Тяжелый кашель с кровью.

— Ангрбода, не сиди на ветру, зайди в дом! — Крикнула мать со двора. Отец был в поисках новых бревен, уходя глубже в лес, и потому мама находилась чуть на взводе. Под ее взглядом я встала, и отряхнув платье, направилась к дому. Умылась в бочонке с водой и там же осталась, вглядываясь в уставшее лицо вполне взрослой девушки. Симпатичное, похожее скорее на отца и бабку с его стороны, нежели на маму, но сложенное как-то слишком ладно, в детстве я думала, что буду материнской копией, как и принято. Но от мамы мне достался только белоснежный тон кожи и форма лица, хрупкое телосложение. Необычная внешность больше, нежели красивая. Непривычные черты, которые сочетаются меж собой. Небольшая голова, что хорошо смотрится на маленьком теле и длинных ногах, с лицом в форме скорее сердца, чем овала, с выраженным острым подбородком. Глаза, неуместные на лице и оттого я постоянно их прищуриваю. Серовато-синего цвета радужки с длинными, но не завитыми вверх ресницами и вечными тенями и синяками, густые прямые брови с небольшим изломом на конце, расположенные высоко и не нависающие над глазами, только чернильные волосинки росли вразнобой и следить за ними нужно было тщательнее, чем на детьми малыми. Впалая, широкая переносица и прямой от природы нос с острым концом, неоднократно сломанный и потому кривоватый, красивее был вид спереди, где тонкие крылья носа и рельеф кончика выглядел изящно. Пухлые небольшие губы, но совершенно не симметричные. И чтобы скрывать то я постоянно ухмылялась и растягивала губы, зато улыбка получалась красивой за счет здоровых зубов. При широкой улыбке я становилась похожей на отца, те же складочки у рта и натянутые яблочки щек, что и у него. Семейная традиция странновато ухмыляться приняла у меня еще более хитрый вид с такой верхней губой, что растягивалась и волной окаймовывала зубы, вплоть до заостренных клыков. И самая индивидуальная черта — это десяток родимых пятен по телу и даже на лице, они были рассыпаны, дополняя шрамики после акне подросткового периода. Обычная. Ведь красивые черты лица ценились тут не так высоко, как светлые волосы и телосложение с припухлостями в нужных местах. Хотя в наши времена выбирают по внешности только богатеи, ярлы и купцы. В моей крови явно прослеживаются русские черты, широкие поры на жирной коже так же характерны больше славянинам. Серая внешность по скандинавским меркам и непонятного цвета глаза — наборчик не лучший, волосы я тоже не отращиваю, так что шевелюрой не хвастаюсь, как и не пользуюсь спросом среди мужчин. Но оно и к лучшему. Мое лицо кажется мне красивым, а тело изящным. Тренировки сделали его крепким и рельефным, но генетика с природа дали округлые широкие бедра. Крепкие икры, накаченные маленькие плечи, худые, но выносливые руки, небольшая высокая грудь. Странно было осознавать новые особенности своего тела. Я была еще подростком, осознающим свое тело. Трогала участок за участком и училась. Где приятнее нажимать, где гладить. Собственная сексуальность била в мозг, гормоны давали знать о себе. Отражение в водной глади не отдавало в сердце болью. Я давно смирилась, тринадцать лет было сроком почтенным. Тринадцать лет после смерти… многое уже поменялось. В таком возрасте уже могла бы быть моя внучка. Топор все еще ощущался в руках странно ладно. Словно так и должно было быть. Сверр всегда говорил, что викинг должен уметь управляться со всеми видами оружия. Я коротала часы играясь с ножами, перекатывала их меж пальцев и подбрасывала, словно циркачка. А тренировкам уделяла намного больше времени, чем поиску мужа. Возможно я все же поддаюсь воздействию чужых мнений, но моим женским долгом было родить сына и дочь. Я была вполне готова выйти замуж, но относила к этому с прежним скептицизмом. С моими требованиями только конунга и его сыновей я была готова принять. Я перекатывала с пальцев на ладонь рукоять и задумчиво стояла по колено в воде. Ледяные воды прямиком из Северного моря омывали горячую кожу после разминки. Когда отец был далеко, а мать занята наступало самое веселое время. Ивар судачил у себя в доме, я была свободна. Чистый, чуть колючий ветер легко проникал в легкие. Это навевало воспоминания о первом глотке после рождения. Он дался так тяжело, что я до сих пор помню то мгновение. Мне повезло родиться в семье свободных людей, полностью здоровой девочкой, всегда иметь еду и двоих родителей, что смотрели друг на друга влюбленными взглядами сквозь года. Завтрак приготовила еще мама, она встала сегодня раньше обычного, чтобы пойти за какими-то особыми гостинцами к своей тетке. Мы мало общались с родственниками, нам хватало и нашей семьи. Из сундука вынула платье из плотной шерсти и накидку. Я никогда не любила шить раньше, но здесь за неимением дел, научилась волшебно успокаиваться, мелко работая над вышивкой. На нижнее длинное платье, которое считалось ночным всегда надевалось верхнее, теплое и плотное. На дворе стояла поздняя зима, практически весна, и погода вполне позволяла выйти и без шерстяных накидок обитых мехами. Солнце хорошо пригревало землю, хоть воды и остались холодными, я вполне здорово разгуливала и в платьях. Я с сожалением огладила ткань, руки грубели с тяжелой работой, меня не перегружали обязанностями, но я и сама чувствовала ответственность. Но сейчас я одевала рубаху на кольчугу, завязала кафтан поясом с ножнами, кожаные штаны и длинные сапоги на завязках. Нижнего белья здесь и не предвидится, но тело уже привыкшее к свободе и не примет иного. Я смирилась и привыкла, только редко изменяя одежду под современную или элементы быта. Чищу зубы, например. У викингов есть аналог, но каждое утро я не только расчесываю и мою волосы щеткой из китовьего уса, но и зубы ополаскиваю настойкой и прочищаю. Руки от волнения подрагивают. Я впервые иду на общую тренировку, где имеет значение только общая работа, а не мои умения с