесток и не скрывал этого, я получала и трещины в ребрах, и булыжником в висок, но всегда находила силы вставать, даже если из носа хлестал фантан крови. Опозориться перед Иваром? Он же как волк лесной, почует мою слабость и слезы, а после разразится шутками. Да и я уже давно мерила на себе маску «не обычной девчонки», это было бы шагом назад. Деревко в руках несчастно скрипело, я внезапно вспомнила, что родилась уже так давно, что забыла свои первые годы жизни. Двенадцать лет, прошло целых двенадцать лет. Я стряхнула стружку с пенька и обернулась на отца. Он яростно обрабатывал корпус будущей лодки. Следствие недавней ссоры. Папа лишь по началу был хорошо настроен к моему реветь в бой, теперь же каждая неделя омрачалась ссорой. Солнце было еще высоко, а я закончила долгожданное творение. Небольшая композиция, похожая на орнамент плитки. В нем была запечатлена история. Причудливые танцы на Весеннем дне равноденствия, первый рожок крепкого неразбавленного эля и прыжок через пылающее марево костра, что сливался в моих глазах. Возвышающаяся над небом Фрейя была последней деталью, дополняющей картину, как и молодые веточки, сходящий снег и пучки трав под босыми ногами танцующих. Я изобразила ее доброй, красивой и чуть наивно прикрывшей глаза. Я существенно настрадалась с ее ресницами и волосами, но она все же получилась изящной. Мы с мамой красили ткани, и я стащила все оставшиеся краски с стола. Отец подарил мне лук с гравировкой рун, переплетающихся меж собой. Я прыгала зайцем и уронила отца, когда попыталась забраться на его руки, как в детстве. Я все же вернулась к тому, с чего начинала. Бои на мечах не приносили прежних горестей, я подросла и соревновалась с другими друзьями даже старше себя. Мои длинные руки и юркое компактное тело вместе с запалом игривости делали хорошую конкуренцию и меня бы наверняка посчитали хорошим дополнением к членам следующего похода на Англию. Мудрость ведения боя пришли неожиданно, когда я помогала отцу на верфи, то много думала. Он все же сдержал слово и брал меня на охоту, вложил в руки топор и мне неожиданно понравилось. Не простой топор, а еще принадлежащий дедушке. Длинный, тупой и тяжелый. Только для тренировок. Кто бы мне боевой выдал? Я колола дрова и наконец чувствовала себя той, кем хотела быть. Не зависящей от кого-либо. Я знала как построить дом, как готовить и добывать еду, как ориентироваться в лесу и искать дичь. Я могла защитить себя и перестала бояться темноты. Я не помнила когда именно появилось мое бесстрашие, уверенность в том, что смогу защитить себя. Кажется, еще когда мама научила меня обращаться с кинжалом. Это странно сработало со мной, но я все еще помнила, как опрокидывала мальчишек и заламывала их руки за спиной. Здесь не было чем занять себя, только суровый труд каждый день и лишь редкие лежания на траве. Я стала ценить это время, залипая в одну точку. Неимение интернета делал волшебные вещи, я стала намного больше ценить толковые разговоры, меньше говорила, постоянно что-то обдумывая. Даже песни придумывала. Были о любви, богах, которые пела детям на праздниках равноденствия. Интернет дарил огромное количество информации, бесполезной в большинстве, но я тянулась к новому не только из-за молодости и амбиций. В охоте главным было много и тихо передвигаться и метко, но незаметно прицеливаться. Отец и сам не лучший охотник, но для пропитания и того достаточно, было сразу понятно, что оба мы к этому делу не горим. Я с горестью вспоминала Вака, что и научил меня большинству мудрости охоты. Больше мне нравилось ставить силки и учиться ходить по следам дичи. Собиратель во мне никуда не делся, так что я продолжала набирать полные корзинки трав и корешков. Даже бесполезных. Мама и Аслауг дали мне достаточно знаний, чтобы продолжать экспериментировать самостоятельно, особенно, учитывая мои знания о современной медицине. Хельга берет меня, когда ей нужна помощь, обычно это простая варка трав для желудка или же вырезать рану с воспалением. Передача умений от родителя к детям в каждом доме занимала важное место и мне тоже приходилось отводить время для ткания одежды и сбора урожая. Мама медленно, но верно сепарировала меня от себя. Я работала на поле, как взрослая женщина и сама шила себе одежду. Ужасно осознавать это, но даже поцелуи становились все реже. Отец же держал все так же близко к себе. Он учил меня как защищаться от настойчивых мужчин. С ним было тепло и безопасно, пусть он и не знал как вести себя со мной порой. — Как только у тебя начнется первая кровь, то сходи к Аслауг. Она уже давно ждет тебя. — Я скосила глаза на мать, но даже впившись в нее взглядом, так и не поняла про что она. Странно это всё. Я стала расти медленно, но уже сравнялась в росте с многими мужами, пусть и была все еще щуплой. Половое