Лист 6

«‎Я не могла объяснить, почему доверилась Итачи. Возможно, потому что в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Он просто смотрел на меня так, словно знал, через что я прохожу, и понимал. Именно это заставило меня согласиться, когда он предложил помочь разобраться в моей печати. Мы с Итачи встречались в деревне, вдали от глаз других. Он изучал свитки, делал пометки, иногда задавал вопросы. Я отвечала, насколько могла, но чаще всего просто молчала, наблюдая за тем, как его пальцы легко пробегают по страницам, а его глаза, холодные и проницательные, выискивают детали. — Эта печать... Она сложнее, чем я думал, — однажды сказал он, закрывая очередной свиток. — В ней нет ничего из обычных известных техник. — Я знаю, — ответила я. — Я пыталась сама разобраться, но... ничего не выходит. Он кивнул, не отводя взгляда. — Кто-то явно постарался, чтобы никто не смог её разрушить. Но с каждым твоим приступом я вижу, как она слабеет. И, если быть честным, это пугает. Его слова резанули по живому. Я знала, что печать ослабевает. С каждой новой активацией силы я чувствовала, как она становится тоньше, как будто вот-вот лопнет, не выдержав напряжения. Итачи не говорил много. Его молчание было тяжёлым, но не холодным. Оно словно приглашало меня задуматься, прочувствовать, а не просто слушать. Я помню, как он однажды помог мне справиться с печатью. В те дни мне было особенно тяжело — метка реагировала на любые мои эмоции, вырываясь из-под контроля. Я чувствовала, как внутри всё сгорает, как будто сама себя уничтожаю. Итачи был рядом. Он подошёл, спокойный, уверенный, и просто коснулся моих ладоней, когда я пыталась сжать кулаки, чтобы заглушить боль. Его прикосновение остановило меня. Он молча присел рядом, аккуратно взял мои руки и положил их на свои. Его пальцы скользнули к метке, которую я так старательно пыталась скрыть, и я почувствовала, как его чакра мягко соединяется с моей. Это было странное ощущение — будто кто-то осторожно вытаскивает тебя из бурлящей реки, где ты едва успел надышаться. Я закрыла глаза, сосредоточившись на его чакре. Она была словно тонкая нить, вплетающаяся в хаос внутри меня. Метка перестала пульсировать, боль утихла. Я почувствовала лёгкость, о которой давно забыла. Итачи ничего не сказал. Он убрал руки и только кивнул, словно завершая работу, которую для него было так же естественно делать, как дышать. Я смотрела на него, а в голове роились тысячи вопросов, но я не задала ни одного. Его взгляд остался неизменным — тихим и спокойным, но в нём было что-то, что говорило больше любых слов. Итачи принёс старинный свиток, который он нашёл где-то в архивах. — Здесь говорится о печатях, которые могут сдерживать нечто большее, чем чакру, — сказал он, развернув свиток передо мной. — Души, воспоминания, даже сущности из других миров. — Ты думаешь, что внутри меня что-то спрятано? — мой голос дрогнул. — Я уверен, — ответил он, глядя мне в глаза. Я смотрела на свиток, на тонкие линии древних символов, и чувствовала, как внутри меня поднимается страх. "Что, если я узнаю правду и не смогу её принять?" — подумала я. Итачи, как будто прочитав мои мысли, произнёс: — Мы найдём ответы вместе. Ты не одна, Лин. — Ты странный, Учиха, — вырвалось у меня.       Время шло, и наши поиски с Итачи продолжались. Мы разбирали свитки, перебирали старые легенды, погружались в труды, о существовании которых мало кто знал. Я делала вид, что всё ещё верю в успех, но с каждым днём моя вера слабела. Внутри что-то угасало, но я старалась не показывать этого. Хотя, кажется, Итачи видел меня насквозь. Я иногда писала в дневнике свои мысли, чтобы не потерять их в хаосе. Слова служили якорем, удерживающим меня в реальности. Я старалась держаться на расстоянии, не задавать вопросов, которые могли разрушить хрупкий баланс между нами. Но всё же что-то мне удалось узнать. История Итачи была наполнена мраком, так же как и моя. Он был настоящим гением Конохи, одним из самых талантливых шиноби, но его слава была испачкана кровью. Когда я узнала, что он уничтожил весь клан Учиха, внутри меня разросся огонь протеста. Не может быть. Это невозможно. Я вспоминала Мадару, который жил и умер за свой клан. Всё, что он делал, было ради Учиха. А здесь был Итачи, человек, который уничтожил, своих братьев, сестёр, родителей. Я долго не могла в это поверить. С каждым нашим разговором, каждым взглядом, брошенным украдкой, я начинала замечать что-то в Итачи. Его лицо иногда становилось неестественно бледным, его взгляд, обычно уверенный и спокойный, порой затуманивался. Он казался мне уставшим, измождённым. Я начала прислушиваться к своим ощущениям, и, наконец, осознала: Итачи был болен. Эта болезнь