Первая битва. Miðgarðsormr

Я не ощущаю ничего кроме боли. Болели мышцы, пробивали судороги и даже кожа словно полыхала огнем. Я сжала руки в кулаки и оперлась о стол. Хальфдан неловко мялся, но под итог третьего часа уже свободно ходил по пятам за мной и растирал спину с поясницей. Схватки учащались, тазовые кости расходились, я почти перестала кричать, только быстро и сдавленно дышала сквозь зубы. — Вон, вон, отсюда. Я не хочу здесь никого! — Мой крик был плачем маленькой девочки, той прежней Ангербодой, что потерялась в деревне впервые, убегая от отца в салках. Эти набранные Хальфданом женщины из деревни не те, кого я хотела видеть рядом, будучи такой уязвимой. Дура, дура, дура. Вместо моего приготовленного гнезда, я стою в гнилом и сыром домишке, даже не доехав до Ранрики. Мы перехватили только Хальфдана, что разведывал обстановку. Деверь хотел кинуться на встречу брату, дабы прознать о его намерениях, но встретил только меня, из последних сил держащуюся в седле. Больше меня беспокоили возможные события, что непременно бы возникли если бы не я перехватила Хальфдана, а Харальд. Служанки отступили, но за дверь так и не ушли. Гулла успокаивающе выставила перед собой руки, что были покрыты кровью. Три таза с горячей водой уже стояли на дощатом прогнившие полу. Мне было бы страшно спать здесь, что говорить о рождении первенца. Я едва не придушила взбалмошную старуху, что попыталась решительно перехватить мои лодыжки и развести ноги в сторону. У меня не было того логова, пещеры, где я могла бы устроиться и спокойно почувствовать себя в порядке. Когда очередная волна постигла меня, я зажала во рту костяшку пальца. Только дышать, только не сбить дыхания. Я боялась задохнуться, я боялась осложнений, почти всего, вплоть до смерти. — Я не хочу, — мокрая от пота на лбу прядь упала на нос. Я дышала загнанной лошадью и голос мой звучал пугающе. Едва слышно, но уставшее. Я была в родах уже не первый час, ребенок перестал пинаться, я ощущала себя странно, неестественно. — Я не хочу умирать. Хальфдан! Под конец я расплакалась, закрыв лицо ладонью, слепо откинулась к спинке стула и пошатнулась. Гулла быстро схватила меня за руку, и я дернулась, как от удара. Прикосновение вызвало только мурашки, волоски встали дыбом, я рассерженной кошкой зашипела и махала руками, что бы все вышли. — Ничего страшного не происходит. Все хорошо. Я здесь. — Он постарался обнять меня со спины и я позволила ему это. Я бы хотела видеть здесь другого, совершенно иного человека. Свою мать, что держала бы на моем потном лбу тряпку и волновалась обо мне больше чем о ком либо. Она бы не позволила мне умереть. Но я была одна. Одинокая дура, решившая что сможет дотерпеть и остановить рождение ребенка. — Не оставляй меня. Не дай мне умереть. Я так боюсь. Хель заберет меня. Точно заберет. — Я громко всхлипнула, но сжала зубы до крови и не позволила истерике разрастись. Лишь стояла на широко расставленных ногах и дрожала осиновым листом в руках своего деверя. Хальфдан обнял мои плечи и прижался грудью к спине, затянул глубокую низкую ноту и в подобии колыбельной, мотнулся в левую сторону. Неспешно покачиваясь в такт тихом и медленно мелодии, я приходила в себя. — Я буду здесь, не бойся. Пока Харальда здесь нет, я позабочусь о вас двоих. Он ведь тоже сейчас беспокоен? — Мужская рука соскользнула с моего бока и попыталась погладить живот, но я протестующе замычала и перехватила ладонь. Никто не причинит ему вреда, даже я сама умру, рожая его, если что-то случится. Мой сын останется жив после меня в любом случае. — Спасибо. Спасибо тебе. — Я тяжело сглотнула и тут же согнулась, едва не падая с ног. За тяжелым вздохом последовал мученический стон. Нельзя было переставать дышать. Я оперлась ладонями о колени и опустилась на самые корточки. Гнилой пол был виден мне еще ближе. Но пыльные доски звучно падали капли пота и внезапно полилась околоплодная жидкость. Воды отошли. Время шло на часы. Я закрыла глаза, на стыд мне было уже полностью плевать, обмочилась я уже на первом часе от первой тренировочной потуги. Сейчас же давление на кости усилилось, пузырь лопнул, значит ребенок близко. Глухо доносились шаги хускарлов за дверью. Хрут наверняка уже сдирает заусенцы на пальцах от волнения. Мужчина оказался неожиданно хрупок ко всему, что касалось женщин. — Он скоро родиться, да? — Хальфдан остался у меня за спиной, но тут же подскочил вперед. Я раскрыла глаза и вздрогнула. Разница перед нами была ошеломляющая. Мужчина одет был в ту рубаху с кусочками засохшей крови на рукаве, что не удосужился снять. Картины перед глазами словно в калейдоскопе меняли полюса, черные пятна выглядели пятнами радиации на старых фотографиях. Или уголь, сожженые потолки в избе моей бабушки в деревне. Странно, что именно сейчас я как никогда ярко помнила все те годы в Березовке. — Он уже это делает, — слова были лишними, они занимали много времени. Я опустилась на колени, нашла опору, широко разведя бедра. По сравнению с одетым Хальфданом, я выглядела утопленницей мавкой. Лишь в одной потной ночной рубахе, чья легкая ткань была еще и почти что полупрозрачной. Багровые пятна покрыли мокрую одежду. Лямки сползли, и я норовила эту рубаху вовсе снять, что б не мешала. Хальфдан посмотрел в мои глаза, и я едва не разревелась. Пришла пора действительно подвигов, я взяла последние силы в руки и приподнялась, схватилась за ладони мужчины, единственного человека в комнате. Он быстро смывал с моих коленей кровь, что текла с бедер. Я в последний раз глотнула обезболивающего зелья, смотря, как в медном тазу с прозрачной водой, от которой шел пар, появляются красные разводы. Вода постепенно насыщается цветом и становится похожа на кровавый туман. Хальфдан складывает вдвое тряпку и выжимает. Звук падающих капель напоминает мне о не пролитых слезах. Я хочу плакать и кричать, но не могу. У меня болят все кости и все мышцы. Хальфдан подходит ближе и опускается на колени, я привстала выше и опираясь на полусогнутых ногах на его ладони, тяну их вниз, как и схватку. — Раз. — волна сходит, долгожданный отдых меня даже не успокаивает. Еще не так много потуг прошло, что бы беспокоиться, но мое сердце замерло. Я не слышу собственного счета, лишь надеюсь что бы все закончилось скорее. Хальфдан опускает мои руки и я цепляюсь за стул. — Два. Когда потуга вновь наваливает тяжестью на все органы и кости внизу живота, я давлю вниз. Опора под ногами дает сил, у меня болит каждая клетка тела, но сейчас будто происходит что-то