мечом. Ладони потеют, несмотря на мои мысли о вполне обыденной тренировке, топоры выскальзывают, но я упрямо шагаю вперед. Первое же, что мне говорят: — С мечом у тебя, конечно, вообще без шанса на жизнь. — И мой мир разбивается стеклом. Я недоуменно воззрилась на высокую девушку с светло-русой косой. Она играючи толкает меня щитом и я падаю с всего своего лягушачьего роста. Сердце сжимается еще и от взглядов других, более элитных, нежели деревенская детвора, воинов Бьерна. И его самого. Он проходится между рядами спаррингующихся и порой голубые глаза находят мою фигуру, я чую это спиной и оттого забываю даже собственное имя. Девушка фыркает, смеется и подает руку. Мне не помогает ни твердость под ногами, ни стойка, вообще ничего. Она ныряет мне под руку, и я вполне успеваю под ее темп, но валькирия будто на ходу соображает все новые виды подножек, и я оказываюсь на спине раз за разом, даже и меча не подняв на нее. Ее круглый щит, обтянутый кожей, не имеет ни одной зарубки, я смаргиваю злые слезы и борюсь с разжигающим нутро чувством. Стыд. Хочется убежать и больше здесь не появляться, но что они все подумают? Что я еще маленькая и неопытная. Они уже думают, что я впервые взяла меч и щит в руки и пришла сюда. Но все мои годы тренировок идут в молоко и, может быть, от этого становится намного хуже, чем от взглядов других. Меня втаптывают в грязь, а я и носа поднять не успеваю. — Нет, это никуда не годится, попробуй вообще без меча. — В моих ушах ее слова кажутся издевкой. Она предлагается мне выйти против ее меча почти что голой, отдать право нападения и только защищаться. Я часто дышу и думаю только о том, чтобы кинуться на нее. Загнать на край поля и приставить конец меча у глотке. Тогда меня заметят все, не только первый сын конунга. Но я не успеваю, не могу сделать буквально ничего, физически не имею возможности противостоять ей. Она выглядит на двадцать или меньше, но опрокидывает всех парней на поле, кричит громче всех после команды в сбор. Мы тренируем поднятие щитов, когда нужно быстро собраться в кучку и прикрывать других, не только себя. Но я подавлена настолько, что не могу и голову поднять. Стыдно и горько, слезы сдерживают только потому что щека еще болит и реветь будет сложно. Летом мы отправляется в набег, там будут и братья Лодброки, и сам Бьерн, что хочет растрясти кости перед дальним походом. Проверенный пеший поход не предоставляет опасности, отец отпускает меня с тяжелым сердцем, а мама плачет у меня на плече. Бьерн заходит к нам тем же вечером, когда я объявляю им новость и успокаивает родителей, говорит, что возьмет меня под свое крыло, и все братья будут присматривать за мной. Мне не дадут убиться, не дадут покалечиться. Мама почти не хмурится, отец собирается в набег вместе со мной. А я сурово сжимаю губы, спрашивая робко о том, с кем можно потренироваться. Бьерн почти улыбается, говоря, что мне не откажет никто. — Даже ты? — Теперь он действительно улыбается и даже смеется, глотая второй бокал медовухи. В моих руках почти три месяца и каждый божий день я довожу себя до грани. Каждый раз, вспоминая слова Гейры, руки мои дрожат, как тогда и я откладываю меч в сторону, берясь за все, что угодно, кроме него. Детский лепет был с Сверром, здесь раны зашивать приходится до потери сознания от кровопотери. Синоним развития — боль, но я не ощущаю в себе улучшений, только сильнейшую усталость. Кажется, что до похода я не доживу с таким темпом. Или все же найду способ убиться. Зато я все чаще вижу Уббе, Хвитсерка и Сигурда, они здороваются и даже встают мне в пару на тренировках. После мы все вместе сидим у костра, многие разделяются на компании, но я сижу и греюсь. А затем иду на поле. Мы отпраздновали Белтейн семьей, родители не изъявили желания присоединиться к единому костру на самой высокой точке Каттегата, у нас был свой костер, у которого мы сидели до самой поздней ночи. Белтейн считался праздником плодородия, а еще дроттнинг говорила, что в этот день принято заключать браки, считалось, что будет щедры боги парам, что входили в поля за брачными венками. — Едва ли ни треть девиц теряли девственность на этих сборах. — Саркастично добавляла Аслауг, помешивая отвар для волос в котелке. Она выглядела словно ведьма тогда, ее улыбка всегда пугала меня. Она сильно отдалилась после того, мы видели редко, обычно, когда мать ходила в их дом по разным причинам надобности. Сейчас же я бывала в центре Каттегата часто, потому и попалась взору дроттнинг. — Но ты свою береги. Не для моих сыновей. А после праздника начался посев урожая, я помогала матери, что заняло все мое время тренировок. В набег я пошла отдохнувшая, но сильно затюканная собственными переживаниями. Я считала себя слабой и готовилась к очередному позору. Держалась рядом Уббе, что и сам то только с отцом на Париж ходил в первый и последний свой раз. Больше мои ладони не напоминали детские, мелкие шрамы на пальцах оставались прочерками на всю жизнь, как и следы тренировок на теле. Глубокие раны были редкостью, но что бы понять смысл и толк, нужно махать не только деревянными мечами, но и заточенными железными. Мама бы не поняла, отец бы отругал, я сама зашивала себе раны и делала повязки. Мордобоев между детворы больше не было, только суровые бои до первой крови. Это было важным моментом, можно всю жизнь учиться, но так никогда и не понять бой. Сами набеги имели характер разграблений, где царили смерти и насилие, не честные бои. Их нигде не было. Даже на хольмганге пользовались подставными трюками, здесь побеждала не всегда сила, сколько ум и умение быстро соображать. А в войне меж двух племен бои разрастались на выживание. И удачу. Любая меткая стрела могла закончить наши жизни. В таких войнах бойцы просто махали мечами, не слишком надеясь на свои фехтовальные способности. Это была бойня, где побежала выносливость и решимость в себе. Уверенность в том, что