постепенно разъедала его, забирая силы. Этот человек, который всё ещё пытался помочь мне, сам нуждался в помощи. И от этого осознания боль внутри становилась лишь сильнее. Однажды спустя долгое время Итачи нашёл свиток в старом храме на окраине Страны Огня. Это место было почти полностью поглощено временем — сломанные колонны, покрытые мхом, и пыль, лежащая толстым слоем на каждом камне. Но в одном из самых дальних уголков он обнаружил свиток, который, по его словам, мог помочь разобраться с моей печатью. Свиток был повреждён — символы выглядели размытыми, некоторые из них невозможно было разобрать. Итачи протянул его мне, и я заметила, как он прищурился, чтобы лучше видеть текст. В его движениях была уверенность, но в глазах — усталость. — Лин, мне понадобится твоя помощь, — сказал он. — Текст слишком изношен, а мои глаза… — он замолчал, но я поняла, что он хотел сказать. Его зрение с каждым днём становилось всё хуже. Он попросил меня читать вслух каждый символ, а затем описывать его. Это было сложно: многие символы были странными, незнакомыми. Но он терпеливо объяснял, помогая связать обрывки информации во что-то осмысленное. Иногда он надолго замирал, раздумывая над значением очередного узора, а затем предлагал возможные варианты. После долгих часов работы мы поняли, что свиток содержит информацию о способе усиления печати. Это могло стабилизировать метку, но риск был огромным. — Мы должны попробовать, — сказал он тихо, но решительно. Мы подготовили всё необходимое. В комнате царила напряжённая тишина. Итачи аккуратно активировал печать из свитка, его чакра влилась в меня. Сначала ничего не происходило, но затем внутри всё вспыхнуло. Печать начала бурлить, как будто отвечала на чужеродное вмешательство. Она будто сопротивлялась. С каждым мгновением я чувствовала, как сила внутри меня выходит из-под контроля. — Лин, остановись! — голос Итачи стал громче. — Печать слишком нестабильна! Но было слишком поздно. Волна хаотической энергии захлестнула меня, тело перестало слушаться, и я больше не могла сдерживать то, что было скрыто внутри. Я помню, как он приблизился, пытаясь подавить мою силу своим мангекё. Его глаза вспыхнули, но я видела, как ему было трудно. Его чакра слабела, и каждый шаг давался с усилием. Такое чувство будто моя метка высасывала из него силу. Когда он оказался достаточно близко, чтобы коснуться меня, всё вышло из-под контроля. Я ударила его, даже не осознавая этого. Итачи отлетел к стене, ударившись с глухим стуком. Всё прекратилось так же внезапно, как началось. Я осталась стоять, тяжело дыша, чувствуя опустошение и страх. Когда я обернулась, то увидела его — он лежал на полу, его лицо было бледным, а дыхание прерывистым. Красный Сусаноо защитил его от удара, но не полностью. Паника захлестнула меня. — Нет… Итачи… — шёпот сорвался с моих губ, когда я бросилась к нему Я осторожно подняла его, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он открыл глаза, слабая улыбка коснулась его губ. — Ты… справишься, — выдохнул он. Но я уже не слушала. Я прижала его к себе чувствуя, как меня накрывает волна вины. Всё, что я видела, слышала, чувствовала, вращалось вокруг Итачи. Его раны, его слабость, его бледная кожа — всё это напоминало мне о том, что произошло по моей вине. Я ухаживала за ним, перевязывала его раны, меняла повязки с такой осторожностью, будто боялась ещё больше навредить. Каждый его вдох казался мне испытанием, каждое движение — вызовом. Он молчал. Иногда я ловила на себе его спокойный, но слишком понимающий взгляд. От этого в груди становилось тяжело, как будто он видел меня насквозь, до самого сердца, и знал, что я разрываюсь от чувства вины. Я пыталась убедить себя, что делаю всё возможное, но в голове постоянно звучал шёпот: "Ты могла бы сделать больше.". Эти мысли не давали мне покоя. Я пыталась скрыть их, но в моменты, когда я оставалась одна, они поглощали меня целиком. Каждый раз, перевязывая его раны, я задавалась вопросом: почему он не злится на меня? Почему не обвиняет? Если бы он хоть раз сказал, что это моя вина, мне, возможно, стало бы легче. Но он не говорил. Его молчание было хуже любого обвинения. Проходили дни, и он медленно восстанавливался. Но каждый раз, когда я видела его бледное лицо или слабую походку, я понимала: мой путь становится всё более опасным, и те, кто рядом со мной, страдают больше, чем я могу вынести. День начинался так же, как и все остальные в этом забытом богом месте: серым небом, туманом и тишиной, которая давила на уши. Я перевязывала рану Итачи, стараясь делать это осторожно, чтобы не причинить ему лишнюю боль. Он сидел неподвижно, как всегда, молча принимая мои старания. Я никогда не задавала ему