невозможное, боль превышает порог, и я даже не кричу. Хальфдан сжимает внутреннюю сторону моих бедер ладонями, щупать ближе не решается. Но он подбирается, руки его уже между моими ногами что-то держат, но губы остаются молчаливы. Бескровны и сжаты. И только тогда я кричу. Последняя потуга и я давлю, уже не замечая тока в мышцах. В промежности будто что-то рвется, я не слышу звуков, лишь тонкий писк, но боль ощущаю яснее всего на свете. Склизкость и боль. Кровь пахнет ароматно, все наши руки вымазаны практически по локоть. Хальфдан переворачивает младенца. Держит за головку, неестественно приплюснутую, полностью багровую и тельце, маленькое, но уже не сложенное в комочек. Ребенок молчит, пуповина все еще тянется к моей промежности, но я даже не ощущаю натяжения. Харальд отступает чуть от меня и, я опускаю взгляд, видя свои ноги, деверя рядом и новорожденного у него в руках. Мой сын выглядит странно. Крохотное тельце, но все конечности словно у паука сразу распались в разные стороны в позу звезды. Растопырились даже пальчики, заляпанные в сгустках крови или белых хлопьях. Вся его кожа — красная, где-то болезненно фиолетовая и малиновая, где-то с совсем просвечивающими голубыми венами. Вместо глаз еще закрытые щелочки без единой реснички. Я без единого промедления тяну руки к нему и Хальфдан встает, подает мне ребенка. Я слегка ударяю младенца по ягодицам. Красная кожа словно вареная, огненной температуры, но я аккуратно прижимаю сына к груди, заляпанной ночнушки, что наконец скидываю. Разносится долгожданный крик, мой сын взахлеб рыдает и принимается колотить воздух. Хальфдан смеется, так облегченно и счастливо, улыбаясь во весь рот. Я поднимаю уставшее лицо к нему, но сил на улыбку уже нет. Между ног льется море, я стою на коленях, хоть даже не заметила, как на них опустилась. По полу уже все шире растекается лужа, но плевать я хотела на все, пока в моих руках плачет во все легкие мой первенец. — Мальчик. Это мальчик, Ангрбода. Ты родила мне племянника этой ночью. — Я оглядываюсь на окно. Солнце только садиться, небо малиновое, становится все холоднее, но насквозь мокрая тонкая рубашка, держащаяся лишь на бедрах, делает только хуже. Кожа блестит от пота, голова чешется, а руки безудержно трясутся. Я боюсь выронить сына из-за этой первородной смазки на его коже, желеобразной и совсем жидкой жижи на моих руках. Хочется плакать от облегчения, видя как сын медленно в моих руках затихает и утыкается носом в грудь. Он еще такой неловкий и маленький, кряхтит, вертя головой в поисках пропитания. Ему нужно прочистить нос и сполоснуть от крови. Я прикладываю его к груди, пухлые губки раскрываются и заглатывают торчащий сосок. Я и не заметила, но помимо прочих жидкостей, выделилось и молоко. С криком сына из второй груди тонкой струйкой закапала молочная река. — Вознеси Один, благослови Фригг, дай сил Тор. Рожден наследник конунга Харальда. — Продолжает причитать Хальфдан. Взгляд, словно я Иисуса родила. Будто я действительно в его глазах богиня Фрейя. Чадорождение чудом я не считала, но то, что я способна дать жизнь полноценному человеку, было действительно удивительно и прекрасно. Только боль, что закладывает уши ужасна. Но держа на руках сына, я не думала о боли. Лоб у него был, словно в гематоме, на самом же деле просто кожа не успела напитаться кислородом. Куски оболочки, околоплодник пузыря, слизь с вод и прочие жидкости я стерла сорочкой с его лица и тела, аккуратно одной рукой приподнимая руки и ноги поочереди. — Харальд! — Смех Хальфдана на периферии меня не беспокоил, но шум привлек мое мнение. У входа толпились служанки и два брата. Харальд появился вовремя. Кажется, единственное в моей жизни киношное проявление персонажа. — Восславь рожденного этой ночью дитя, своего сына! Хальфдан поцеловал Харальда в обе щеки и обнял, мой муж же и не осознавал ничего, только наткнувшись взглядом на нас. Потную, грязную, в слизи и крови после родов, свою жену, и в руках у нее младенца. Я вымученно улыбнулась, стараясь не двигаться, даже не дышать глубоко. Кажется, с каждый выдохом из меня вытекало все больше. Нет, все же боль будет сложно забыть. Едва ли я решусь на второго ребенка, но и так же едва меня спросят хочу ли я его. Раз могу, значит должна. — Сын? — Только и спросил Харальд, он подошел ко мне, сделал только три шага и повалился на колени, оказываясь рядом со мной, только на расстоянии вытянутой руки. Хальфдан продолжил радовать дружину конунга новостями. Сколько я так простояла уже? Неизвестно. Младенец неспешно сосал грудь, совсем не торопясь, уже почти и не двигаясь, только ладошку и ногу закинул на мои пальцы. Кожа его горяча, но я все равно прижимаю малыша ближе и укрываю пальцами, словно одеялом. — У нас родился сын. — Харальд сдернул с фибул плащ. Глубокий синий бархат переливался тьмой, нежной тканью он впервые дотронулся до ребенка, закутав того. Рука его обняла мою спину, вторая продолжала держать тельце ребенка. Ладонь Харальда на моей ладони, что лежит на боке сына. Вокруг уже засуетились слуги, Гулла с сожалением глянула на меня, будто и не желала оставлять. Я прикрыла глаза, хотелось спать, хотелось умереть. Но завозился сын на руках, и я ожила. — Ты такая молодец. — Харальд поцеловал меня в макушку, уткнулся лбом в мой лоб. Одна предательская слеза все же соскользнула с ледяных глаз. Я улыбнулась, только сейчас, кажется, пришло осознание пустоты собственного чрева. Так долго носить его в себе, и пройдя все эти испытания, наконец держать на руках, дать ему весь мир, что Каттегат. — Спасибо, ты дала мне целую жизнь. Он разделил нашу осязаемую связь с ребенком, с последним моим усилием вышла плацента. Пуповина оказалась штукой неприглядной, она лежала в моих руках, словно вывалившиеся кишки. Харальд перерезал ее своим мечом. Заплаканная, в мыле и крови, я все же выжила из себя последнюю счастливую мину. Стояла столько на коленях рядом с мужем, сколько нужно ему для осознания. Не он был рядом со мной, но его брат. Все же я рада, что Харальд увидел какой ценой мне удалось дать ему ребенка. Потом, кровью и молоком. Сын заснул, так и не оставив моей груди, хоть тихое сопение было почти неслышным за криками и поздравлениями. Харальд встал и потянул меня за собой, мне помогли сесть на кровать. Я оставила спящего сына мужу, и меня обтерли сырыми полотенцами служанки. Далась только Гулле, постоянно оглядываясь в безуспешной попытке. Кровь все продолжала хлестать, я уже едва держала веки открытыми, но пришлось