ты можешь убить и отнять жизнь без промедлений, за которую могут прикончить и тебя самого. Да, одним из трудных порогов был тот, где инициатором боя был ты сам. Нападать всегда труднее, чем защищаться. Это относится и к осаде крепости, и к сражению. Здесь никто не пользовался мудреными знаниями оружия и не надеялся только на один свой меч. Мечи, топоры, ножи, копья — все они легко застревали в черепах и ты оставался безоружен, пока не выдерешь с чьими-то мозгами чужой топорик. Не меч в твоих руках это оружие, а сам ты. Это отличало воина, викинга от земледельцев, что только еду ножами режут. Они могут защищаться, но никогда не нападут сами, если не от отчаяния загнанной крысы, ведь просто не знают решимости. Это был ментальный барьер, где ты перестаешь быть человеком. Твои собственные мозги перестраиваются и даже чертова деревяшка в руках ощущается оружием. Сила — она в моих руках, ведь в тот день я забила этими больше никогда не хрупкими кулаками человека. Викинг — это когда в друга едва не вонзается стрела, и ты плюя на собственные предубеждения и страх идешь впереди всех, рубя мечом беззащитных от бессилия и немой злости на мир. Я не хотела быть убийцей, но вкус крови и земли на языке приобретает привкус власти. Кричат дети, кричат женщины с задратыми юбками и мужи, простые работяги, что воюют за свою свободу, свой дом и разоренные дома, они становятся отчаянными, и их глаза меня пугают. Я едва не умерла от замаха топора мужчины, что защищал свою дочь. Крохотная малышка пряталась под плугом за его спиной. У него не было иного выхода, кроме как биться и стоять насмерть. Меня тошнило от собственной натуры. Я была ребенком. Простым малышом, что жаждал славы и признания в собственном племени, но я даже понятия не имела о войне и происходящем на этой бойне. Я убивала невинных, вспарывала животы женщинам и отрубала головы. А потом Гейра встала между мной и воином. Меч вонзился ей в шею, прежде чем она успела и слова сказать. Случайно ли та, которую я недолюбливала, встала на путь смерти, действительно обменивая наши жизни? Мои руки тряслись от собственных чувств и усталости, от падений вся одежда покрылась грязью, но я чувствовала только кровь, стекающую с самой головы и капающую по мечу. Не моему, чьему-то, я подобрала его с земли и крепко вцепившись пересиливала себя, шла дальше. Я делала это… потому что должна была? Потому то так принято. В моей семье, в Каттегате, в моем народе. В моей крови не было желания грабежа, но была необходимость в еде, и потому я стояла здесь. Кричали воины словно берсерки, пугая крестьян еще больше, странный это способ выражения своей ярости. Я молчаливо стирала кровь с век и бровей железными наручами, направлялась все дальше, глубже. Меня только тошнило. Я чувствовала, как бьется сердце, и как переваривается в желудке чужая кровь, слизанная с губ. Но яростно глотала желчь, ввязываясь в очередной бой с отчаянным мужчиной, чья семья этим днем была убита. Жестокость поражала, мои друзья смеялись, сгребая золото и серебро, я не узнавала в них людей. Я делала тоже самое, но совершенно не была счастлива. Бой прекратился, и я осталась одна. Все разбежались, собирая ценное и только крики напоминали мне о совершенном. Я убила столько же людей, скольких жалела в день своей смерти. Там, еще будучи не расчлененной стеклом, было похоже. Если закрыть глаза я вновь оказывалась в торговом центре. Страх за собственную жизнь, ядреный адреналин в крови, желание бежать, я кричала в хоре со всеми и лишь боялась. А здесь? Здесь я была тем, кто чинит хаос. Что же лучше, быть тем кто прячется, как простые женщины этой деревни. Молодая девушка в льняном платье с растрепанной русой косой судорожно рыдала, сжавшись в комок вместе с тремя своими малолетними сестрами. Их симпатичные лица были похожи. Я встретилась с ней взглядом и скривилась. Красное от слез, сморщенное от сдерживаемых рыданий, но глаза ее блестели от желания жить, руки сжимали белокурые головы, прижимая их к груди. Такой была я раньше. А ныне стояла и была причиной страха старой себя. Я так же молча вышла из деревянного домика. Ни отца, ни Лодброков видно не было. Я глубоко вздохнула, собирая носом ароматы собственного пота и чужой крови, огляделась по сторонам. Пустынная улица, только изредка с дома в другой перебегали соплеменники. Слезы будто застыли в глазах, я жаждала раскаяния от совести, но не могла выжать и грамма чувств. Только злость на то, что я никак не могу поменять. Викинги жили так века, что я могу поменять? Мне почти пятнадцать и я убийца. И хоть мои глаза зовут не по возрасту мудрыми, лицо уже взрослым, а тело созревшим — я ребенок. Ребенком была там, родив сына и умерев, ничего непонимающий ребенок и здесь. Сколько нужно еще жить, что бы понять смысл? Тысячелетия, наверняка. Меня поздравляли, хлопали по спине и гладили по волосам. Но чего я добилась, убивая людей заведомо слабее? Мне не было весело праздновать, мне тошно от собственного мозга и тела. Что окружение вызывает именно такие чувства и привычки, что последние частицы моральных границ Любы все больше разрушаются. — Зачем? — Я все еще не понимала. В трансе стояла перед могилой, куда погребли всех умерших соплеменников. Я стояла на том месте, где меньше часа назад лежало тело Гейры. Той самой светловолосой, что на протяжении месяцев вбивала мое лицо в грязь и обесценивала навыки. Она была лучшей, но отчего-то сейчас именно я стояла и глядела на свеже раскованную землю. — Это было ее желание. — Я даже не вздрогнула, когда медвежья ладонь Бьерна легла на плечо. Позади меня было много людей, странно расчитывать на незаметность. — Она меня недолюбливала. — Призналась я ему. Он наверняка даже не знал о ком я. Я не потеряла кого-то важного, но все равно страдала. — Гейра? Она хотела с тобой подружиться. Говорила, что ты похожа на ее мать. — Я обернулась, даже задирая голову не так