Чужая кожа. Кроличья шкурка с волчьими клыками.

Дрожь по телу бегала стадом муравьев. Я все еще ощущала это: как чужая кожа тесно облепляет мою плоть. Она склизская от крови и неустойчиво натянута на скелет, каждое движение мышц инородно и неправильно. Чужое лицо приклеилось намертво, как ни одна маска не смогла бы, бледная кожа на руках, боках, ногах, она не была моей, я сама не была собой. Эти люди сковывали меня, завязывали кисти и отрывали ногти от лица. Это психбольница? Я билась в истерике, почти не выходя из странного забытия. Это было больно, само существование в этом теле причиняло мне дискомфорт. Ведь голова будто норовила треснуть, каждая мысль, воспоминание, минута прожитая в реальном мире, а не в сне, будто одна треснутая кость. Но я не могла перевернуться и боль бы ослабла, я только выворачивала руки и змеей извивалась на кровати в попытке ослабить боль. Дурная комната. Дерево и камень. Здесь жила Ангрбода и умерла Рейн. Но с временем боль стихала, я оставалась в сознании все больше, пусть и совсем незримо, неощутимо, я оглядывала комнату все четче, ведь зрение пришло в норму. Жидкие каши, что бы удобнее впихивать, имели вкус. Странные люди перестали быть безликими, они имели тела, голову с глазами, что следили за мной и ртом, постоянно говорящим что-то. Я не следила за мыслью, из моих ушей шла кровь. Она заливала подушки и не всегда те люди успевали их менять. Я не считала дней, просто плавала в времени и совершенно не осознавала действительность. Кровь была едкой. Ее запах был первым что я смогла уловить. Но сразу после я потеряла контроль над сознанием на целых два дня. Кровь была мокрой, после застывала в корку и сильно темнела цветом. Я не любила это ощущение, под коркой потела кожа и оттого чесалась, в особенно тяжелое время на теле образовывались пролежни. Женщина с белыми волосами стирала кровь с моего лица пальцами нежно, как может лишь мать. Когда меня била дрожь она расталкивала других и прижимала к себе. Это было так странно, вновь существовать ребенком. Ничего не значащим, но любимым и желанным. У меня были родители. Их лица щедро мне подкладывало сознание. Еще оно дарило мне вместо воспоминаний лишь шепот. Тихие присказки, поговорки, странные заговоры, что не имели смысла, если не складывать их в единую картинку. Мой рот безвольно открылся. Очередная порция супа, слишком водянистого, на мой вкус. Но я еще не говорила им об этом. Только мама сидит у моей койки и часто читает что-то вслух. А я действительно слышу, даже иногда улыбаюсь или хмурюсь. — Вставайте духи, поднимайтесь властители. Будьте начеку, Божьи повелители. Это странно. Терять контроль над телом и больше не скорбеть по ушедшему. Ушедшему миру, телу, детям и семье. Странное стечение обстоятельств, но сознание шепчет, что так и было запланировано. Оно называет меня особенной, ласково мурлычет и дарит покой, забирая руль правления. Лишь тогда сковывающий мышцы ток ослабевает. Но оно все больше и больше оставляет меня одну, оно отпирается и говорит, что так я быстрее прийду в себя. Оно заботится обо мне не хуже матери и всегда понимает. Кажется, я даже не осознаваю, что сознание — это и есть я. О себе могу позаботится только я, лишь я и понимаю себя на все что процентов. Кто, если не я? Обычно я сплю часов двенадцать в день, делая перерывы в несколько часов. Три часа сна, два бодрствования, два-три сна и резко меня будят на прием пищи. Кровь больше не вытекает из меня, только иногда капли орошают пастель, но я их даже не ощущаю. На смену судорогам приходят страшные сны. Я больше не могу спать так долго, как хотелось бы. Меня будят собственные муки и стоны боли, меня убивают и режут каждый раз новым способом. Сознание говорит, что это для того, чтобы я быстрее встала на ноги. Я почти не жалуюсь, только грустно и выразительно смотрю в глаза, вошедшим в мою опочивальню, людям. Это отец и мать, других они давно не впускают. Ни лекарей, ни друзей семьи. Я помню все то, что происходило до. До смерти, после смерти. Даже смешно думать об этом. Неужели меня так любит смерть, что забирает раз за