дотерпеть, пока меня обмоют и только на кровати, рядом с колыбелью, я провалилась в сон. Беспокойный сон, ведь сын продолжал быть младенцем, а не собачкой и ждать потому просто не мог. Я кормила его каждые несколько часов, просыпаясь уже по первому писку несмотря на убитость состояния. А потом приехала Вива, и всё стало намного легче. Все подкладки между ног можно было выжимать уже через час, я поела и попила в перерыве и вновь ложилась. Требовалось от меня только покормить и чуть покачать. Харальд и Хальфдан продолжали не отходить от малыша. Муж трогательно следил за мной, пока я кормила ребенка, по моей просьбе, что бы младенец не оказался на своей спящей матери и не был раздавлен. Харальд укладывал беспокойного сына, Вива меняла пеленки. Я доверяла только ей. Женщина заботилась о новорожденном и мне. Только через два дня после родов Харальд отошел праздновать, чем Хальфдан занимался уже неделю. Я была убита в полноценно буквальном смысле. Сокращения матки после родов в первую же ночь заставляли корчиться от боли. Это было долгой и не прекращающейся пыткой. Потом были первые попытки сходить в туалет. Я заново училась ходить, теперь не на адреналине, а просто так. И заново училась писать, разрываясь от боли при каждой попытке. Разрывов особенно сильных не было, я мазала мазями все до чего дотягивалась, но толком заживать было нечего. Органы перестраивались, я лежала дни напролет в кровати, почти не двигаясь. Сына мне подавали, а оголить грудь и дать ее, сил многих не требовалось. Я плевала на пауков в углах, тараканов и шумы по ночам. На все, кроме люльки рядом. — Матс? — Тихий, ласковый голос мужа доносился ветрами до меня медленно. Я неуверенно встала у порога, оценивая ситуацию. Все мое существо буртовала от того, что кто-то посторонний держал моего сына. Кроме Харальда, Хальфдана и Вивы никто без боя его не возьмет. Я яростной фурией следила за ним, мне становилось все легче, и тем меньше я давала сына кому-то еще. — Почему нет? тебе подходит. Твоя матушка подарила мне отличный подарок. Харальд стоял, прижав сына к голой груди под одеждой. Ребенок молчаливо слушал отца, хлопая глазками и потягивая руками, пытался ухватиться за воротник отеческой рубахи. Традиционно расписанной рунами, кои я лично шила. Малыша привлекали яркие краски. — Кьярваль. — Мой голос испугал конунга, тот дернулся и прижал нашего сына плотнее, отчего тот сразу пискнул и несмотря на укачивания разразился в плече. Я подошла ближе, чуть отодвинула ткань рубахи, находя за ней голубые полуприкрытые глазки. — Хотя спокойным тебя и не назовешь. Я тыкнула пальцем в пухлую розовую щеку, забирать ребенка не стала. Не к чему тушить отеческие инстинкты у Харальда. — Ты отлично справляешься. — Я чмокнула мужа в щеку и оперлась на его плечо. Мои губы утянули в полноценный поцелуй. — Кьярваль? — Я кивнула и глубокомысленно надула губы. Улыбнулась, боднув макушкой мужскую шею. Я наконец привела себя в порядок и была готова предстать перед остальными в день признания своего сына. Харальд уже накрыл его своей одеждой, дело оставалось только за церемонией. Несмотря на глушь, в которой мы оказались, едва ли я жалею. Платье на мне было с держащей талию жесткой тканью, я свободно дышала, но уже вынуждено держала спину прямо. — Синие волны окружают его тело, глаза цвета океана и судьба моряка. Я считала китов богами пока один из них не вышел из меня. — Я впилась поцелуем в губы Харальда, и он это позволил. Я кинула молящий взгляд на него и едва ли он смог бы отказать мне. — Он сын страны китов. — Значит, Кьярваль. Хорошо. Второго ребенка назову я. — Медленные, ленивые поцелуи перешли на макушку, Харальд уткнулся носом в мои распущенные волосы. — Если это не дочь. — Я усмехнулась. Сын затих и засопел, пригретый теплом отца и молоком матери. — Ты уже придумала имя для дочери? — Харальд заинтересованно сверкнул глазами и неуверенно улыбнулся. Я покачала головой. — Нет, но есть лишь одно имя на которое я не согласна. — я качнула головой, думая на счет правильности этого решения. — Имя, которым мой отец не осмелился назвать меня. Хель. — Твой отец хотел назвать тебя так? — Улыбка у него свяла, он задумался и посмотрел куда-то вдаль. — Да, но никогда в этом не признается. — Сменилось уже и сон настроение. Разговоры о семье никогда не приносили мне счастья. — В родах следующего ребенка я буду рядом с тобой. — Только пообещал мне Харальд и перевел взгляд на сына. На округлых щечках кожа уже стала вполне нормального цвета, он все меньше походил на гуманоида. Череп медленно менялся, гематома на лбу пропала, сын активно размахивал руками и пищал во всю ширь легких. Над все такими же младенчески-голубыми глазами росли реснички, прорисовывались брови. На голове только проплешина и пара волосинок. Сжатые пухлые губы с выраженным подносовым желобком, верхняя губа в форме буквы «М». Маленький и круглый подбородок, миниатюрные ушки. Я целовала его ладошки и прижималась лицом к животику. Меня штормило от его запаха, только от одного вида просыпались давно забытые чувства. — У него твой нос, — внезапно поняла я, рассматривая маленькое личико. Кончик носа был приплюснут, явно копия отца в будущем. Харальд засмеялся, нежно прикоснулся губами к носу сына. — Хальфдан сказал тоже самое. — Под одежду забрался сквозняк, мое легкое одеяние могло привести и к болезни, но отчего-то это меня даже не пугало. Сегодня не тот день, когда боги пошлют мне испытаний. — Нам пора. Вива только появилась в дверях, но уже грозно сверкала глазами из-под нахмуренных бровей. Я примирительно вышла вслед за ней, напоследок чмокнув кроху в лоб. — Не переживай так, ничего не случится. — Я неуверенно улыбнулась. По-новому, обнадеживающее, и прижала ладони к груди. Никакая подкладка не могла сдержать молока, моя грудь прилично увеличилась в размере и могла прокормить не одного только китенка. Едва сын проснется и закричит, то прольется не только мой нервный пот. — Я знаю. Но все равно боюсь. — Странно ощущать пустоту в себе, странно не ощущать чужого сердцебиения, странно даже думать о том, что кровь от моей крови в руках своего отца, а не в моем животе. Мы вышли с потоком людей, за моим плечом уже образовались двое хускарлов, раненый Хрут объявился среди толпы у берега моря. Тому не повезло быть первым, кто повстречал разведчиков Хальфдана. Многие сельские жители обступили главную дорогу, по которой мы прошлись. Из своих домиков, куда пустили воинов здешние сельчане, повысовывалась вся дружина. Ступала по сырой земле