лишних вопросов. Если он выбрал быть рядом, чтобы помочь мне, — я принимала это, как данность. Или, может быть, просто боялась услышать правду. В дверь раздался резкий стук. Я напряглась, словно предчувствуя что-то нехорошее. Итачи тоже заметно напрягся, хотя старался не показывать этого. На пороге стоял Обито. Его взгляд под маской, как всегда, был неуловим — равнодушный, но в то же время цепкий. Он переступил порог, не дожидаясь приглашения, и окинул комнату взглядом. — Как успехи? — его голос был ровным, как будто он обсуждал очередной этап плана. Я замерла. Эти слова были адресованы Итачи, но я не могла отделаться от ощущения, что они предназначены и мне. — Мы работаем над этим, — спокойно ответил Итачи, вставая. Его тон был таким же невозмутимым, как всегда, но я почувствовала нечто странное в его чакре. Лёгкое напряжение, почти незаметное, но всё же реальное. Обито кивнул, будто удовлетворённый ответом, и повернулся ко мне. — Ты чувствуешь изменения? — спросил он. Я нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. — Какие изменения? — мои слова прозвучали резче, чем я ожидала. Обито перевёл взгляд на Итачи, и в этой короткой паузе я почувствовала, как всё внутри меня сжалось. — Ты ей не сказал? — его слова прозвучали с лёгким оттенком удивления, но, скорее, показного. Итачи не ответил сразу, но я уже знала, что это значит. Это молчание было громче любого признания. — Сказать что? — я повернулась к Итачи, но он продолжал смотреть в пол, избегая моего взгляда. Обито шагнул ближе, его присутствие наполняло комнату тяжёлой энергией. — Он здесь не просто так, Лин. Я приказал ему помочь тебе контролировать печать, — произнёс он с холодной прямотой, от которой у меня перехватило дыхание. Я смотрела на них обоих, пытаясь осознать, что только что услышала. Все эти дни, недели, месяцы, года я верила, что Итачи остался рядом по своей воле. Что он просто хотел помочь. А теперь оказалось, что он был отправлен. Что он знал о моём состоянии и моей печати больше, чем говорил. Гнев вспыхнул во мне неожиданно. — Ты лгал мне, — голос дрожал, но не от слабости. — Всё это время ты знал, почему ты здесь, и ни разу не сказал мне правду? Итачи поднял глаза, и в них была привычная для него невозмутимость. Но за этой маской я видела вину, которую он не мог скрыть. — Я хотел помочь, — наконец сказал он, его голос был ровным, но я почувствовала, как в его словах таится сожаление. — Хотел помочь или выполнял приказ? — я сделала шаг назад, ощущая, как недоверие затапливает меня с головой. Обито наблюдал за нами, как сторонний зритель, хотя я знала, что он с самого начала всё это спланировал. Его лицо за маской казалось бесстрастным, но я чувствовала, что его присутствие здесь было не случайным. Я отвернулась, пытаясь скрыть эмоции, которые наверняка читались на моём лице. В комнате повисла тишина. Я не могла смотреть ни на одного из них. Итачи, который оказался совсем не тем, кем я его считала, и Обито, чьи мотивы всегда были покрыты туманом. "Кому я вообще могу доверять?" — подумала я. Этот вопрос эхом звучал в моей голове, пока я смотрела на холодный огонь в очаге, чувствуя, как гнев сменяется болью, а вместе с ней приходит осознание: в этом мире я действительно одна. Когда Обито увел Итачи, я осталась одна в гнетущей тишине. Их шаги исчезли вдалеке, а вместе с ними — остатки хоть какого-то ощущения безопасности. Я долго сидела у окна, глядя на тусклый свет луны, что пробивался сквозь серые облака. Гнев сменялся горечью, а горечь — пустотой. Да, Итачи обманул меня. Он знал больше, чем говорил, и всё это время выполнял приказ Обито. Но я не могла ненавидеть его за это. Он был единственным, кто оставался рядом, кто молчаливо смотрел на меня, когда я почти теряла себя. Да, не по своей воле, но он был здесь. Его присутствие было как слабый маяк в бушующем море. И теперь, когда он ушел, этот маяк погас. Дни тянулись медленно, сплетаясь в однообразный клубок одиночества. Никто не приходил. Я не решалась пойти в штаб — не из-за страха перед Обито, а из-за какой-то необъяснимой вины. Казалось, что я сама выбрала это одиночество, но оно всё равно разъедало меня изнутри. Ветер шептал мёртвую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей и шорохом обугленных листьев. Кровь стекала по моим рукам, оставляя липкий след на пальцах, но я не чувствовала ничего — ни боли, ни вины, ни даже усталости. Я просто сидела, опустив голову, посреди руин, которые, как я поняла позже, были их лагерем. Или моим? Неважно. Всё смешалось в вязком хаосе. Я попыталась подняться, но тело не слушалось, как будто меня приковало к земле. В глазах мелькали образы: лица тех, кто напал на меня, их гримасы боли, их