разом, а я так хочу жить, что игнорирую все законы. Мама устает и ей на смену выходит отец, он убирает грязные простыни, стирает кровь и кормит с ложки. Мне почти не стыдно, эмоции медленно стираются, словно с старого компьютера. Я слышу хруст и не понимаю откуда он. Я слышу крики и не осознаю, что кричу я сама. А потом все сходит. Почему то на место встает все, что раньше лежало разбросанными кубиками. Приходит Аслауг, лежит часами рядом со мной Ивар. Люба. Ангрбода. Какая разница? У души нет имен, так какой толк их клеймить мне самой? Я раскрываю глаза и вспоминаю, что не доделала подарок маме. Я люблю ее, по-прежнему сильно, но словно чувствую теперь иначе. Действительно сбой в матрице и перезагрузка системы. Я говорю ей об этом и она плачет от облегчения. Что я встаю на ноги еще через неделю, что я хожу на ночной горшок самостоятельно и беру трясущимися пальцами ложку. Мое тело худое, теперь я действительно выгляжу на пятнадцать, только, кажется, уже сбилась считать возраст в мыслях. Я сажусь на колени и шепчу молитвы. Кому? Кто услышит. Для чего? Для себя. Зачем? Что бы не обидеть молчанием. Восстановление такое долгое, что хочется вновь плакать от физический недостатков. Отец смотрит внимательно, он почти всегда присоединяется ко мне, я кидаю руны для гадания и всё они становятся ребрами. Конечно. Мое будущее только в моих руках. Буквально. Ведь никто больше не знает того, что испытала я. Никогда больше не будет так, как было до всего этого. Этой болезни, как они ее называют. Но все стараются забыть. Словно месяца превратились в один день. Мои глаза раскрываются, и я иду умываться. Щеки впалые, скулы острые, больше пугают глаза. Два черных пятна в обрамлении таких же ресниц. Пышные, длинные, сонно слепленные меж собой. Я верчу в руках статуэтку Видара, Фрейи и тем же вечером кидаю их в жертвенный огонь. Я наконец хожу без болей и отеков, помогаю матери по хозяйству и слишком редко выхожу из дома, ограничиваюсь зарядкой тела и метанием ножей. Старые платья висят, мама кормит меня больше обычного и предлагает шить новые платья на весну и лето. С странным облегчением я смотрю на то синее зимнее платье из шерсти. Огораживаю пальцами вышитых волков, что идут друг за другом. Все они почти одинаковые, лишь некоторые обагрены кровью. Наткнула палец еще когда вышивала. — Здравствуйт, Ангрбода. Подруга. — У ограды сиротливо стоит Мика. Я подзываю ее рукой, мы в молчании едим с одного котла. А затем она говорит: — Я ношу в себе ребенка. Он внук Рагнара. — Я не оборачиваюсь, ведь уже знала о всех словах, что прозвучат здесь. Как и те, что так и остались несказанными. Судьба подруги была видна мне так же ясно, как и голубое небо над головой. Я видела ее смерть среди прочих других. Несколько недель и я вновь возвращаюсь к прежнему образу жизни, только чаще смотрю на небо и кидаю гадальные кости. В ночной тиши мне слышится шепот земли, он зовет меня, обещает дать ответы. Я ощущаю объятия ветра, как он берет в ладони лицо и целует лоб, как жарко любит огонь и от ревности оставляет черную золу на кончиках пальцев. Я задумчиво гляжу на неспокойную водную гладь и иду в ее объятия с спокойной душой. А после выхожу во двор и беру в руки топор. Я не начинаю с начала, скорее осмысливаю заново. Выхожу на всеобщие тренировки и, кажется, становлюсь в бою даже лучше прежней себя. — Вижу, ты в порядке? — Уббе кивает головой в приветствии, подает кувшин с холодной водой. Передышка в несколько минут только остужает тело, тренировка еще не закончилась. Я размышляю, знал ли он о судьбе Мики. Возможно и да, но ведь уже слишком поздно. Ее похороны пройдут быстро, ведь отец захочет скрыть позор. Грех той, кто в желании убить свое дитя, погубит и себя. — Конечно, — Я киваю, пристально разглядывая мужчину. Бороду отрастил, еще не большую, но он становится похож на Рагнара все больше. Ели кричат мне о его приближении, но я игнорирую их зов, как и всякий другой. — Я слышал, как ты кричала. — Я поднимаю брови. Перед походом нужно не забыть привести лицо в порядок. Микстура уже настоялась, больше нечего ловить. — В