и вглядывалась в тучное небо. Сыро. Шаман с разрисованным лицом прошествовал перед конунгом, что все еще держал под рубахой сына и уже расплескивал жертвенную кровь. Он окропил мой лоб и всех дальшестоящих. Я оглянулась. Здесь были многие знакомые лица. — Окропит его воды морские, окропит соль и кровь. Да восславлен будет сын короля Харальда. — Толпа затихла, шаман продолжал читать молитвы. Харальд вошел в море по колено, и опустив в воду сына, зачерпнул в ладонь и сполоснул его лицо. Младенец запищал, не громко, рядом с ним был отец, но беспокойно для меня. Шаман продолжал, — Кьярваль Харальдсон. Да даст ему Тор силы, да Тюр смелостью, а Один долгих лет. Милостива будет Фригг и Фрейа. Я повторила молитву за шаманов, едва размыкая губ и прикрыла глаза. Ребенок разревелся, и Харальд едва не уронил его в воду полностью. Младенца запеленали в синюю пеленку, и лишь пройдя через несколько пар рук, передали мне. Я прижала кулек к груди, не прекращая шепота. Вокруг уже причалить поздравления, было шумно, а моему ребенку страшно. Кьярваль слепо уткнулся мне в шов платья на груди и разлепил глаза. Будто слепые, голубые омуты напоминали мне глубокий колодец, где в ясные весенние дни в деревне появлялся непроглядный туман. Слегка покачивая, я затянула тихую песню лишь для его ушей, мирную, но заставляющую лишних ушей по-соседству от меня испытывать боль, отрезая нас от прочего мира. Когда-то мне пела моя мама, а теперь я стою, баюкая в руках собственного сына. Безмерная любовь топила в себе боль от родов, горечь встреч, но моя ярость лишь росла. И только Кьярваль мог умирить во мне эту фурию, что хочет предать огню весь мир. Малыш в руках успокоился, но все еще не спал, несмотря на то, что уже просыпался ночью. Вива сидела с ним после заката, младенцы спят почти все сутки, но я велела не спускать с ребенка глаз, что бы тот не подавился или перестал во сне дышать. Я похлопывав ребенка по спинке, поглаживая, не желая стоять на месте, медленно прошлась по кругу, слушала продолжение церемонии, где Кьярваль был признан наследником. Харальд назвал сына своим, взял обязательства и клятвы. Я перевела взгляд на ребенка, что будто был не моим. Словно чужой, не рождений из моего чрева, совершенно на меня не похожий. Но я все равно любила того, как часть себя. Отогнав чуждые мысли, я вновь обратилась в песне. Еще из моего прошлого мира, странно мягким языком, звуки срывались с языка мягко и непривычно нежно. Mais mon père disait: «C´est le vent du nord Qui portera en terre Mon corps sans âme Et sans colère C´est le vent du nord Qui portera en terre Mon corps sans âme Face à la mer C´est le vent du nord Qui me fera capitaine D´un brise-lames Ou d´une baleine C´est le vent du nord Qui me fera capitaine D´un brise-larmes Pour ceux que j´aime» Рядом образовался Хрут, он положил свою руку мне на плечо и без единого его слова я поняла на что тот указывает. Чужой взгляд давно надоедливой мухой мешает сосредоточиться. — Проблем не возникло? — Мужчина отрицательно кивну, и сын вновь стал беспокойно выворачиваться из простыни. — Поздравляю с рождением сына, моя королева. — Я вскинула брови. Нас разделяла одна единственная деревянная преграда когда я рожала. Мысленно, почти физически, Хрут был рядом со мной все то время. Странно было слушать от него подобного. Я не стала говорит что-то в ответ, в голове возникли старые воспоминания. Дожидаться того, что все остальные свидетели на улице стали подобно Хруту стекаться в очередь и поздравлять меня, я не стала и удалилась с первым криком сына. Только глаза неотрывно следили за округой и людьми. Отец ворчал Что снесёт норд-вест Однажды в эту землю Мой ветхий остов Душе не внемля Что снесёт норд-вест Однажды в эту землю Мой ветхий остов Волну колебля И поймав норд-вест Я поведу с небес Плавучий остров Или волнорез Я поймав норд-вест Поведу с небес Горячий остров Для тех, кто здесь Мне не хватало Эспена, его голоса и присутствия. Он умудрялся заполнять собой все пространство и согревать, будто солнце ручное. Я бездумно покачивалась, пытаясь усыпить или успокоить на руках сына, чем занималась добрую половину дня. Он быстро засыпал, но оказываясь в люльке, сразу же просыпался. Но укачивания успокаивали его, скорее я так нервно ходила с угла в угол, прижав к животу Кьярваля. Так мне было комфортно и уютно, будто он вновь со мной. — Кюна? — Жалостливый взгляд Хельми вызвал только глухую злость. — Все вышло неплохо. Не попадись Харальду, в остальном ты хорошо справился, Хельми. — Брюнет неубедительно попытался улыбнуться. Выглянула щербинка, придающая парню особенно шарма. — Больше поручений нет? — Он робко привыкал глазами в мою фигуру у висящей люльки, где младенец только уснул, перестав заливаться громким криком. Плачь сына порождал во мне только усталость. Я просто не могла понять, что ему не так. Толи шкуры колются, толи слишком жарко или холодно, толи что-то болит. Может ему в глаза светит? — Твое задание выполнено. Оставайся рядом со мной и помоги в наборе отряда лучников для охраны периметра города с оборонительных вышек. Что вообще произошло пока меня не было? — Расставив руки на двух бортиках люльки, я внимательно разглядывала мужчину перед собой. В коричневой робе и плотных кожаных штанах Хельми казался больше обычного. Или же это делали доспехи на груди и плечах с узором рыбьей чешуи. — Едва конунг Харальд встретился с беженцами из Каттегата, так человек из свиты Хальфдана Черного принес весть о ваших родах не так далеко. Более и мне не известно. Ни Бьерн, ни Лагерта не доверяют мне, хоть и благодарны за спасение. — Я поморщилась от досады и сжала ладони на деревянной мебели, покачала люльку. Укутанный в несколько одеял, что я взяла с собой в скудном запасе, раскинув руки в стороны, спал мой ребенок. Мой. Не скованный пеленками, в теплом костюмчике. Он опять каким-то образом сумел скинуть с рук царапки и во сне порой шевелил крохотными пальчиками. Только это вызвало странные чувства. В моих палатах уже давно обитали маленькие дети. До того как их матеря сбивались с ног, когда чада начинают ходить, бегать и опасно маневрировать по земле. Большинство детей были милыми на вид. Совершенно безобидные существа, что смотрят открытыми чистыми глазами на мир и совершенно не знают как и что есть жизнь. Они беззащитны, только их матеря стоят живым заслоном. Но мой же ребенок побуждал столько любви, сколько было опасно давать одному существу. Я прижала ладонь к груди, где молоко стало пропитывать ткань. Еще меньше