сразу можно было увидеть выражения лица сына конунга. — Тогда я все равно не понимаю. — Его ладонь сползла с плеча, мужское лицо стало приобретать мученические черты. Ходили слухи, что Гейра была влюблена в Бьерна, что они вовсе любовники, ведь тот так и не женился на матери своих детей. — Тебе и не нужно. То, как поступила Гейра это лишь ее решение. Тебе остается только принять ее помощь и подарок. Награбленное складывали в драккары, дни в пути больше не причиняли неудобств, я была задумчива и глуха к окружающему миру. Слезы полились только на материнском плече. Она стояла прямо, словно ствол осины, полы юбки и длинные волосы с заплетенными мелкими косами развивались от ветра. Хельга поняла все по взгляду, я уткнулась лицом в ее грудь, а она подхватила меня за руку и повела в дом словно дитя. Я отошла назад после объятий и выгрузив свои вещи, наконец обратила внимание на остальных. Гордо возвышалась Аслауг, встречая своих сыновей. Все вокруг радостно кричали и обнимались, кроме тех, чьи родные сегодня не приплыли домой, а остались в далекой и чужой земле недругов. В памяти всплыло веснушчатое лицо с блондинистыми косами. — Идем, милая. — Прошептала мама, положив холодную руку на спину. Я упустила свой первый меч, зато на поясе болтался крепкий топор русичей и остался в ножнах окровавленный сакс. Я хотела назвать свой меч после битвы, но поняла, что и слова не произнесла за весь путь. Как неожиданно люди превращаются в животных, учуяв запах крови. Я медлила и робела, пока меня не толкнули в плечо и на показали пальцем куда бежать. Больше не было стыда, было разочарование. Путь до дома проходил для меня обыденно, мама перешептывалась с отцом и не отпускала его руку. Наша лачуга вызвала легкую дрожь, я так хотела плакать, что зажмурилась до боли в голове. — Мама? — Ее сухая ладонь легла на мою щеку, я раскрыла глаза, веки все еще дрожали, но слез не было. Глаза влажно блестели и больше походили на ока безумца. Я смеялась там, в припадке ярости на этот блядский мир, посреди внутренностей и с лужей под ногами. Хельга прижалась меня к себе и неспешным шагом повела к дому. Родные стены из дерева перетекают в крепкий, но холодный камень, я сняла сапоги, чтобы не запачкать пол, но даже ноги были в запекшейся крови. Теперь эта кровь будет преследовать меня всю жизнь. Мы отошли в бани в прежнем молчании. Мама, ни сказав ни слова, принялась расстегивать верх одежды, я стащила штаны. Она обтирала меня тряпками, как маленькую, поливала водой из бочонка и промывала волосы. Я погрузилась в запах и ощущения, которые испытывала в детстве, с самого рождения здесь. — Я убивала, мама. — Только теперь я могла позволить слезы, и мама гладила плечи, упираясь щекой в макушку. С обнаженным телом и распаренной кожей я ощущала себя младенцем. Человеком, каким была несколько дней назад, ребенком, что стремится к новому. А теперь грехи на моей шее и я не смогу свернуть с этой дороги. В моем будущем только кровь и оторванные конечности, ведь я не могла отступить. Это была моя мечта, стремление, дело, которому я хотела посвятить жизнь. Но как жила, растила детей Лагерта, зная свои грехи? Дело ли в моей чувствительности или моральных устоях еще с того мира? — Ты должна была убить ради своей жизни. И сделаешь это еще не раз. — Я не видела ее глаз, но голос мамы дрожал. Она не хотела этого для меня. Хельга желала счастья для своей дочери и, возможно, у нее должна была родиться не я. В голове появилась картина беловолосой макушки в ее объятиях. Это была бы дочь, которая пошла в нее. Она бы ткала рядом с мамой, собирала травы и красивые камни на берегу, не знала бы тяжести оружия, а с возрастом становилась только краше. Она бы была радостью своих родителей, вышла бы за достойного мужчину, которого одобрил отец, родила бы детей, привив им должную любовь к богам, как у их деда. — Я, — насильно заткнула себе рот пальцами и прикусила их до белых отметен. Я не хотела себе такой судьбы, я не хочу убивать и видеть этого, но я не хочу жить обычной женской жизнью, выполнять роль супруги и матери. Но других судеб не было. Мне не было место здесь, в жестокости и грязи мира меча и топора. Потому что я и не принадлежала этому миру, не была похожа на остальных. Но я думала, что это моя сила, а иное мировоззрение оказалось слабостью. Этот мир не прощает слабостей, как и отступов от своего пути. — Я должна. Я обязана дойти до конца. Тихая уверенность придала сил. Да, должна, ведь Бьерн отправляется в путешествие и отец сам строит корабли для него. Правила этого мира меня не устраивали. Здесь женщины должны приносить пользу, они сражались наравне с мужчинами или порождали новые жизни. Чего же хотела именно я? Все того же: славы, какой не добилась в прошлом, уверенности в себе. Но почему сердце все же тоскует по семье? Хотела ли я стать кюной? Это было осуществимо, у конунга пятеро сыновей, каждый из них может стать следующим правителем. Наступает эра новых завоеваний, после смерти Рагнара главными героями саги о викингах станут его сыновья. На кого я могла надеяться? На калеку Ивара или Бьерна? Первый уже сейчас имел дурной нрав, который обратится в жестокость и ненависть. Он выльет все то, что хранил в себе годами своей неполноценности. А Бьерн? Так ли он надежен и верен себе? У него нет близких друзей, отношения с почти-женой холодны. Но он больше остальных похож на наследника своего отца. Я закрыла руками лицо. Слезы размывали щеки, кровавые реки вновь капали мне на обнаженную кожу. Хотелось кричать, разбивать мебель, рушить дома и бить людей. Да, мне незачем было скрывать эмоций. Я викинг и могу кричать в бою, словно раненый зверь. Пусть не от ярости, но боли где-то в груди. Я выныриваю из вод моря. Фьорды и холод любы моему сердцу. Драккары с тихим стуком ударяются о деревянный причал верфи. Эта музыка, спокойствие так привычны, будто я и не жила где-то в других далях. Душа