пастели, когда болела. — Обычная лихорадка, ничего больше. — Я поднимаю руки в перчатках перед собой, сажусь бедром на бочонок и перевожу дыхание. Словно все в порядке, словно мама не плакала, когда отпускала на тренировку. Словно я действительно переболела лихорадкой. Всегда находятся плюсы. Теперь тени меня не пугают. Темнота лучше толпы. Я улыбаюсь людям, хоть прекрасно знаю, каким взглядом меня пилит Ивар. Мы давненько не разговаривали. Но он и не подходит ко мне, потому и я не смотрю в его сторону. Я сближаюсь с его братьями все больше, мы ежедневно встречаемся и перекидываемся парой слов, вместе упражняемся и партнеры в схватке из них намного лучшие и полезные. — Ты давно не была у меня. — Аслауг сместила меня странным взглядом. Она стала практически единоличной правительницей, занималась устройством Каттегата и никто не требовал от нее заботы обо мне. — Что-то случилось? — Я не могу уснуть под их шопот. Даже во снах их тени преследуют меня. — Я сжала кулаки, давно было пора прийти сюда несмотря на занятость дроттнинг. Этот вопрос уже поднимался в моем детстве, когда женщина признала меня необычной. — Такие как ты, становятся валькириями после смерти, — шепнула она мне на ухо в одну из ночей у нее. — И что они говорят? — Зрачки ее сузились, как у кошки, но высокая женщина не расслабила не одной мышцы. Я нахожу мало параллелей из Аслауг нынешней и Из моего детства. — Кто-то молчит, но постоянно смотрит, кто-то кричит на меня и обвиняет, но их лица такие обезображенные, что, — воздух в легких заканчивается, я смотрю в пол, не желая угадывать эмоции Аслауг. — Это души умерших бесчестной смертью. Никогда не говори с ними и не смотри в их глаза. — Она была странной, такого выражения лица у нее, я еще не видела. Аслауг верила мне, и это придало сил. — Есть и другие, те, что прячутся в темноте и говорят на непонятном языке. — Женщина кивнула, усаживаясь рядом со мной. — Со мной говорят духи. Огня, воды, они пугают меня. Море немо, оно огромно, я не слышу его голоса, но ощущаю желания. — Ее ладонь накрыла мою. — Бедное дитя, что ты прошла, чтобы прийти к этому. — Она улыбается, но улыбка эта лисья. В глазах сочувствие, но мне кажется, что это Локи надел на себя чужую кожу. «Она безумна» — шепчет мне ветер и земля, меня осеняет. Этот голос был копией голоса моего сознания, который я так отчетливо запомнила в своей забытие. Это голос Любы, мой голос. Это не я сошла с ума. Это боги даровали мне третье око. — Оно что-то сказало? — Спрашивает дроттнинг и медленно оглядывается, видя мое лицо. «Она умрет от рук той, какой хотела стать» — Нет, но это мешает в жизни. — Уголки губ на мгновение дрогнули. Она понимала меня, но не могла дать совета. Ведь даже королева не была такой как я. — Ты свыкнешься. Я подберу тебе оберег от тех тварей, они безвредны когда ты их не замечаешь. Но дашь им силу у себя в голове и тогда они могут отвлечь тебя от реальности. — Заверяет она, просит продолжить рассказы о моих видениях. «Молчи» — бросает голос и оставляет меня. Нет, определенно нет. В шелесте листы угадывается тихий тембр странника Вака. Во дворе разминаются перед боем Хритсерк и Сигурд, Ивар сердито точит ножи, я перебираю сказанное Аслауг на предмет лишнего. Но я сильно приуменьшила свои возможности. Во снах я вижу свои смерти, пути, которые приводят к ним и каждый раз испытываю боль, словно действительно мертва. Просмотр в одну точку дарит видения, это я выяснила случайно, по-началу сильно мучаясь от внезапности, но затем стала замечать когда именно вижу их. Медитации, травы. Любое колыхание души и я словно попадаю в Источник Урд, где норны предсказывают будущее. Я могу видеть как прошлое, так и несостоявшееся будущее, любые тропы с моим или без моего участия. Это похоже на сон. Можно часы просидеть в непонятных перебоях, видя перед глазами лишь черноту и только несколько ярких мгновения полную чепуху из которой и нужно составить трактование будущего. Ведения сменяю друг друга словно сны и идут без пауз, чем полностью перемешивают события. Я путаюсь в этих нитях, словно прягу за станком. Но