часа и Кьярваль проснется для еды. Переговоры с теми, кто был с Харальдом в той деревушке и видел Бьерна с семьей, дали мне не многого. Сам Харальд и слушать не хотел о делах политики в стенах, где спит наш сын. Того, что еще предстоит нам, я боялась до дикого страха в груди, что сжимает ребра. Но никакая любовь и надежда не спасут меня, я долгое время пыталась заботиться о себе, и выходило это более чем провально. Как я могла позаботиться о собственном ребенке, если не знаю как делать это вовсе? Едва ли кто-то мог быть богом на земле. Когда я была маленькой, то в своей наивности даже и не верила в богов. Я усмехнулась, раздумывая о том, что и ныне не слишком почтительна к высшим силам. Христианский бог вызывал во мне ленную злость, как и во всяком викинге, воспитаннике своего отца. Я погладила по лысой макушке с редкими черными волосками на затылке. Кьярваль странно икнул, едва не подавившись срыгнутым молоком и, как и прежде, уткнулся мне в грудь. Теплый воздух из его ноздрей вызывал по коже мурашки. Маленькое живое существо было неимоверно прожорливым, я могла подолгу держать сына у себя на груди, пока тот до отказа не напивался. И после спал уже крепче, что бы его матушка могла спокойно пойти по делам. Я думала о назревающих проблемах. Харальд не сидел без дела, он все же добрался до Бьерна тогда, даже смог переговорить с ним. О чем? К чему пришли? Только йотуны знали. Не фактом было то, что Бьерн с семьей хоть и был благодарен, но выбрал не подчинение, а другой путь. Плыть на поклон к англичанам. Хельми с веселым пылом рассказывал мне о романе Лагерты и того самого пленника, которого Ивар привез в Вестфольд и заставил воевать на нашей стороне против язычников. Именно епископ и должен был стать визитной картой для саксонского короля. Как говорил Хельми, что и сам то знал не так много. Так что ныне ни о Бьерне, ни о прочих Лодброках думать мне не приходилось. Изменилось только то, что в тот день, когда мы прибыли в эту злосчастную деревню Хальфдан так же решил скакать наперерез брату, но напоролся только на невестку и племянника. Которого уже не желал оставлять. Внезапно обретший смысл жизни в детях, ага, как же. Подействовали узы крови, не зря же я мучалась от болей во время ритуала. Братья так толком и не помирились, но Харальд спокойно относился к тому, что его брат у меня в комнатах порой целый день сидит. На счет безопасности мне переживать не стоило. Ситуация изменилась мало, но мой выстроенный план, кажется, потерпел крах. Неучтенное появление сына смешало карты, но из-за усталости я даже не замечала, как дни сменяют ночи. Миновал месяц, Кьярваль креп и было решено медленно отправляться домой. Погода стала щадящее, тучи отступили и дожди уже не поливали деревню каждый день. Кьярваль кряхтит, лежа на животе, и ручками перебирает по коврику. Он уже пытается бросаться деревянными игрушками, лежа на коврике, будто перевернутый жук. В доме мне спокойнее, но сын все так же позволяет отлучиться от себя редко. Ощущать, что лишь ты одна нужна этому существу, слишком опьяняюще. Я буквально чувствовала, как Кьяр тянется ко мне в ответ, как предпочитает спать на моих руках, и как обожает слушать песни, редкие звуки для нашего времени. Переезд дался малышу совсем буднично, будто нет ветров и постоянной тряски. Наступил Белтейн, когда-то мой любимый праздник после Йоля. Исгерд не отходила от меня не на шаг, она практически сама организовывала праздник. Широкие ладони держали ребенка крепко и устойчиво. Харальд почти отнял из моих рук сына, что уже вяло хлопал глазами и зевал. Я вздохнула, обнимая себя руками. От бессонных ночей хотелось разреветься, мне помогали и делали едва ли не большинство работы, но оставались дела кюны. Медленно подбиралось лето, начало нового нелегкого сезона. Все больше простых рабочих стекались в город, все больше женщин жаловались и сидели в моих палатах. Для меня труднее было начать, зима была страшным временем, но более я его не боялась, летом же слишком много забот. — Ты устала. — Усмехнулась, вошедшая Вива подгладила мою спину и сжала плечо. Поданный ею рог оказался на вкус горьким и даже чуть кислым из-за закваски. Какой-то новый рецепт престарелой чудачки. — Пей, пей, милая. — Едва не подавилась ее многообещающему взгляду. Вчерашним днем Грай, младшая дочь Вивы, привела свою подругу. Ее звали Фруд, та родила двух слабых мальчиков-близнецов, но один из них умер, и женщина в рыданиях и переживаниях полностью потеряла молока. Такое случается, не часто, но случается. Обычно соседки, подруги, прочие женщины из семьи стараются помочь таким несчастным. Но Фруд была бывшей рабой, которую после смерти хозяев освободили. У нее не было семьи, но была подруга Грай, которую нас свела вместе Вива. Обычно рожают именно в осень или зиму. Мой весенний мальчик был лелеем многими. Проблему Фруд решила я. И потому мне требовалось как можно больше молока, что бы не обделять и родного сына. — Откуда ты взяла эту бурду? — Я наморщила нос, пока Вива качала Кьярваля и уносила его в детскую комнатку. — Тебе это нужно, малыш Фроди еще слаб. — Оставила за собой последние слова среброволосая и скрылась с ребенком на руках. Не будь это она, давно бы убила, не в силах скрыться от подозрений и страха за чада. Я и сейчас толком думать не могла о чем-либо другом. — Ты решила завести еще одного сына? — Харальд улыбнулся, а я цокнув, приникла к его боку. — Да, молочного. Прелестный малыш. — Я вспомнила совсем крохотного младенца с прозрачными волосами и светло-голубыми круглыми глазами. — Одного же несносного мальчишки мне мало. Харальд бархатно засмеялся, качая головой. Он и так знал о всей истории с Фруд. И спрашивал скорее желая узнать все из моих уст. — Наслаждайся спокойствием пока они малы. — Я фыркнула. Уж тихо и спокойно у нас дома теперь практически не бывает. — Обязательно буду. Только когда они перерастут возраст, когда могут умереть от любой опасности. — Только одно кормление и я воспринимаю Фроди как своего сына. — Но больше меня интересует дело Асхильд. Я перевела глаза на мужа, что сразу невинно ответ взгляд. То, что Асхильд была у нас и продолжала донимать Харальда, я знала прекрасно. Оттолкнувшись от стола, я медленно отошла к пустой люльке в нашей комнате. Когда мои приступы нервозности возрастают, а то было явлением частым, я укладываю сына на кровати. Обычно же именно служанки с Гуллой занимаются Кьярвалем ночью. Я все еще спала в одной кровати с мужем, и, как хорошая жена, действительно пыталась не