свыклась. Тело привыкает к температуре, но от кожи все еще исходит пар. Мне нравится, как течение обмывает тело, словно поток ветров. Лето холодное, вода не успевает прогреваться, температура чуть ниже температуры моего тела и я словно парю в воздухе, ныряя с головой в кристальную чистоту. Я выплываю к причалу, где уже стояли заготовки нового плота, когда слышу шаги. Тяжелые, мужские, но точно не отцовские. Тот ходит несмотря на возраст все еще прыгучее, широкими шагами почти без шума. — Как ты? — Смаргиваю слипшиеся ресницы и поднимая голову на Бьерна, его голос глух, будто я все еще под водой. — Я в порядке. — Непринужденно поднимаю голову, оглядывая мужчину. Вода прозрачна, только волосы чуть прикрывают стоячие соски. Он наверняка смотрит. Все бы смотрели. Я и сама знала, как выгляжу и вполне могла без стеснения вылезти на берег и пройтись за своей оставленной одеждой. Но это лишь из-за помутнения рассудка. Из-за свалившихся дум, какофонии эмоций и настойки мамы, что еще жжет горло и оседает на языке травяной горечью. Дура. Нежели подумала всерьез, что взрослого мужчину с несколькими любовницами привлечет тело четырнадцатилетней дочери друга? Дура-дура-дура. Хотелось нырнуть и не всплыть. Я с сожалением вспоминаю праздники. Практически на всех в Каттегате, еще когда я была младенцем, разжигали кострище, в которое поздним вечером, когда уставшие дети уже в пастелях, высыпают дурманящие травы. Огонь с несколько секунд полыхает мистическим цветом, а после валит черный плотный дым, голова от него ходит кругом, а танцы приобретают странный откровенный характер. Мой последний Йоль проходил похоже, ведь тогда я сбежала из дома и всю ночь протанцевала в хороводе подруг. — Я видел тебя там, ты была потерянной. Сильно напугалась? — Сжала губы, мне уже хотелось чтобы он ушел или наоборот подошел ближе. Я по грудь была в воде, что совершенно ничего не скрывала от чужого взора, с прикрытыми глазами и скверным настроением. Я отвела взгляд. Напугана. Странное слово. В детстве меня пугали рассказами, как бешеные берсерки терзали тела христиан, как страшны их глаза без единой искры человеческого в них. Меня завораживали и пугали тени ночами, очертания леса после заката и скрип половиц. Была ли испугана тогда? Нет, я была в ужасе. Но вместо слов, только твердо кивнула. — Ты сражалась достойно. — Он сделал три шага, я не отрывала глаз от бликов на воде и только сглотнула все еще горькую слюну с привкусом ромашки, которую тут никто так не называет. — И яростно. Как настоящая валькирия. — Мне хватит и того, что я осталась жива. — Вяло ответила, уже не зная как реагировать. Что ему сказать? Что сейчас я слишком перенервничала и почти что не соображаю, что делаю? — Тебе бы никто не дал умереть. — Я усмехнулась. Это точно. За мной присматривало столько глаз, что это походило на показательное выступление. — Следующий поход не будет таким беспроблемным. — Он кивнул, объясняя, что набег в этом году больше предназначался для молодняка. После похода на Париж прошло достаточно лет, из-за развития торговли Каттегата, люди не так нуждались в пище, потому и набеги стали не так необходимо, но все равно ежегодны. Гардарика была не лакомым кусочком, а мучной крошкой. — Я пойду вместе с тобой. — Ответила я после небольшой паузы. — Средиземного моря может и не быть, это, — Я обрываю его грубо, почти не почтенно. — Я пойду с тобой не потому что хочу подвигов и славы, не потому доверяю тебе, а потому что знаю, что вернусь домой. — Мои потемневшие глаза встречаются с ним, я задираю голову слишком сильно, до неудобстве в шее. А его глаза голубые, совсем как вода в проливе, хоть и черный зрачок закрывает почти всю радужку, кажется, такие же у его отца. — Раз ты уверена, — он опять не успевает договорить, его прерывает отец, появившийся на пороге дома. Я ныряю, скрываясь под глубиной. Утро дарит ощущение разбитости. Острый край ножа соскальзывает, я приложила слишком много усилий и теперь холодный металл у меня в коже. Остается тонкий разрез на пальце, длинной во весь фаланг, но не слишком глубокий. Только кровь заливает недоделанную фигурку, окрашивая дерево. Пасть Фенрира принимает жуткий вид с моей кровью на его клыке. Я давно не видела волков, сколько бы не выискивала волчат в лесах в детстве, которых можно вырастить и приручить. Я сглотнула слезы. Давненько мне не приходилось плакать от боли в раненом пальце. Но чувства так и рвались, в детстве я была жуткой плаксой. Плачь нельзя было сдержать, он сам рвался после малейший расстройств и боли. Но а сейчас, от чего я плачу сейчас? От разбитых мечт, от вида крови. Как могут члены моей семьи, те люди, что подбадривали меня, те, с кем я пела в хоре традиционные песни, те, что росли на моих глазах, могу быть убийцами, насильниками и ворами? Как все они смогли слепить и меня такую же, как те, кто и учинил тот подрыв торгового комплекса? Была ли Лагерта такой? Разумеется, и ее отец, мать, сын. Я вновь погружаю лицо в воду. Слишком теплая для моего холодного сердца. Заболеть еще не хватало от вчерашних разговоров. Заплетаю волосы в косы. Руки дрожат от напряжения, локоны послушны, но слишком выросли, хоть раньше я и криво состригала их под мальчишечью копну. Пока барышни в деревне обеляют волосы ради эталонов красоты, я добавляла в аналоги шампуня черный краситель, что оттенял мой русый. Мыловарение в наши века еще не так открыли, все пользовались доступными разнообразными методами, мы с мамой настаивали душистые травы и обтирали тело, раз в семь-десять дней делали маску для головы из прокисшего молока, чередуя с горчицей. Стирали вещи здесь щелоком — настоянная зола, некоторые мыли и волосы. Считалось, что вредно часто промывать золой волосы, но ходить с жирными корнями я не любила и плевала на запреты, только использовала чаще матери травяные бальзамы и восстанавливающие настойки из дубовой коры. Мою одежду мама