руки мои дрожат и нити завязываются узлами. Я тру глаза руками, чуть вдавливаю в глазницы и облокачиваюсь на стену. — Не присоединишься к нам, Ангрбода? — Кричит Уббе с поля. Я поднимаю глаза, Лодброки тренируются вместе и зовут меня. Тренироваться в сарафане? Почему нет, залазила же на деревья в платьях, бегала и прыгала в детстве. — О чем ты говорила с мамой? — Спрашивает нелюдимый Ивар в стороне ото всех. Он сидит и любуется отражением глаз в гладкой стали. — О том, что мне пора замуж, а ей нянчить внуков, решили совместить решение наших проблем. — Выхватила с стола лук и натянула стрелу, целясь в опешившего от моих слов Хвитсерка, что своим плечом заслонял мишень в виде пугала с головой чучела. — Шучу. — И выстрелила, делая из головы простой косули косулю-единорога. Хвитсерк дернулся, стрела воткнулась рядом с его рукой. Я вздохнула и отложила лук в сторону. Погладила большим пальцем по дереву, гибкий клен, где был вырезан ершистый воробей с растрепанными перьями. Отец называл меня птеньцом, особенно по утрам, когда мои волосы слегка вьются и напоминают гнездо. Для меня всегда важнее было поздороваться с отцом, чем привести себя в порядок, так что так началась наша традиция объятии с ворохом на голове. — Все так плохо? — Спросил Сигурд, жуя яблоко. И так они тренируются? Определено нечестно, что мужчинам нужно прилагать меньшие усилия для овладения оружием. Я окончательно перестала считаться дылдой среди ровесников, теперь лишь чуть выше среднего роста женщин, что все сплошь были низкорослыми, но фигуристыми, за исключением дев щитов и прочих воительниц. Худая и вытянутая, я вновь проигрывала подругам. Недавно я перестаралась с краской и волосы почти почернели, что с бледностью кожи после болезни и долговязостью совсем смотрелось пугающе. Наверное, так великанша Ангрбода и выглядела на самом деле. Или же она была пепельной блондинкой, так как рождена инеистой великаншей, а не кем то другой. — Не знаю. — Топор в руки на тренировки я брать все еще побаивалась. Моей обычной тактикой было не защищаться, а отбирать щит и бить топором по телу. Здесь же, чтобы не поранить другого и не повторить прошлые ошибки, мне приходилось изворачиваться, как только могу, чтобы не отрубить ничего лишнего своему оппоненту. — Вроде все как обычно, но что-то не дает покоя и это навсегда. — Если это резко появилось, то может и пройти так же неожиданно. — Уббе был внимательным к моим словам, я улыбнулась ему и кивнула, принимая совет, несмотря на то, что уже точно знала, что «это» не пройдет. — Ты действительно поплывешь в путешествие с Бьерном? — Задумчиво поинтересовался Хвитс явно для чего-то своего. — Я решила это еще когда он только объявил о своем намерении. — Ивар становился злее и злее с каждой фразой. Я не узнавала его с тех пор, как тот вырос из своей коляски, которую ему соорудил отец еще в детстве, и стал передвигаться ползком на своих двоих. — Почему? Ты так уверена, что это Средиземное море существует, и мы дойдем до Рима? — Сигурд поменялся местами с Уббе, и теперь мы с рыжеволосым ходили кругами. Он не осмеливался напасть первым, точно знал, что с топором я сильнее буду по всем статьям, и потому ушел в глухую защиту. Иного, кроме как ударить несколькими связками, я не могла. Мы сцепились бородками клинков, я вывернув кисть, потянула Сигурда вниз, он был открыт и второй рукой, держащий щит, вмазала по боку. Парень упал, его топор валялся рядом. — Я уверена только в том, что там будет не скучно. — И говорю правду. Я могу умереть любым способом из тех, что мне сняться Уже следующим днем Лодброки взяли меня на охоту. Я делала силки на зайцев, сидя на шкурах рядом с Иваром, пока Уббе потрошил убитую лисицу, которую они целым скопом не пойми каким образом загнали. Хор собачьих возгласов меня порядком нервировал, как и доносящийся вместе с ветром, шепот листьев. Лес звал меня глубже, но он был угрожающ. И настойчив. Голова от всех приключений начинала болеть, к тому же ранний подъем не приблизил к хорошему настроению. Я перехватила лук поудобнее. Неплохо бы косулю застрелить, будет еще