отрекаться от близости до последнего месяца беременности. Но сводящая от боли поясница и тяжелый живот, с которым и ходить тяжело, не добавляли фертильности. В конце концов Харальду стало меня жалко. Потом еще практически месяц восстановления и вот, мы стоит здесь, смотря друг на друга. Я не пыталась прикрыться от мужа сыном, как живым щитом. Но уже сама боялась того, что могу узнать. Все же даже моя мать говорила о непостоянстве мужчин. Хельга была самой обычной женщиной, которую научили простой правде, что мужчины и женщины существа разные. И когда женщины дают своим мужам детей, то те обязаны воспитывать и обеспечивать семью, но не быть бесконечно верными. Велел ли Виве унести сына мой муж? Я не могла не волноваться о наших взаимоотношениях. Особенно сейчас, когда так явна и хрупкость моего тела, и внутренние метания. Гормоны бушевали больше чем на первом триместре. Была ли я такой, как Хельга? Нет, разумеется нет. Но после беременности мое сердце будто стало мягче и одновременно решительнее. Я смотрела на младенческое заплывшее личико и думала о том, что ради сына смогу перерезать хоть роту солдат, хоть собственного мужа. Только последнее все же вызвало бы во мне какие-то отрицательные чувства. — Ты так и оставил ярлом какого-то вассала? — Харальд кивнул, но я не дала ему и слова вставить. — И Асхильд была в ярости. Если раньше я еще могла надеяться на несостоявшуюся дроттнинг, то теперь думала о том, как бы убрать ту. Занятая прочими делами, я практически не заметила Асхильд, что даже на тинге носа ко мне не совала. — Была. Но ее планы изменились и теперь она хочет служить тебе. — Слишком мягко, даже излишне сказал Харальд. — Мне или тебе, Харальд? — Противоположно его тону я стала раздражаться. И тут же пожалела. Обещала же не быть такой. Какими бы викингами здешние мужчины не были, они имели и свою гордость. Мне не стоило предъявлять кому-то свои опасения, навязывать взгляды. В конце концов, никто из нас не клялся в верности. Меня не учили как правильно обращаться с мужем. Только еще в Каттегате женщины обсуждая свои взаимоотношения, велели одной из них не наседать на мужа, а наоборот быть ласковой и приветливой. Тогда они и не станут изменять, ища поддержку и понимание на стороне. Но что если это мне нужна поддержка и понимание? Я всхлипнула, из глаз уже потекли сопли. Я уставала думать обо всех проблемах, уставала натягивать и улыбаться сыну каждую минуту. Не желала разбирать чужие беды и вечно оказывать всем помощь, если нужна она была первостепенно мне. Я могла сколько угодно благодарить Харальда за то, что он оказался отличным отцом и каждый день вставая раньше меня, брал Кьярваля на руки и давал мне поспать. Что сам гулял с ним, расхаживая по улицам города с гордым видом. Но кто позаботится обо мне? Если даже я сама решила отдать всю душу и силы ребенку? Как мне выполнять свое предназначение, долг, если даже с первым, таким любимым и желанным ребенком все пошло наперекосяк? Я внезапно оказалась одна. Далия сидела с заболевшей дочерью, Асвейг вовсе маялась от непонятных чувств и потому ее нельзя было причислить к числу тех, кому я бы доверила сокровенное. Вива, сколько бы не была близкой, просто бы не поняла мои метания. Женщина была простой и мои проблемы для нее показались несущественными. Эспен, Хрут, Гулла, Дэгрун. Я была окружена людьми, но не могла довериться никому из них. Даже Грай, та, что тоже только стала матерью и вроде бы испытывала те же чувства и проблемы, не понимала меня. Я внезапно осознала разницу между людьми этого века и мной. Разное наполнение, разные проблемы. Я ощущала себя прескверно. За моей спиной раздались удаляющиеся шаги. Я замерла, а развернувшись, не увидела даже уходящей фигуры. В истерике проводить свою первую одинокую ночь мне еще не доводилось. Спать без мужа, сына, в угрюмом одиночестве, только с мокрой подушкой. Чего я так испугалась? Не самого ухода Харальда, а того, как развалились мои ожидании. О чем думал он? Чего сделала не так я? Тени сгущались и мне казалось, что той ночью я в них потонула. Внезапно стало даже легче. Я вновь была одна и даже тяжелые одеяла и меза не могли согреть. Наедине с мыслями, без единого человека вблизи. Мне стало свободно. Перестал быть страх за сына. То яростное чувство потихоньку схлынуло. Перестала ли я любить? Я сжала губы, что больно кусала. Черт его знает. Мне было страшно за сына. Но странно любить какое-то существо такой безмерной любовью. Харальд пришел только когда миновало уже половину ночи. Когда кострище на деловой горе разгоралось все выше и ярче, словно маяк, а во всем городе гасли огни в домах. Последний, завершающий обряд на этот день. Поя песни солнцу, все мы оказываемся во тьме. Рябина или сандаловое дерево, яблоня, кизиловое дерево, тополь, можжевельник, кедр, падуб и дуб или бузина. Я крутила тонкий хворост в руках и поочередно выжимала из каждой разновидности дерева огонек. Бескровные от переживания и страха губы шептали отчаянный заговор. Можжевельник. Редкие хвойные иголки будто плавились в огне. Я с странным чувством недосказанности опустила голову на сложенный ладони. Хальфдан тронул мое плечо, но видя безучастность, решительно обхватил и приблизился, почти обнимая — Что тебя так расстроило? Неужели ветка? — Хальфдан поднес прочие голые ветви к огню свечи, но сколько он не крутил и не дул, огонь лишь отстранялся от сучьев. — В чем они вымочены? — В крови. Я встала раньше обычного и тихо закрыв за собой дверь, удалилась на кормление сына, а после выскользнула во внутренний двор. Харальд не спал, он не остановил меня. Да и нуждалась ли я в этом? Только указав головой на амбар, за мной отправились хускарлы. Хрут был в их числе, неожиданно прибавился Хальфдан, что и сам не понимал, что продолжает делать в Вестфольде. Вскочив на коня, я отправилась на охоту, кажется, как и прежде опустошенно билось мое сердце. Хотелось к морю, но я все глубже удалялась в лес. Что может быть лучше охоты в раннее утро? — Что случилось? — Меткий взгляд цеплялся за следы. Поломанные ветви, следы, отпечатки копыт или лап, норы. Голос Хальфдана не стал неожиданным. Деверь уже какое-то время мялся, глядя на мой взвинченный вид. — Ничего, чего я не могла бы пережить. — Не отказ, но закрыть рот от прочих вопросов хватило. Я кинула метательный нож в дерево, где только промелькнула тень. Животное ли то было? Сталь вошла в кору на половину, только резким рывком я вытащила нож, но не обнаружила совершенно ничего. Не животное, тени. Даже и не из