крики. Эти картины всплывали и исчезали, оставляя после себя пустоту. Где-то вдалеке завывал ветер, неся с собой запах горелого дерева и металла. Меня снова охватил туман — не тот, что вокруг, а тот, что заполнял мою голову. Я не могла вспомнить, почему я здесь. Не могла понять, что произошло. Даже своё имя я потеряла, словно оно растворилось в этом вихре разрушения. Я брела вперёд, не разбирая дороги. Камни и ветки царапали мои ноги, но я не чувствовала их. В голове крутились обрывки мыслей: кто я, почему я здесь, кто эти люди? Каждый раз, когда я пыталась ухватиться за ответ, он исчезал, как дым. Иногда я слышала шёпот — то ли эхо, то ли чей-то голос. Он звал меня, но я не могла понять, откуда он. Был ли он настоящим или порождением моего затуманенного сознания? Сколько я так блуждала, я не знала. Сутки или недели? Лес тянулся бесконечным зелёным морем, и я не видела его конца. Мои шаги были механическими, сознание — пустым. В какой-то момент я заметила, как мои руки дрожат. Я остановилась, чтобы рассмотреть их: кровь давно запеклась, красные тонкие линии вырисовывали узоры словно ветки деревьев, но я не могла вспомнить что это. И тут я поняла — это была не только их кровь. Это была моя. Мои ноги подкосились, и я опустилась на колени. Всё тело словно сдалось под тяжестью того, что я не могла понять. Голова болела, пульсируя воспоминаниями, которые не хотели складываться в единую картину. Я наклонилась вперёд, уперевшись руками в землю. Она была влажной от росы, и этот холод вернул мне крошечный проблеск реальности. Я вспомнила одно: кто-то пытался помочь мне. Лицо было размытым, но тёплый голос всё ещё звучал в моём сознании. Кто это был? Почему я оставила его? Или он оставил меня? Это лицо, это тепло стало якорем, который удерживал меня от полного исчезновения в пустоте. Моё тело ныло от боли, но я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один, пока снова не рухнула на колени. Кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулась. Передо мной стоял мужчина с длинными чёрными волосами и красными глазами. Как тихо он подошел. Его взгляд был спокойным, но в нём читалось беспокойство. —Узнаешь меня? — спросил он тихо. Я нахмурилась, пытаясь собрать разрозненные мысли, но они разлетались, как пепел на ветру. — Ты не знаешь меня, Лин? — его слова были мягкими, почти сочувственными. Я замерла. Лин. Да, это моё имя. Как будто кусочек пазла встал на место. Я уставилась на него, и воспоминания начали медленно возвращаться, как вода, заполняющая пустой сосуд. — Итачи... — произнесла я, наконец понимая. Его лицо, его глаза, его спокойствие — всё это было знакомо. Он кивнул, его взгляд оставался сосредоточенным на мне. Я молчала. Слова застряли в горле. В его присутствии я почувствовала себя чуть спокойнее, но осознание того, что произошло, всё ещё обжигало. Итачи помог мне подняться и увел подальше от этого места. Мы шли в тишине, но я ощущала, как его чакра обволакивает меня, как мягкая, но прочная сеть, удерживая от полного провала в пустоту. Дорога была длинной, извилистой, и я не понимала, куда он ведёт меня. Мир вокруг всё ещё казался мутным, неясным. Небо, деревья, даже собственные руки словно растворялись в тумане. Каждый шаг отдавался эхом в голове, но я шла за ним, будто это был единственный якорь, который удерживал меня на поверхности. Наконец, мы остановились у небольшого укрытия, скрытого в густой листве. Старое место, как я позже поняла, где Итачи мог прятаться, когда нуждался в отдыхе. Он открыл дверь, внутри пахло сухой древесиной и едва уловимой сыростью. Итачи приготовил место, где я могла бы сесть, но я лишь молча опустилась на пол у стены, глядя в одну точку. Он сел напротив, спокойно наблюдая за мной, но не вмешиваясь. Моё сознание словно блуждало между снами и реальностью. Я не могла сосредоточиться на чём-то конкретном. Только тепло его чакры — единственная вещь, которая не казалась иллюзией. — Лин, — его голос был тихим, словно шёпот ветра, но оно касалось чего-то глубинного внутри меня. Он словно всколыхнули густой туман в моей голове, позволив мне наконец взглянуть на него. Его взгляд был ровным, без осуждения, но с той редкой искренностью, которая одновременно пугала и утешала. — Ты знал, что это случится, — мой голос прозвучал приглушённо, хрипло, как будто принадлежал кому-то другому. Он кивнул, его лицо оставалось безмятежным, но в движении головы я уловила некую тяжесть. — Я знал, — голос Итачи был ровным, но в нём звучало нечто большее, чем просто спокойствие. — Обито поручил мне помочь тебе, но это больше, чем просто приказ. Я согласился, потому что хотел этого сам. Он сделал шаг ближе, его фигура, как всегда, была уверенной и