одна шкурка и рога для пояса. Я уже испортила несколько туш, пытаясь сделать чучело, так что теперь особенно старалась не уйти с пустыми руками. Но все это было мальчишечье баловство, вскоре Сигурд и Хвитс непринужденно спарринговались, лязгая оружием. Я цокнула и помотала головой, откинула кинжал и стрелы, устало легла рядом с Иваром и положила голову на его колени. Он вздрогнул, но так и не спихнул меня с себя. — Кошки едят мошек, мошки смогли бы съесть кошек? — Иногда ты говоришь умнейшие вещи, но сейчас несешь такую нелепицу. — Я улыбнулась, тихо рассмеялась и оттого плечи затряслись, что не понравилось калеке. — Эй! Твоя голова весит, как сундук с маминой одеждой. — Прости. — Так же внезапно я и затихла. Было необычайно спокойно, хоть боль в висках так и не отступила. Пахло свежестью, влажным мхом и деревом, до ушей доносились звуки перебранки братьев Ивара, а руки поглаживали ткань брюк парня. — Прости, что иногда делаю тебе больно. Это было правдой. Порой в спешке или с дурью в голове я могла причинить ему боль. Слишком сильно сжать, поторопиться и задеть. Но Ивар не был тем, кто скажет об этом. — Ты тоже прости. — Тихое признание сорвалось с его губ глухо, словно камень в море упал. Не нехотя, но очень нежеланно. Словно он смущался. — О, я готова поспорить, что ты весь красный. — Моя попытка перевернуться на его коленях, чтобы посмотреть на лицо парня, была задушена Иваром еще в зародыше. Он дернул мои волосы и прижал обратно к своим коленям. Только потом, будто извиняясь, оставил хватку и стал наглаживать, как кошку. Не так давно отец ходил с несколькими мужчинами на оленей и принес рогатую голову. Я горячо желала медвежью шкуру, но слишком боялась отпускать родителя в такие опасные авантюры. У нас было несколько, но те стелили на пол. Дома меня ждала толстая пряжа, из которой я вязала кофту, и незаконченная вышивка на материнском платье. — Эй, Ангрбода, — один из братьев привлек мое внимание, оба несли какие-то смешные глупости, к которым, несмотря на плохое настроение, я присоединилась. — Сколько кружек эля ты можешь выпить? Ночи сменяются ночами, я живу, вдыхая соленый запах, это вкус свободы. Приближается лето. Мама ткет паруса для драккаров, я отделываю их носы небольшой стамеской, таскаю бревна и помогаю отцу больше как сын, а не дочь. Я бегаю с драккара на драках и предвкушаю скорое путешествие. Ветер стихает, а солнце уже хорошо пригревает песок, чтобы я ходила босой. В один из таких дней приходит Рагнар Лодброк к верфи. Осталось не так много работы, но отец слишком волнуется, и потому мы буквально поселились у берега. Я не выползаю из воды, отец не оставляет молотка, а мама привычно хлопочет. Я окрашиваю парусину и развешиваю сушиться, руки мои быстро синеют до самых локтей, как и песок под каплями, стекающими с ткани. Это кажется мне интересным, в детстве я бы непременно поиграла с ним, но сейчас вынуждена заниматься более взрослыми делами. Под тяжелыми шагами путника раздается тихий скрежет кварца, я по наитию оглядываюсь и застываю. Массивная фигура, одетая в лохмотья, напоминает мне о Ваке. Том проходимце, что научил меня стрелять в глубоком детстве. Но Рагнар Лодброк был фигурой намного выше. Я фыркаю собственным мыслям и бегу в уже расставленные для объятий руки. — Ты так выросла, Ангрбода. Но совсем не похожа на мать. — Я тихо смеюсь, стараясь не задеть поношенные одежды краской с рук. — Я еще малышкой тебя спать укладывал, а теперь ты и повалить можешь. — А ты постарел, — Отвечаю в тон. Уж за свои годы наслушалась причитаний, что пошла не в красавицу-мать, а чудаковатого папашу. — Такова судьба. Все мы не молодеем. — Я поднимаю глаза и тут же жалею об этом. На сером, грязном от дорожной пыли лице действительно только одна старость. Он слишком многое повидал и оттого устал, такие люди долго не живут. Ярко-голубые глаза выцвели, но все еще блестят старческим влажным блеском. Его мучают старые раны. От боев, от ошибок. — Рагнар? — Пугается мама, высунувшись из паруса. Путник отпускает меня и направляется к матери, я слежу за ними лишь краем глаза. От того