уже постирала, я расстроено надела рогожью рубаху с мягкой шерстяной кофтой до самых колен и льняные широкие штаны, которые заправила в длинные сапоги. Я уже экспериментировала с тканью, пытаясь сделать одежду из рогоза, крапивы, конопли. Последняя широко использовалась, ведь ткань получалась стойкая к воде. Я и понятия не имела, как именно обрабатывать травы, поэтому по наитию делала сразу несколько заготовок, занимаясь зимой преимущественно шитьем и вязанием. Когда я дошла до города, то уже успела размять руки. В поселении всегда пахло по-особенному. Это была какофония запахов и шумов. От берегов тянуло солью и рыбой, влажность забивала нос, а от домов хворостом с тягучим дымом. Я прошлась по улице, мимо домов к определенному дворику, где уже наверняка меня ждали. От непримечательного домика пахло горящей курятиной, похлебкой и сеном. Крыша представляла собой деревянное сооружение с наваленным сеном. От амбаров уже слышались мычания коров и другой скотины. И запах. Я поморщилась, ныряя на другую улицу. Меня даже взглядами не провожали, как постоянного посетителя Сверра и его семьи. Здесь все знали друг друга и это совсем не отличалось от моего прежнего мира. Там тоже в маленьких деревеньках правило сарафанное радио. Алва коротко кивнула мне, помогая другу встать с пенька. Невысокий, зато коренастый парень едва стоял на ногах. Я насмешливо шлепнула его, прежде чем подхватить под второй бок. Семья Сверра была небольшой, зато у самого старика имелось аж пять сестер и три брата, каждый из его племянников мог зайти к нему. И потому когда бы я не пришла к учителю, всегда могла найти себе спарринг партнера. — Нападай. — Неизменный Бран коротко кивнул и согнул колени. Даже взгляд его изменился, теперь я была врагом. Удивительная его черта. Одним из первых уроков в этом мире было то, что выживает не каждый ребенок. Игры были одним из обязательных периодов социализации, дети общались и активно постигали мир, но порой игры принимали жестокий вид. Драки в подростковом возрасте нередко приводили к тяжелым травмам. Человеческое тело могло выдержать десятки ударов по макушке, но не одного точно в висок. Для меня все еще было трудным тренироваться во всю силу с другом. Особенно сейчас. Я четко осознавала, что могу убить его неосторожным ударом, но сживалась с этим фактом. — Алва сказала, что ты и Аса… — Сказала тихо, чтобы сама Алва не услышала. Бран отбил мой замах, нисколько не удивленный скорости распространению слухов. — Похоть не парок. — Он усмехнулся, разглядывая меня с ясным превосходством. Хоть Бран и был старше, но голова у него, как и любого другого юноши, все еще горячая. — Но зачем? Вы никогда не ладили. — Парень лишь пожал плечами, не отвлекаясь от продолжающегося боя. А я уже размышляла, как его поступок расколол нашу компанию. — Думай о сражении, Ангрбода, а не то останешься без пальцев! — После грозного окрика учителя даже Бран засунул лыбу куда подальше. — А ну взяли в руки топоры, пескари. Пока мы меняли оружие, Сверр скрылся в доме. Топоры были любимым оружием отца, он учил меня маневрам, каких нет у мечей. Но топор был удобен тем, что его легко передавать с одной руки на другую, играючи менять ведущий руки. Это соединение ловкости и убийственной мощи, ведь щиты под толстой сталью разлетались в щепки. Научиться владению меча стоило мне гораздо больших усилий. Я всегда вкладывала в удары слишком много силы, потому сильно подставлялась, когда делала выпады мечом, с длинным топором таких проблем не было. Для владения этого оружия нужно много сил, от каждого удара вело в стороны и потому необходимо изворачиваться. Придумывать новый способы отдачи после удара было интересно. Отец не славился боевыми умениями, но щедро давал советы. Я и смотреть на тренировочный меч не могла, поэтому все же взялась за топор и крепким хватом, размахнувшись, врезала по щиту. Рыжеволосый даже не отступил, он крепко стоял на ногах и только щитом ударил, на что я сошла в сторону. Стойка Брана была и его слабостью, и силой. Я могла вертеть им буквально как хотела, ведь сама предпочитала уворачиваться, а не принимать удары на блок. — Слабовато, — Крикнула подошедшая Джанет, что, опершись на забор, пафосно стояла и глазела. Я отвела глаза, а вот Брану было плевать. Он решительно посмотрел на свою невесту и поздоровался, отчего рыжая довольно вытянулась. Я сделал его один удар, более сильный, размашистый и Бран, в попытке уйти, только чуть изменил угол вхождения стали в дерево, отчего топор почти намертво застрял. Я была натренирована, но даже так оставалась слабее Брана и соревноваться не стала, а пнула его в нижний край щита, что ударил парню в колено. Бран полетел на землю только после моего удара кулаком по лицу. Топор проскочил у моего лица, но я была достаточно быстра. Бой закончился на том, что его щит отлетел в сторону, а своим я могла добить Брана. Кряхтя и ругаясь, побежденный вставал на ноги. — Давай без щитов, а? — Умоляюще глянула я из-под ресниц на девицу, стоящую в позе повелительницы. Руки на груди, поджатые губы — Алва была зла. Она знала о похождениях брата, но устроить концерт перед всеми тоже не могла. — С чего ты взяла, что я хочу биться сегодня? — Я скуксилась, только разогрелась в жилах кровь, как меня уже обламывают. Бран будет отдыхать еще с час, Янне за забором топталась в парадом платье, значит просто ждет своего женишка на очередное свидание. — Ты зла и в доспехах. — Коротко аргументировала я свои слова и чуть помешкав, Альва вздохнула и схватив топор, направилась ко мне. Я отбросила щит и вязалась за рукоять пониже, подбросила, вывернув кисть и расправила плечи. Лезвие проделало полный круг, сустав в руке заныл от резких движений и тепло разрослось в животе от волнения. Вот уж с кем, как не с Альвой, я могла часами махать оружием. Блондинка была крепкой даже на вид, она практически вдвое меня шире. Уже первый ее удар