созревание не обошло меня стороной, я ощущала все прелести своего возраста, и вскоре проснулась с кровью на простыне. Кожа моя была жирной с широкими порами, лицо хоть не склонное к морщинам и старению, но оно казалось взрослым. Потому прыщи хоть и обсыпали лицо, но не так много, как было когда-то. От излишней энергии спасали тренировки, которым я по-прежнему придавала много значения. Внешность моя парней не впечатляла, зато умения с мечом очень даже. Я продолжала бегать и уже изредка позволять Ивару бросаться в меня ножами и топориками. Развлечение принимало опасные обороты, но я уже наловчилась с камнями. В бою это действительно пригождалось и свист над ухом стал уже привычен, пусть даже Флоки нашим играм удивился. Рынок представлял собой удивительное место, где можно было встретить все население Каттегата. Шум и гам немного закладывал уши, я шла в потоке людей и старалась двумя глазами умудриться осмотреть все что есть в ассортименте. Прелестно пахло специями, я все время оборачивалась на мясные и рыбные лавки, но упрямо шагала вперед. Чудное дело, это новая культура и обычаи. По тому же пути, по которому иду я, гоняют смертников для наказания, их забивают насмерть или же только поливают помоями и гнилыми овощами. Здесь суровые нравы. Ты можешь выжить только подчиняя или подчиняясь, это культ мускулиность, ведь даже от женщин требуют непреклонного характера, но при этом подчинения в браке. Мама уже ушла домой с корзинкой еды и новым ожерельем, а я захотела досмотреть товары заморских купцов. Больше всего мое внимание привлекали ткани, пусть я больше не росла вверх, зато хорошо раздалась в бедрах и груди, даже мать обгоняя. Иностранный пожилой мужчина сидел молча, за столиком у него лежал целый ворох оружия. Их блеск ослеплял меня не хуже драгоценных камней. Здесь не было луков и мечей, только кинжалы. Загнутые, явно из востока, саксы, но и самый длинный из них не достигал двух футов. Рукояти — произведение искусства, металл отражал мои глаза, не хуже зеркал, когда я поднесла один из самых необычных кинжалов к лицу, что бы рассмотреть мастерство. Привлекли мне внимания два похожих на себя кинжала, довольно длинные, с половину предплечья, они были бы приятным дополнением к обмундированию. Отец обещал взять меня в следующий поход, я хорошо справлялась и нарабатывала левую руку, меняя полностью бывший устой. Травма в прошлом уже дала необходимый стимул, я свободна отбивалась круглым щитом в обоих руках. Я прошлась дальше, но свернула домой, не найдя ничего стоящего. Деревянные статуэтки приносили достаточно дохода, что бы накопить на меч и кинжал самостоятельно. Я не тратилась ни на что больше, кроме оружия и тканей. Уже через неделю на моих бедрах были закреплены ножны с скрамасаксом. Достаточно длинный, чтобы им и заместо меча сражаться, заточенный и благословленный отцом, это было произведением искусства в моих глазах. Лезвие заточено только одно, но конец как бы смещен и он напоминал мне растянутый кунай. Длинный сакс достигал больше полуметра в размерах и был буквально продолжением моих рук, пусть левая действовала все еще вяло. Лезвие было достаточно острым чтобы пробить кольчугу, а незаточенное ребро позволит оббиваться от меча, а вот защитит ли от топора? Это стоило бы проверить, но и платье новое само себя не сошьет. Слова матери о Аслауг не давали покоя. Мы давно не виделись, но я надеялась, что королева не обиделась. Спину кольнуло шило, оставленное на кровати. Вчера ночью живот стянуло болью, а на утро штаны пропитались темной кровью, оставив на бедрах корку. Я знала, что стоит делать. Замотала найденный у дерева мох в чистую марлю и подложила в белье. Но какое значение менархе было для Аслауг. Вечер я провела, погруженная в ткани. Свечи было достаточно дорогими, чтобы я не тратила запасов и сидела на берегу моря. Мошкара и прочие летающие насекомые не мешали, я научилась смиряться с ними, с шумом и прочими прелестями, ведь часто спала под открытым небом летними ночами. А в детстве и вовсе всю животность в рот тащила. Именно вопрос освещения и заставлял меня ложиться, когда заходит солнце и просыпаться с рассветом. Здесь все так жили, погодные условия, сезоны сильно меняли жизнь людей, ведь кроме природы у них и не было ничего. Мама часто пела, что бы разогнать скуку, когда мы всей семьей сидим дома, я тихо подпевала. А на утро сами боги привели меня к дому королевы. Я неловко топтала у входа, но вскоре толкнула дверь и очутилась в тихом зале. Сновали по комнате рабыни, командовали ими Аслауг, ее властный голос раздавался громко и четко, словно она раздавала приказы собакам, а не людям. — Дроттнинг, — заикнулась я, переминалась с ноги на ногу. Женщина обернулась и лицо ее преобразилось. Широкая улыбка окрасила лик королевы. — Милая, я долго тебя ждала.