человека, что учил меня читать руны, остались лишь глаза. Что же с ним сделала судьба? Хорошенько прожевала и выплюнула. «Но судьба или все же он сам?» Я поджимаю губы, смотря вслед широкой спине. Если уж сделал, то не жалей. Об утраченном, не сделанном. Я развожу потухший костер, дым от сажи поднимается вверх и напоминает мне что-то. В огне видятся картины прошлого, я смотрю в них мельком. Прошлое — ошибки, судя по всему даже не мои, а конунга, что сидит с нами. Мама почти заставила его отужинать в нашем кругу и остаться на ночь, ведь небо быстро смеркалось, а разговоры не утихали. Я приходила к Аслауг еще много раз, она не такая как я, ее видения почти прямо говорят о приближающей беде или чьей-либо судьбе. Они нежданны, но дроттнинг научилась вызвать их. Она дала мне на выбор несколько минералов, учила слушать их голоса и различать происходящее наяву от мира духов. Именно от подачи Аслауг, я всерьез заинтересовалась амулетами, ведь подаренный ею браслеты и подвески действительно помогали. — Ты поедешь с Бьерном? — Он смотрит на отца внимательно, оба они совершили ошибки, оба за них расплачиваются. Молчание казалось уютным, только угрюмее сожаление отца окрасило закат в алый. Они говорят о прошлом, и я прикрываю глаза от головной боли. Зачем мне видеть картины боев и чужих ошибок, почему именно мне осталась эта ноша? Черные бусины стукаются друг об друга с легким глухим звуком, я завораживаюсь, лавовые камушки отполированные, но несмотря на это все еще имеющие словно пористую неровность, они буквально поглощают солнечный свет. Какие-то бусины похожи на луну, а какие то напоминают мне сгоревшие черепа. Аслауг назвала мой выбор странным, но я считала, что только такой неприхотливый камень и может меня выдержать. — А ты, м? — Я застыла с открытым ртом, так и не донеся ложку с супом до рта. — Уже покорила сердца моих сыновей? Хельга хохотнула, я приподняла брови. — Ангрбода покоряет их каждый день с мечом на поле. — Уже была в набеге, юная воительница? — Сбавил обороты конунг, видя в глазах отца и общем скептическом настроении ответ. Я утвердительно кивнула, проглатывая еду. — Да, мы ходили на русичей прошлым летом с Бьерном. — Я задумчиво поковырялась в куске курятины, думая, что добавить. — А она пошла больше в тебя, Флоки. — Веселым тоном обратился он к отцу, и они с мамой продолжили обсуждать скорое взросление детей. Да, хотя у меня глаза моей прабабки, а не отца. Я откинулась спиной, полностью легла на землю, зарывая руки в песок. Рагнар остался с нами и на завтрак, который благополучно проспал. Встав, как привычно, из-за запаха еды, я привела волосы и лицо в порядок, переодела рубаху и отправилась доделывать голову дракона с высунутым языком на носу драккара. Линии рун перетекают в клыки, ручьи крови на шее. У каждого драккара нос не похож на другие, где-то моя рука соскользнет и клык получится сколотым, где-то голова вовсе похожа больше на оленя. Руны тоже имели разные значения, но здесь я уже не успевала и потому не все корабли получили свои индивидуальные пожелания. Чертыхнувшись крепким матом, я соскользнула с края в море. Жалко было только одежду, что стала мокрой и неудобной. Рубаха и штаны из льна, ничего более. Заморачиваться смысла не было, я только заканчивала вышивку на подоле своего самого парадного платья в мире. Мама уже собирала вещи, совсем скоро прибудут остальные конунги, с которыми поплывет Бьерн. А она все еще не выпускала возможности презентовать мне юношей, в надежде, что я влюблюсь и брошу прежние задумки. Отец не часто упоминал о Харальде, но мама рассказывала о их последнем походе на Париж, что закончился уходом нашего конунга. Я подтянулась на руках, выныривая из стуженой воды. — Она оставила немного хлеба и козьего молока на столе, — сдала с потрохами я маму. Рагнар проснулся от всплеска воды и разговаривал с Хельгой. У них были теплые отношения, это видно по доброму взгляду и расслабленным рукам. Работа не ждала. Я стирала одежду, когда конунг стал прощаться. И явно навсегда. Он шел умирать, и я предельно ясно понимала, что больше его не