непреклонной. Но в его глазах было что-то, что выбивалось из привычной маски. Что-то, что заставило меня вслушаться в каждое его слово. — Мой ворон присматривал за тобой, — продолжил он. — Когда он исчез, я понял, что что-то случилось. И я отправился на твои поиски. Его слова обрушились на меня, словно волна, и я почувствовала, как в груди зашевелилось что-то забытое — надежда или, может, чувство вины. Я вспомнила ворона, его черные глаза, которые иногда мелькали в темноте, словно напоминание, что я не одна. Тогда я не придала этому значения. Я даже не подумала, что это был знак. — Ты пошёл за мной? — прошептала я, не сразу осознавая, что спросила это вслух. Итачи кивнул, его взгляд оставался прямым и серьёзным. — Ты могла погибнуть. Я не мог позволить этого, Лин. Я не должен привязываться, но ты стала для меня важнее, чем я могу себе позволить. Эти слова обожгли меня, но я не знала, что сказать. В его голосе было столько честности, что мне стало не по себе. Я чувствовала себя... важной для него. А это пугало меня больше, чем любой враг, с которым я сталкивалась. Его слова пробили трещины в том коконе, который я старательно строила вокруг себя. Внутри заклокотала смесь эмоций: обида, гнев, но почему-то и благодарность. — Почему? — я не узнала свой собственный голос. — Почему ты хочешь помочь мне? Ты даже не знаешь, кто я на самом деле... Его взгляд смягчился, но в глазах мелькнула тень, будто он что-то скрывал. — Потому что я видел, как ты борешься с этим, — тихо сказал он, и его голос звучал так, будто он говорил не только обо мне. — Видел, как боль затягивает тебя в бездну, и знаю, что это за чувство. Я не хочу, чтобы ты окончательно исчезла в ней, как исчезаю я. Его слова были мягкими, но в них звучала непреклонная уверенность. Казалось, он видел в моих ранах что-то большее, чем я сама. Это было тяжело — не только слышать, но и чувствовать, что он говорит это искренне, без скрытого намерения. Я отвернулась, сражаясь с клубком эмоций, который внезапно застрял в горле. Он говорил то, что я боялась признать себе: я действительно терялась. И, возможно, если бы он не пришёл, то окончательно утонула бы в этой тьме. Его слова вывели меня из оцепенения. Они прозвучали так, будто он понимал меня больше, чем я сама. Итачи, человек, который всегда казался мне далёким и недосягаемым, теперь стал моим единственным оплотом. Я отвела взгляд, снова почувствовав этот колючий клубок эмоций. Гнев на Обито за обман, гнев на себя за слабость, и вместе с тем благодарность к Итачи, который остался, несмотря на всё. Он не сказал больше ни слова. Только поднялся и начал готовить что-то, чтобы восстановить силы. Я смотрела на него, пытаясь осознать, что в этом холодном мире всё ещё есть кто-то, кто готов быть рядом. И в этот момент я поняла, что, возможно, всё ещё могу найти себя, если он продолжит держать этот маяк для меня. Итачи оставался со мной, пока я не пришла в себя и не вспомнила, где я жила. Как оказалось, я забрела далеко за пределы своего дома, гораздо дальше, чем могла предположить. Итачи не рассказывал подробностей того, что видел, когда шёл по следу, который я оставляла за собой, но и я не решалась спрашивать. Думаю, многое было понятно и без слов. Этот случай словно открыл мне глаза. Даже в одиночестве я теперь не могла чувствовать себя в безопасности. Я становлюсь всё опаснее — не только для окружающих, но и для самой себя. Да, даже если я уйду далеко в глушь, вдали от людей, никто не сможет гарантировать, что во время очередного приступа я не окажусь рядом с кем-то. Моя скорость, моя сила — всё это делало меня угрозой, которую я не могла контролировать. Эти мысли не отпускали меня. Единственным логичным выходом казалось возвращение в штаб. Пусть там и не будет покоя, пусть я и буду чувствовать себя не на своём месте, но там будут те, кто сможет остановить меня, если что-то пойдёт не так. Мысли вихрем кружились в голове. Я пыталась найти хоть какое-то оправдание, чтобы не возвращаться. Я не хотела снова чувствовать эти взгляды — подозрительные, изучающие, иногда враждебные. Не хотела слышать, как за спиной шепчутся, обсуждая, кто я и почему здесь. Штаб всегда казался мне чем-то временным, вынужденной остановкой, но теперь я понимала: оставаться наедине с собой было куда хуже. Я вспоминала свой последний приступ — как хаос охватывал меня изнутри, а последствия разрушали всё вокруг. Итачи нашёл меня, но что будет, если однажды некому будет прийти на помощь? Если я потеряю контроль окончательно? Эта мысль пугала меня больше всего. Моя сила — это не дар. Это оружие. И если я не могу контролировать его, значит, кто-то другой должен. Я ненавидела эту мысль, ненавидела саму себя за слабость, но