был близко с моим животом, второй, когда она перехватила топор левой рукой, прошелся рядом с горлом. Вдарила Альва сильно, я отразила длинной рукоятью, сама быстро удалилась и двумя руками взявшись, почти замахнулась. — А ну прекратить. Вы совсем дурные? Ангрбода, да ты ей таким ударом голову срубишь. Две идиотки, вот что значит, дай двум бабам топоры! — Голосистый крик Сварра, кажется, и на другом конце Каттегата слышали. Благим матом мужчина в одной рубахе и без сапог на крыльце во всю ширь легких орал без секунды передышки. Альва вся сжалась в комок, даже топор позади себя из рук выпустила. Я усмехнулась, хоть и сама ощущала, как уши горят. И действительно, какие еще дураки будут биться топорами, да без щитов? Поубивали бы друг друга, я уже была готова бить, хоть и целилась не в тело, а на топор. — Да на тебе и кольчуги нет, чем думала? В набеге не наубивалась, крови тебе не хватило? Тело напряглось. Глаза Сварра были злые, а его гнев направлен на меня в первую очередь. Хотелось скинуть вину на другого, но я понимала, что и предложила сама, и переступила черту первая. Сварр учил не выплескивать гнев на друзей и родных, но мы действительно в то мгновение были готовы убить друг друга. Мой удар Альва бы точно не отразила, такими только голову с плечо и снимают. Но и она была виновата. Я остановила себя. Про себя думать надо, а чужие грехи все сами знают. Но Сверр переходил границу. Он знает меня с детства, с чего вообще стал судить мою жажду крови. Его не было там, он и в глаза не видал меня на поле боя. Я сузила глаза и шагнула вперед, но мужчина только распалился. Я все еще зажимала топор в руках и метнуть его в голову не заняло бы много времени. Я одернула себя. О чем я, блять, думаю? — Хватит, Сверр, ты переходишь границу. — Мой голос был скорее раздраженным, чем грозным. Мужчина продолжил, не распознав в голосе угрозы. Может я и была неспособна победить его в бою, но уж убивать, с недавних пор, умела превосходно. Как я убедилась, эти два навыка не так и часто пересекаются. — Я сказала, хватит! — Мой крик звучал судорожно. Только сейчас чужой голос перестал оскорблять меня. Только в это мгновение, после звука хруста дерева зазвучала блаженная тишина. Она и сама была звуком громким. Замерявший с расширенными глазами и сжатыми до белоты кулаками, а главное, что рядом с его виском по самую рукоять был воткнут топор. Я подошла ближе к нему широкими шагами, меря взглядом безумца. Во мне было пять футов и восемь дюймов, Сверр возвышался надо мной на целую голову, но я все еще оставалась взбешенной его словами. — Я не маленькая девочка, а ты не мой отец, что бы отчитывать меня. — Уже намного тише сказала я, отдирая от стены свое оружие. Уже на скамейке у дома, меня накрыло заглушенными эмоциями и матери вновь пришлось заваривать мне успокаивающий чай. Меня грызли волнения. Что, если это услышит кто-то не тот? Что, если Сверр теперь затаит обиду? Одно было ясно предельно — больше связываться с его семьей я не буду. Это было одним из шагов, уверяла я сама. Я попала в компанию деревенских детишек, пушечного мяса на поле боя и стала там сильнейшей. Чего мне было еще там ловить? Я не могла проглотить сегодняшнюю ситуация, я не могла простить те оскорбления. Он практически прямо назвал меня кровожадным монстром, что это я устроила мясорубку в деревне. — Мужчины часто порют злые вещи с дурью в голове. Будь хитрее, задобри его, извинись. — Настаивала мама. Очумело допивая отвар из деревянной кружки, я внезапно вспомнила о своей идее нового тотема. Давно пора переключиться. Раз теперь я тренируюсь только с дружиной Бьерна, то у меня появится больше времени. Ага, время, когда я стану грызть себя тем, что вместо тренировок занимаюсь тем, что оставлю после своей смерти. Я сумашедше вскочила и принялась собираться в лес. Еще мой дед прошлой жизни говорил, что с стрессом справляться нужно физической нагрузкой. Это я пошла делать, нагружать собственное тело подтягиваниями, приседаниями и растяжкой. А после, когда уже ноги отнимаются, лупить кору дерева кулаками, а затем и топором тренировать перехват и удары крест на крест. — Ангрбода! — Донесся до меня голос матери, зовущей меня. До тотема я сегодня так и не доползла, задела топором руку и занялась сбором лечебных трав. И только к вечеру вышла домой. — Что? — Я спрятала руки и подошла к матери. Она критически оглядела меня и попросила постричь барашков. В детстве мне нравилось с ними возиться, я была самым лучшим пастухом, поющим своим подопечным веселые песенки. Учила кур сидеть на шесте, словно орлов, строила собак во дворах с Браном и Джанет. Постриг овец означал целую кучу шерсти, намотка нитей, затем дни за станком и шитье новой одежды на зиму. Мне нравилось больше стричь и шить уже из готовых тканей, все остальное было делом муторным и жутко долгим. Овцы валялись в грязи постоянно, шерсть после сострига требовалось еще и очистить, помыть. А вообще, мне всегда было страшно смотреть, как отец сам стрижет моих любимцев, они так жалостливо блеяли, а руки отца работали ножницами, что казалось, будто он их сейчас вскроет. Потому я всегда сама напрашивалась. Я стригла аккуратно, хоть и изрядно медленнее. Но под строгим взглядом мамы, я все же послушно села за прялку и дни и ночи мотала нити на все части тела. К ткацкому станку меня не подпустили, весь день я только и потрошила рыбу, а потом готовила из нее уху. Смыла с рук кровь, требуху отдала на корм животным, сама занялась подбором специй. Отец вернулся с охоты и, повздыхав грустно, я отправилась теперь и шкуры снимать с убитой дичи. К зиме мы вырезали большее количество животных и вялили мясо, заготовили рыбы и круп. Выпал снег, и я вновь стала плавать по льдистому проливу, словно инеистая великанша. Мне скорее нравился сам факт, что я пугала отца до нервной дрожи, стоит ему увидеть меня в таком амплуа. Внезапно, заплыв слишком далеко, меня