увижу. — Великая жизнь — великая смерть, конунг Рагнар. — Шепнула я ему на ухо, обнимая последний раз. Он не был тем, кем пришел. Он оставил всю свою хитрую натуру и лукавость еще после смертей дорогих ему людей. Но без этого, был ли он собой? — Сын морей не пострадает от просторов матери. — Глаза его распахнулись, последним, что я видела, коснувшись его, была темнота. Я знала то, о чем он думает и что собирается делать. А он знал, кто я. — Тебе пора, — не стала объяснять я, что именно идею ввиду. Пора ли ему идти или умирать? Мужчина разомкнул объятия и сделал первый шаг назад. Вид его все еще был удивленный, но странно смирившийся. — Ты что-то увидела? — Я помотала головой на вопрос матери. Темнота — это и есть ничто. — Только то, что ты и сама знаешь. — Мама грустно вздохнула, складывая руки на животе. И мама, и отец когда-то видели предзнаменование богов, немудрено, что их союз привел к появлению меня. Я вернулась обратно, оставалось не так много работы. В этом году овцы линяли, урожай не такой большой, удачный поход будет спасением. Закрывая глаза, я сдерживала слезы. Судьба была слишком жестка. Раз за разом я видела смерть своей матери. — Что ты сделала, мама? — Неожиданно ясно поняла я причину. Духи были неспокойны, они метались по теням и странно искривляли рты, выворачивали длинные, худые конечности. — Что? — В голубых глазах был страх. Я будто вновь почувствовал кровь в ушах, руки пошли дрожью. — Я не понимаю. — Что ты натворила? — Скатилась на корточки, закрывая руками лицо. Хотелось оторвать кожу с лица, будто это могло бы помочь. Странное ощущение сна вновь завладело мной. Мне казалось, что органы скручиваются, а кожа ползет по обнаженным мышцам, смазанных кровью. — Но я, — она облизнула сухие дрожащие губы, меня сильно раздражало ее замалчивание своего греха. Мама приблизилась ко мне несмотря на страх и обняла. Почему это было так больно? Хотелось выдавить глаза, но даже зажмурившись, я видела их ухмыляющиеся лица. Браслет помогал мне не слышать их, застилал темной дымкой и я отвлекалась на чужие фигуры меньше. Но сейчас я только что посмотрела одному из душ в глаза. Он сказал, что мама поплатиться за совершенное. Но что тот имел ввиду.? — не знаю. Ангбода, ты слышишь меня? — Ты должна рассказать. — Зло проговорила сквозь стиснутые зубы, смотря прямо ей в глаза, заломала руки, отбросив от своих плеч. Я почти плакала от видений, которые дали мне ее прикосновения. — Я, — женщина осеклась, я почти раскаялась в том, что зря поверила духу, что довела до испуга мама, но видения не врали, и она все же заговорила через несколько мгновений тишины, — Ты болела, Ангрбода, увядала у меня на глазах. Маленькая малышка, ты заболела чем-то, и я не могла ничем тебе помочь. — Хельга захлебывалась в рыданиях, прижимаясь головой к моей груди. Волосы ее спутались, я могла только застыть в прежней позе. Все ее слова сопровождались картинами того времени. Моя кровать, где я спала пока не выросла, и отец не соорудил мне новую. Сама я, трехлетняя, но на вид кажущая меньше. С потным лбом от лихорадки и серой кожей. Я почти не дрожала, только глаза под веками активно двигались, словно что-то видели во снах. Я действительно умерла тогда. Но только, совсем ничего не помню. Почему? Из-за влияния смерти ли или из-за чего-то другого? Таинственная болезнь в глубоком детстве, когда отца приковали в пещере и мама раздиралась между нами двумя. Походы в Старую Уппсалу, все я нашла в видениях, но не своих воспоминаниях. Огромный храм, где родители каждую ночь находили меня спящей у подножия тотема Хель. — Смертница, — Крикнул голос духа, но я взглядом заставила его уйти в тень. Ничтожные, давно мертвые и никому не нужные, не обретшие успокоения, что они смеют говорить что-то о живых? — Что же ты наделала, мама, — шепотом спросила я у неба. Мама тряслась, плача мне в рубаху и только чуть позже продолжила. Одни слова вызывали в ней истерику. — Я вымолила тебя у Хель. Просила забрать меня, принесла бы в жертву кого угодно. — Лишь два предложения дались ей почти в половину часа. — И что она ответила тебе? — Я