в глубине души знала: возвращение в штаб — мой единственный шанс обезопасить других. Итачи молча наблюдал за мной, будто понимал, о чём я думаю. Его взгляд был полон спокойствия, но в нём читалось что-то большее — надежда, смешанная с усталостью. — Ты ведь уже решила, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Я кивнула, не поднимая глаз. Да, я уже решила. Штаб, с его холодными стенами и странной атмосферой, станет моей тюрьмой. Но, возможно, это то место, где я смогу сохранить хотя бы остатки своей человечности. Наверное, я еще никогда не видела, что Обито может быть удивлённым. Его лицо всегда было невыразительным, закрытым, словно он привык скрывать свои эмоции за маской. Но когда я пересеклась с ним в подземельях штаба, я могла поклясться, что один его глаз немного расширился — едва заметная реакция, которая исчезла так быстро, как и появилась. Он стоял, в своём привычном чёрном плаще, с оранжевой маской, скрывающим все лицо, кроме одного глаза, но в этом взгляде было что-то новое — что-то, что я не могла понять. Я стояла в дверях и немного отошла в сторону, давая ему пространство, но не могла отделаться от ощущения, что он что-то скрывает. Он, казалось, не был тем человеком, с которым я когда-то сталкивалась. Обито всегда был строгим и прямолинейным, а теперь, когда он стоял передо мной в роли Тоби, он казался совершенно другим. Более уверенным, более расчетливым. Его манеры были как у нетерпеливого дурачка. Он говорил так, будто всё контролировал, и, кажется, ему не было равных в том, как он играл эту роль. — Лин, ты снова здесь. Ты не побоялась вернуться. Его слова были полны двойного смысла, и я знала, что за этой лёгкой ироничной интонацией скрывается что-то большее. Я лишь кивнула, не в силах найти подходящие слова. Все изменилось слишком быстро, и я не знала, чего ожидать. Он всё ещё был тем, кого я когда-то знала, но теперь что-то в нем было странным, даже опасным. — Ты... играешь свою роль хорошо, — сказала я, не скрывая насмешки, но в глубине души чувствовала, что его перемена действительно ошеломляющая. Обито, или Тоби, ничего не ответил. Его взгляд оставался спокойным, но я могла чувствовать, как он оценивает меня, как будто всё это время он знал, что я буду здесь, и что что-то в нашей встрече изменится. Это было, как если бы он предвидел, что всё пойдёт именно так. Я старалась не покидать свою комнату без необходимости. Днём — когда все были на миссиях, ночью — когда тишина становилась почти осязаемой. Эти часы одиночества были единственным временем, когда я чувствовала себя относительно спокойно. Акацки вокруг — даже те, кто привык к смерти и разрушениям, — не знали, что делать со мной. И я не знала, что делать с собой. Когда Кисаме узнал, что я вернулась, он не удержался от шутки: — Теперь у меня появилось больше причин чаще брать задания. Я улыбнулась. Старалась, чтобы эта улыбка выглядела естественно. Но внутри что-то сжалось. Я уже привыкла к тому, что чужие слова оставляют царапины на душе, но даже привыкание не делает боль менее острой. Одной ночью, когда я снова смотрела на звёзды, словно они могли дать мне ответы, которые я так отчаянно искала, ко мне подошёл Обито. Он сел рядом, снял маску и устало вздохнул. Я не повернула голову. — Я рад, что ты вернулась, — его голос прозвучал неожиданно тихо, почти ласково. Я не ответила. Он продолжил говорить, а я молча слушала. Итачи рассказал ему обо всём, что произошло. О приступе, о том, как он нашёл меня. Обито надеялся, что вдали от битв и убийств мои силы успокоятся. Что без постоянного напряжения я смогу стать другой. Но он ошибся. Я почувствовала его прикосновение, когда он взял мою руку и осторожно снял перчатку. Его пальцы были прохладными. Слишком чужими, чтобы казаться поддержкой, и слишком осторожными, чтобы быть угрозой. Он переплёл наши пальцы, словно хотел что-то передать этим жестом, но я не могла понять, что именно. Его рука медленно поднялась к моей шее, отодвигая воротник. Я знала, что он увидит. Знала, что именно он хочет проверить. Метка распространялась всё выше, как тёмный пожар, который уже не погасить. Даже в покое она продолжала жить своей жизнью, поглощая меня. — Она растёт, — тихо произнёс он, будто подтверждая то, что я знала. Я отвела взгляд, не желая видеть его лицо. Эти слова не несли в себе ничего нового, ничего, что я бы не знала. Они только подчёркивали очевидное. Я чувствовала, как его взгляд прожигает меня, изучает каждую мелочь, каждый штрих моего состояния. — Мне нужно было лучше заботиться о тебе, — Обито вдруг заговорил, его голос был наполнен горечью, которой я не ожидала. Я повернула голову и встретила его взгляд. — Я должен был оберегать тебя, а вместо этого сам отправлял на задания, — он усмехнулся, но в этой усмешке было больше боли, чем иронии. — О метке... Мадара не говорил. Эти слова заставили меня напрячься. Если Обито решил открыть правду, перебивать его точно не стоило. Его пальцы чуть крепче сжали мою руку, и я, сама того не осознавая, ответила тем же жестом, словно молча просила продолжить. Но он замолчал. Его взгляд помутнел, как будто он погрузился в воспоминания. Несколько мгновений тишины тянулись бесконечно долго, пока он не заговорил снова, медленно, словно подбирая слова. — Мадара сказал, что ты не такая, как все мы. Время тебя не касается. Смерть над тобой не подвластна. У меня перехватило дыхание. Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Он знал. Почти всё. — Но он не говорил мне о метке, — продолжил Обито, его голос стал тише, но в нём появилась какая-то обречённость. — Я не знал... Я отвела взгляд, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть. Обито был прав: он не знал, и, возможно, не мог знать. Но это ничего не меняло. Метка продолжала жить своей жизнью, а я — своей. И оба этих пути казались слишком тесно переплетёнными, чтобы их можно было разделить. Обито смотрел на меня, но я не могла поднять глаза. Его слова оставили неприятный осадок, но, одновременно с этим, дали ощущение странной ясности. Он не искал оправданий, не пытался снять с себя вину. И это, наверное, делало всё ещё сложнее. Обито вдруг отпустил мою руку и откинулся назад, смотря на звёздное небо. Его лицо казалось спокойным, но я знала, что это была лишь маска — не та, которую он обычно носил, но своего рода защита, которую он давно привык надевать. — Я слишком поздно понял, что ты стала мне важна, — тихо сказал он. — Не как Рин... по-другому. Я напряглась. Его слова звучали искренне, но оставались каким-то грузом между нами. Его признание не трогало меня так, как, возможно, тронуло бы раньше. Сейчас я чувствовала только холод и усталость. — Ты боишься меня отпустить, — неожиданно произнесла я, сама удивляясь своей смелости. Он повернулся ко мне, и в его глазах появилось что-то, что напоминало тень страха. Не передо мной, а перед самим собой. — Боюсь, — признался он. — Но, знаешь, Лин, я и не могу тебя удержать. Никто не может. Эти слова должны были стать облегчением, но вместо этого оставили лишь пустоту. Обито протянул руку и снова коснулся моей ладони, но теперь его жест был мягче, будто он хотел не удержать, а отпустить. — Я отправил Итачи к тебе не для того, чтобы ты нашла замену, — продолжил он, голос стал глуше, будто он говорил это больше себе, чем мне. — Я думал, что он сможет тебе помочь. Но... я не ожидал, что это изменит и тебя, и его. Я отвела взгляд. Имя Итачи, прозвучавшее из его уст, обожгло меня сильнее, чем метка на моём теле. Обито заметил мою реакцию и слегка усмехнулся. — Видишь? — Он выдохнул, словно в знак поражения. — Ты уже сделала выбор. Я не ответила. Да, я знала, что он прав. Но признать это вслух казалось слишком болезненным. — Лин, — он встал, застегнул плащ, скрыв лицо под тенью маски. — Когда наступит время, выбери себя. Не Итачи, не меня. Себя. Эти слова остались в воздухе, как эхо, когда он ушёл, растворившись в ночи. Я осталась одна, чувствуя на ладони холод его прикосновения и странную пустоту, которая теперь стала ещё глубже. Какое-то время Итачи не появлялся на базе после того, как я вернулась. Я не знала, на каком этапе сейчас находился план Мадары, но ощущение, что он движется к своей реализации, становилось всё отчётливее. Это пугало меня больше, чем я готова была признать даже себе. Я часто ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам за дверью, ожидая услышать его. Но дни проходили, а Итачи всё не появлялся. Я пыталась занять себя чем-то, чтобы не думать о его отсутствии, но это получалось плохо. Мои мысли снова и снова возвращались к тому, что должно было произойти. Я не знала, знают ли остальные о плане Мадары и как к нему относятся. С одной стороны, это казалось очевидным — они ведь работали на Обито, а значит, всё их устраивало. Но что, если кто-то из них сомневался? Или, как и я, просто не знал всей картины? Насмешливые замечания Хидана были резки, но он не выглядел так, будто был искренне вовлечён в идеи Мадары. Пейн, напротив, всегда казался непоколебимым в своих убеждениях, как будто видел в плане что-то большее, чем просто выполнение приказов. Но Итачи... Его мотивы оставались для меня загадкой. В тот день, когда я увидела Кисаме, я сразу поняла, что Итачи вернулся с ним. Сердце сжалось от противоречивых чувств: радости и тревоги. Его присутствие всегда приносило покой, но на этот раз я ощущала, что что-то изменилось. Позже той же ночью он