почти смыслом быстрым течением под льдину. Я смеялась громким смехом и барахталась в воде. Даже закаленное тело не выдержало, у меня свело правую ноги, а руки все соскальзывали с льда. Я отчаянно зацепилась ногтями и подтянулась. Продрогшая и нагая, я распласталась на льдине и тяжело дышала. Хорошо, не успела наглотаться воды. Тогда бы точно заболела. Вероятно, очень сильно и хронически. Я встала на четвереньки и поползла по хрустящему льду, когда ладони соскальзывали, и я падала лицом вниз, то только сумасшедше смеялась. Почему-то именно теперь хотелось жить. Не существовать, а жить. Ведь я здоровая женщина, красивая и могущая защитить себя. Кажется, именно это говорила мама тогда, в банях. Если мне нужно убивать ради пропитания и выживания — то отнимать жизни без сожалений. Уж я то, в конце концов, знала, что никаких богов нет и в помине. Так чего мне бояться? Колеса Сансары? Бумеранга? Ерунда это всё, люди сами себя накручивают и ждут неудач. Случайности на то и случайны, что происходят лишь по воле вероятности. Такую меня троица братьев и встретила. Совершенно невменяемую, абсолютно голую на берегу, с длинными мокрыми черными волосами, уже покрытую корочкой льда вместо воды, сидящую на ногах и задумчиво смотрящую вдаль. Словно фигурка какая-то, ведь тело грел адреналин, я не дрожала. И почему именно Лодброки так часто запечатлеют меня обнаженной? Еще и глаза вылупили, словно Фригг увидели, а не меня. Первым в себя пришел старший. — Ты где безумие подхватила, дурная? — Меня подхватил на руки Уббе, кутая в собственный плащ. Стопы так и остались болтаться ничем неприкрытые и я загляделась на них. Аккуратные длинные пальчики, подстриженные ногти, только тон кожи совсем чуть розовее снега. — Я купалась, — Недопоняла я, а потом вспомнила как выгляжу. Еще и от волос по груди постоянно вода текла, главное не застудиться ни в каких местах, остальное переживу. — Зимой и во льдах? — Я неуверенно кивнула. Иногда ведь можно, я же не каждый день с головой ныряю, только водой обливаюсь. Мое тело теперь хорошо переносило низкие температуры. — Тебе просто голову отморозило, это нормально. — Вставил свои пять копеек Ивар, сверкая глазами толи от смеха, толи от чего-то другого. — А что, вам можно, а мне нет? — Ухмыльнулась я давней истории. Оба брата едва глаза не закатили. Меня на руках тащил Уббе, Ивара же на спине нес Хвитсерк. — Стоит напоминать чем все закончилось? — Я отрицательно кивнула и перевела тему, прижимаясь ближе к теплу. — Что вы вообще здесь забыли? — Ответить Хвитсерк не успел, мама выбежала в одном ночном платье и кинулась ко мне. И все же, я ее не заслуживаю. Разве за все мои грехи мне может достаться такая ласковая мама? — Неси ее сразу в басту, — мама погладила мой лоб, меря температуру, и ее ладонь показалась мне кипятком. Уббе поставил меня на ноги у порога крохотного домика на далеком расстоянии от дома. Мама прошмыгнула следом и принялась топить очаг на середине мощенного камнем пола. — Так зачем ты в воду полезла, утопиться захотела? — Стоял со мной Уббе, пока топилась печь. Я уже и не помню лица легендарного конунга, что учил меня считать, но, кажется, его второй сын самый похожий на него. — Говорю же, купаюсь я, и летом, и зимой. Не впервой, просто заплыла далеко и рубашку течением унесло. — Внимательные голубые глаза уставились на меня и мне становилось неловко. Уже второй раз меня видят голой, уже четыре человека. Только Сигурда в список не хватает. Но, я же хотела стать кем-то, кто войдет в историю. Вполне могу одним из самых легких способов. Мама вылила на раскаленные камни воду и вся комната погрузилась в белесую дымку. Мама ругалась, пока хлестала мою спину вениками. Ее сильно напугало мое феерично возвращение домой. Она не слишком следила, что именно я делаю. Но узнав о плаванье в ледяном море, сказала только, что теперь будет ходить со мной. Не запретила, поставила условие. Я забралась на самую высокую полку и отлеживалась там, согревая кости. Потом обмылась теплой водой и на самом издыхании от жары вернулась в дом одетая в халат на длинную ночную рубаху с завязками на груди. Это была сорочка мамы, еще когда та была беременна мной. Мне нравилось носить ее вещи, они пахли ей и создавали уют от одного только вида. Когда я вошла в дом, все сидели у очага и обсуждали грядущий летом поход. Уббе ссорился с Хвитсерком, что кто-то должен остаться дома и охранять Каттегат от других конунгов и ярлов. И в ту ночь начался мой личный ад. Ночью я спала беспокойно, меня мучили кошмары. Как волчья пасть поглощает мое тело, как разливается берег моря и кровавая пена накрывает дом. Как мои руки заживо гниют до самых костей и я оказываюсь одна посреди океана. Здесь нет края, я вижу только темно-синюю глубину и медленно ухожу под воду, умирая десятки раз, пока не опускаюсь на дно. Где распят человек. Только черное облако волос дает понять, что это я. А утром я начинаю кашлять. Тот день я держалась. Помогала матери шить и сама доделала длинное верхнее платье с короткими рукавами из толстой синей шерсти с вышивкой из белых нитей, что складываются в волков. На изнанку мама пришила подсохшие меха и мы вместе собирались делать нижнюю юбку в таком же синем цвете. В этом году синей краски у нас скопилось в достатке и я могла позволить себе походить в красивом платье зимой. Я перестала расти и одежды теперь мне шили не только удобные, но и приятные глазу. Я делала вышивку на рукавах рубашки, сидя на лавке, мама шила рукавички рядом, ближе к огню. На столе стояла недоделанная фигурка Фригг, держащая в руках щит и потому нацеленная на защиту. Это был оберег, который я подарю матери. Варилась в котле жирная похлебка, щелкали дрова и разливался по дому приятный аромат трав. Мама разрешила закинуть несколько благовоний в огонь. Он бухнул оранжевыми искрами и в помещении поселился туман. А потом на целый месяц я слегла в лихорадке.