усмехнулась своей уверенности. Без сомнения богиня ответила ей. Я уже видела ее в своем видении. Видела, как перед взором матери появляются босые ноги в струпьях и грязи. Как перетекают они в трупные пятна, черная летящая ткань задевает плоть по краям и та едва кусками не сходит на костлявых ногах, черные дыры с виднеющимися разложившимися мышцами напоминают мне собственные бусины на руке. У богини черные кости. Я вздрогнула. Слишком уж четко дало мне мгновение видения. Черный балахон закрывает колени, мама не может отвести взгляда, она стоит на коленях и может смотреть лишь на ноги богини, не смея поднять глаз. Резкий запах бьет в нос даже мне, он проникает в легкие и словно там остается. Мне передается ужас мамы и это ощущение, словно тебя держат за горло. Она не может дышать, сама аура в комнате становится густой, а тени осязаемыми. Мама принесла в жертву особенного жеребенка. Голос Хель раздается у нее в голове. Тихий скрежет когтей по стеклу, звук, что пробивает на мурашки по всему телу сразу. Ей хочется скрыться, убежать и забыть обо всем, о муже, доме, больном ребенка и просто бежать со всех ног. Но тело ее свинцовое и контролировать его она больше не может. Видение прерывается, вновь начинает говорить Хельга. А меня все еще не отпускают мурашки. В голове Хель все песни, поющие на праздники поздними ночами у костра, тихие молитвы себе под нос в Уппсале, это колыхание травы и самое страшное, что я испытывала в всех жизнях. Я видела богиню только в чужих воспоминаниях, но даже так чувствую только ужас и страх. — Что я должна заплатить. — Слезы стекают по щеке и капают с подбородка на грудь. Я смотрю вверх, не хочу верить в слова, что звучали в этой комнате. Хочу плакать и бить ногами, как маленькая девочка. Я не хочу отпускать из своих объятий маму. Ту, что зачала, ту что девять месяцев носила в себе и рожала долгие часы. Она нежно гладила младенческую спину и таскала в узелке на животе, словно еще не могла смириться с тем, что я живу отдельно. Она значит для меня слишком многое, чтобы я могла сказать это словами или выразить даже прикосновениями. Я не хочу выливать на нее свои переживания, но мое сердце болит от вида ее слез. — Когда? — Голос мой глухой, словно прокуренный. Я потеряна для мира, я летаю в пространстве духов и срываю злость, раздирая и так мертвые тела звериными руками. Почему я не могу убить весь мир, чтобы сохранить жизнь матери? Потому что плевала богиня на остальных, ее должники платят установленную цену. — Скоро, малышка, уже скоро. Меньше года, — Я срываюсь в рыданиях. Раз за разом я вижу свою мать. Руки ее покрыты открытыми язвами, из которых течет темный гной, кожа вокруг стремительно чернеет и сходит пластами, словно кожица лука, кровь сворачивается в жилах и темные полосы вен, лопнувших сосудов раскрашивают серую кожу в причудливых узорах. Ее фигура напоминает мне лошадь в поле, которую оставили умирать. Мы с отцом нашли ее. Кобыла лежала, словно спала, все кости просвечивались сквозь светлую короткую шерсть и только один живот был надут, будто у беременной. У нее совсем не было мышц, кожа обтягивала пухлые суставы и скелет, как барабан, шейные позвонки торчали клавишами пианино, как и ребра. Самым страшным казалась ее голова. Сначала, я думала, что лошадь мертва, ведь морда ее была скелетом. По таким учат анатомию животных в университетах ветеринарии. Такой черепок стоял у нас в школе на полке в кабинете биологии. Черные глаза впалые настолько, что это казалось тенью, белый окрас спутал меня. И когда лошадь сделала свое последнее движение, повернув шею к нам, чтобы посмотреть, я едва сдержала крик. Моя мать сгниет заживо лишь за неделю, она приносила жертвы и раньше. Что я могла сделать? Пойти против богини, чьи только ноги вызывают панику и учащенное сердцебиение, было невозможно. Этого боялись делать и асы, что до меня, простого человека. Потеря сознания спасла меня от продолжения уныния. Я чувствовала, что отдала все свои эмоции на то, чтобы убить каждую душу в темных углах комнаты. Вылакала всю боль и у меня практически ничего не осталось.