нашего мира. Поправив кафтан, я двинулась дальше, держа коня за узды. — Ты же знаешь, что я тебе не верю? — Только глухая ярость поднялась и тут же опустилась. Я вздохнула. Легкие почти обжег холодный воздух. — Я вижу, как ты устала. И как вчера что-то изменилось. Вечером, когда я приходил Харальда не было в вашей спальне. — Почему ты остался? — Пауза затянулась только до поры, когда мужчина придумал ответ. Шорох листвы под ногами, фырчанье лошади и стук копыт по земле. Шум моря и гроза были бы приятнее. Подходящее настроению. В тишине чаши мой крик стал бы подобен раскату грома. А кричать мне хотелось. Кричать и гнаться все дальше. — Этой ночью Харальд велел своим воинам сторожить твою спальню. — Я дернулась, хватаясь за оружие. Злость возрождалась, будто так и жила в сердце. Когда такое происходило, я чувствовала себя Иваром. Почему я вовсе скрывал свои чувства? Будь я рядом с другом, то не пришлось бы накапливать чувства в груди, строя из себя послушную. — Уж не из-за ожившие братских чувств, так почему? — Я промолчала на веселый факт из вчерашнего дня. Мне бы хотелось знать о чем думал мой муж. Желание что бы меня пожалели внезапно перекрыто мозг. — Потому что, — Хальфдан начал неуверенно, будто еще сомневался в собственных словах. — Потому что ты родила Кьярваля и я был тем, кто держал его в руках, когда он вышел из твоего тела. — И, — я облизнула губы, от удивления даже не зная что ответить. Кто бы знал, что это такое потрясение. Точнее нет, моя магия навсегда скрепила племянника и дядю, но сам ответ Хальфдана заставил впасть в кратковременный шок. — И что это изменило в тебе? — О, я понял что еще слишком мало повидал. Со всеми завоеваниями и битвами мы упускает другие роли. Я бы хотел видеть, как взрослеет твой сын. — То есть только из-за Кьярваля? — Я вгляделась в его профиль. Совершенно другой нос, более изящный, похожий на мой. Я интерпретирована молчаливость деверя иначе. Тишина казалась наэлектризованной. — И меня. — Да, — Выдох получился шумным. Мы приблизились к месту сбора. Стая гончих рвалась в бой, Хрут едва удерживал их. Тоже еще юные кобели, только на год старше моих щенят. — Ты позволишь мне быть рядом? — Да. — Мой ответ был мгновенным. Резким, будто я давно знала что он скажет. Я и знала, ждала. Судьба меняет направления и сейчас она идет по пути, что усеяна кислой рябиной. Ну полу-оттаявшем снегу они выглядят будто капли крови, оставшиеся на тропе. Смешанные с грязью, будто поле сражения. Видение так ярко показало мне женские стопы, что оставляют на нетронутом снеге кровавые отпечатки, мне сделалось дурно. По-ощущениям еще не скоро сбудется это будущее, но это то видение, что исполнится точно. У меня не будет выбора. — Почему ты не последовал за Бьерном? Не верю что мы — это единственная причина. — В ушах раздавался хруст снега. Снег давно стаял, так ведь? Скоро будет лето. Но щелкнул под ногами хворост и будто из ушей вынули пробки, не пропускающие звуков. — Его решение довериться английскому воину. — Хальфдан покачал голову неодобряюще. — Глупо. Мы остановились, и я подошла ближе в мужчине. Возможно не стой перед глазами картинки того что могло бы произойти, я бы и не стала. Но раз судьба подталкивает меня, могу ли я противостоять? — Кюна? Конунг Харальд желает видеть вас. — Я обернулась на голос Эгиля, что широким шагом подошел к нам. Махнув златовласому головой, я завела лошадь обратно под сопровождением Хальфдана. Запах конского пота и сена забивал ноздри. Мне нравилось здесь. Тепло от больших тел животных согревало само нутро. Но становилось жутко и немного страшно от могучих тяжеловозов. Мама много пугала меня тем, что копыта легко могут проломить мой череп. Наша добыча была вполне богатой. Моих забот дальше не было, Хальфдан обещал позаботиться. Сняв зубами перчатки, я подошла к дому. Люди уже проснулись и активно, будто муравьи, разгуливали по своим делам. Бегали дети по дворам, стучало дерево и доносился привычный запашок с причала. Едва ступила моя нога в дом, то я понеслась к сыну. Двухчасовой перерыв между едой был вполне приемлем, но я не отлучалась так долго. Как и предполагалось, Кьярваль с ума сходил. Но на мое немое удивление не на руках Вивы или служанок, а на коленях у отца. — Где ты была? — Донесся до меня вопрос, что действительно застигнул врасплох. Я расстегнула заклепки на кафтане и полностью сняла свой охотничий костюм. Плач смолк, но частые капризные крики все еще подстегивали меня быстрее переодеваться. Я осталась в одной рубашке, на которую накинула халат. Крохотные ладошки сына заметались по моему лицу и шее. Я перехватила руки мужа и взяла ребенка на сгиб локтя, лепеча нежности. Заплаканный и уставший младенец практически сразу уткнулся мне в грудь. Я перехватила его удобнее и села на кровать, оголяя грудь. Для детей вообще важно не переедать, но для младенцев на грудном вскармливании это сделать непросто. Вива много и часто поучала меня. Как правильно дать сосок, что бы ребенок не задыхался и матери было удобно и не больно. Как пеленать и давать правильно срыгивать. Раньше, еще в первые недели, я кормила часто и практически не отлучала сына от груди. Он спал на ней и лежал. Но после, когда стала приручать к своим отпускам, промежуток стал расти. Боюсь, Вива все же убьет меня за этот срыв. Кьярваль еще не готов полностью терять меня из виду больше чем на час-полтора. Два с половиной для него оказались потрясением. Гулла не смогла убаюкать младенца и на плач пришел Харальд. Что смотрел странно, все еще сидя на краю кровати, и нервно сминал край. — Прости, малыш, но твоя глупая матушка еще молода и горячна. — Я погладила чуть отросшие черные волоски на макушке и поцеловала теплый лоб. Так странно ощущать его рядом. Целого ребенка. Крохотного, зависшего только от тебя. Но это была буквально мини-копия человека, у которого еще совсем маленькие губы, нос, уши. Меня обжигала мысль, что это только мой ребенок. Мой и человека, что смотрел на меня, как на потерянного мамонтенка. — Я больше не буду отходить от тебя и на час. — Он скучал по тебе. Так, что даже Исгерд не смогла успокоить его. — Сдал с потрохами того, кто касался сына во время моего отсутствия. Значит, старуха Исгерд. Я по привычке проверила Кьярваля, но никаких теней или чего-то нового не было. — Почему ты ушла? — Хотела побыть одна. Но забыла, что больше такого никогда не будет. — Моя улыбка была подобна оттаявшему айсбергу. Я действительно перестала быть одна еще когда в моем животе зародилась жизнь. Видения наполняли меня, словно ураган. Я складывала все картины будущего в своей памяти, запоминая каждый. Запоминая. Ведь я непременно еще увижу счастливое лицо трехлетнего мальчика у своей груди, подобно тому, как сейчас лежит на мне младенец. Во всей этой канителе важно не забыть, как быстро лицо сына приобретет оттенки мужчины. Я не хотела стать той, кто будет жаловаться в старости на скоротечность времени и потому уже сейчас наслаждалась каждым мгновением, пока щека маленького прижата к моей груди. Как скоро он больше не сможет открыто рыдать на моих коленях? Лет пятнадцать у меня в запасе было. — Ты была с Хрутом и моим братом. Так что не одна. — Я подняла глаза на мужа. Тепло от тела сына медленно передавалось и мне. — Ты зол на тот факт, что я ушла или потому что предпочла твоему присутствию Хальфдана? — Вмиг конунг сделался злым, как черт. Задергались татуировки на лице, голубые глаза приняли угрожающий вид. — Ангрбода. — Я вскинула брови. Уж здесь и сейчас он надо мной верх не возьмет. Только не с сыном на руках, полу-лежа в нашей спальне. — Я люблю тебя, Харальд. И я…- Мое строгое деление на своих и чужих доведет меня до края. Я почти физически укололась сердцем. Отвела взгляд и так с полу-открытым ртом и застыла, даже не помня как хотела продолжить. Хотела ли я ругаться? Точно нет, только не сейчас. Моя гордость пала ниже плинтуса, но Харальд был дорог мне. Я бы уже не смогла убить его. И этот факт был моим поражением. Даже смешно. В нашу брачную ночь я четко загадала то, что как только перестану держать в голове свою независимость и возможность перерезать горла любому, то стану очередной женщиной за спиной мужчины, не отличаясь и от саксонки в платке. — И я не знаю что испытываю. Гнев на тебя, что ты не ухаживаешь за мной. Ревность и переживания из-за того, что не был со мной уже больше месяца. Я только осознала, насколько сильно привязана к этому дому и тебе. Не только Кьярвалем, но и роль матери дается мне нелегко. Сердце замерло, я содрогнулась о собственной ничтожности. Что я делаю? Сижу, уязвимая рассказываю о переживаниях, которые все то время пока обижалась незнамо на кого, боялась сказать в лицо. Харальд наверняка даже и не знал, что со мной что-то не так. Я одновременно и понимала, что Харальд тут мало чем бы помог, но и обвиняла его. Мое отвернувшееся лицо поймали пальцами да подбородок. Я и не заметила как слеза все же прокатилась по щеке, пока ладонь Харальда не стерла ее. А затем он поцеловал меня. И, кажется, большинство страхов рассеялось. И ребенок, словно уже понимает, сонно завозился. — Когда я увидел его, то все удивлялся. Как такой крепкий и большом младенец смог выйти из хрупкой тебя? Как помещался в твоем животе? — Извечная проблема Кьярваля. Он хочет спать, капризничает и истерит, но все не засыпает. Я отнесла его в комнату, покачав с несколько десятков минут, и Дэгрун осталась охранять младенческий сон. — Думаешь, я бы оставил тебя ради другой женщины? — Я практически открыла рот, что бы что-то сказать, но вырвался только вздох. Руки потянулись к мужчине, я ухватилась за его плечи, прежде чем поцеловать. — Неужели ты не понимаешь, что я перестаю думать, когда это касается тебя или Кьярваля? Я буквально горела. Кожа пылала от чужих поцелуев и прикосновений, губы пощипывало. Но я продолжала ограничивать себя. — Ты и не представляешь как я хочу тебя. — Мы оказались лежа на кровати. Моя задранная рубаха почти ничего не скрывала, но я все равно свела ноги, на что Харальд перехватил бедро и развел в сторону. Как бы не затягивала я пояс, прежний живот все же было больше не вернуть. Я облизнула свои губы перед тем, как впитая в мужские. Руки мужа фривольно гладили кожу, освобожденную от одежды. Одна из моих блажей, я любила близость без одежды и прочих сковывающих элементов. Стоит менять прежний порядок? Харальд старался и вовсе не держать меня, хоть не редко я оказывалась зажатой под ним. Чужие пальцы оказались во мне неожиданно, они прошлись по влажным губам и скользнули внутрь с короткой заминкой. Я взялась за плечи Харальда, что уже прижал мои ноги к кровати. Барышней я была сильной и потому в экстазе могла и покалечить мужа конечностями. Стон сорвался громким криком, было непривычно и даже больно, когда проникли полные два фаланга. Я зашипела раненой кошкой и Харальд сменил направление, заиграв по клитору быстрыми, точными и легкими движениями. Я закусила губу, напрягаясь всем телом. С сморщенного соска сорвалась большая капля и оставляя белесые росинки на коже, впиталась в простынь. Харальд проследил за траекторией полета и словно вампир впился в мою грудь. Обхватил все полушарие и смял, отчего молоко заструилось обильнее. Задевая чувствительный бугорок зубами, он прошелся горячим языком по чувствительной коже, не прекращая движений внизу. Я заскулила, откидывая голову. Волосы свободно падали на спину, покрытую испариной. Откинувшись спиной, я погрузила ладонь в темно-русые волосы мужа. От распирающего чувства хотелось кричать. Глаза непроизвольно закатились, я судорожно сжималась и тут же своеобразная волна заставила задыхаться. Я иступлением сжала рот и зарылась в простыни, получая долгожданное удовольствие, что разрядами тока пришлось по всему телу. Тягучие минуты тишины и спокойствия разливаются сладким медом на губах. Я упускаю из вида Харальда, он звенит чем-то в не поля моего зрения и внезапно мою шею накрывает холод металла. Муж возится с застежкой и я успеваю ощупать подарок вдоль и поперек. Чистое золото, ожерелье состояло из трех деталек слитых меж собой, такой своеобразный воротник. Эту форму я бы назвала коровьей: небольшая голова, чуть каплевидная по бокам, длинные и более массивные закругленные рога. С мелким орнаментом цветов и с редкими вставками драгоценных камней, работа была действительно мелкая и потому большой гербер больше походил на солнце. Или это действительно была звезда? По середине располагалась небольшая острая часть, что ложилась идеально в надгрудинную ямку, а две пластинки на ключицы. Я различила небольшие лилии. Если бы не ощущала тяжесть от веса, подумала бы что ожерелье имеет пористую структуру из-за этих тонких вензелей. Дальше ожерелье шло толстой цепочкой. — Неожиданный подарок за забытую мной годовщину брака? — Я приподнимаю брови и мужчина отечески целует прямо между бровей. — Подарок за сына. — Я усмехаюсь и приподнимаюсь, облокачиваясь на мягкую подушку поясницей. — Тогда мне нужно поблагодарить и тебя. Твоими стараниями сын получился отменный.