заглянул ко мне. Я услышала тихий стук, и, открыв дверь, увидела его. В руках он держал несколько свёртков, его взгляд был, как всегда, спокойным, но в этот раз за его спокойствием угадывалось что-то ещё. — Могу войти? — его голос был тихим, но звучал так, будто скрывал в себе больше, чем просто вопрос. Я кивнула, и он прошёл внутрь, закрыв за собой дверь. Итачи присел на пол напротив меня, положив свёртки между нами. Он не стал сразу говорить, лишь использовав печать развернул один из них. Внутри оказались цепи, на которых виднелись сложные, почти гипнотические узоры печатей. От них веяло чем-то чужим, тяжёлым, подавляющим. — Это для крайнего случая, — сказал он спокойно, но в его голосе чувствовалась какая-то внутренняя борьба. — Если ты потеряешь контроль, и никто не сможет тебе помочь... они должны подавить твою силу. Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри поднялась горечь. Даже Итачи видел во мне угрозу. Но, подняв глаза, я заметила, как он внимательно смотрит на меня. — Это не привязь, Лин, — сказал он, угадав мои мысли. — Это только для твоей защиты. Я бы никогда не стал сажать тебя на цепь. Его голос был мягким, но в нём звучала твёрдость, которая не позволяла мне сомневаться. Я молча кивнула, и он отложил цепи в сторону, разворачивая и распечатывая второй свёрток. Во втором оказались сладости. Это было так неожиданно, что я даже не удержалась от улыбки. — Я помнил, как ты говорила, что сладкое помогает тебе успокоиться, — тихо добавил он, отодвинув свиток в мою сторону. Мы оба молчали. Наконец он поднял глаза на меня, и в них было что-то странное. Глубокое, как пропасть. — Лин, я пришёл, чтобы поговорить с тобой. О том, что ты должна знать, — начал он, а его голос стал чуть тише, словно он не был уверен, как это сказать. — Это касается моего пути. Моей цели. Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. — Всё, что я делаю, — продолжил он, глядя в сторону, — я делаю ради своего брата. Саске. Он поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде грусти. — Я собираюсь умереть от его руки. Эти слова ударили меня, словно удар кунаем. Я замерла, не в силах понять, слышу ли я его правильно. — Почему ты... — начала я, но он поднял руку, останавливая меня. — Это моё решение, — тихо произнёс он. — То, что я выбрал давно. Но я не мог уйти, не сказав тебе. Я закрыла глаза, чувствуя, как горечь накатывает волной. — Ты должна знать это, Лин. И ты должна решить, как быть дальше. Мы можем продолжить всё так, как есть. Я буду рядом, пока у меня есть время. Или ты можешь уйти сейчас, пока не стало слишком поздно. Его слова звучали холодно, но я знала, что это была его защита. Он не хотел причинять мне боль. Но боль уже была. — Выбор за тобой, — сказал он тихо, смотря на меня. Я не ответила. Внутри меня всё металось: гнев, обида, страх, но больше всего было пустоты. Решение, о котором говорил Итачи, казалось одновременно лёгким и невозможным. Я молчала и Итачи не выдержав подался чуть вперёд, его лицо теперь было так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. На миг мне показалось, что он смотрит на меня иначе, с интересом и каким-то слабым оттенком понимания. И я больше не могла сдерживаться. Мои губы прикоснулись к его губам — мягко, осторожно, словно я боялась, что это окажется всего лишь иллюзией. Всё вокруг исчезло. Мои мысли, страхи, воспоминания — всё растворилось в этом мгновении. Я не знала, сколько длился этот поцелуй, но мне казалось, что я ждала его всю свою жизнь. Итачи осторожно провел пальцами по моей щеке, его прикосновение было легким, почти невесомым. Взгляд его темных глаз проникал куда-то вглубь, словно пытался увидеть то, что я сама не могла понять. В комнате было тихо, только шелест ветра за окном напоминал о мире снаружи. Все произошло так естественно, как будто мы оба знали, что это должно случиться. Его дыхание было теплым, когда он склонился ближе. Его губы встретили мои с той же сдержанностью и спокойствием, что всегда присутствовали в нем. Но за этой сдержанностью я чувствовала глубину, которая пугала и притягивала одновременно. Его пальцы скользнули по краю моей одежды, и я почувствовала, как он замер. Взгляд Итачи опустился к моему плечу, где скрывались непонятные узоры метки. Он долго смотрел на неё, не отрываясь. Я была готова к его реакции — к страху, к отвращению, к чему угодно. Но его лицо оставалось таким же спокойным, как всегда, разве что в глазах мелькнула тень тревоги. — Это она, — сказал он, тихо, больше себе, чем мне. — Да, — ответила я, стараясь удержать дрожь в голосе. Он протянул руку и осторожно провел пальцами. Его прикосновение не было ни грубым, ни осуждающим. Скорее, в этом жесте была смесь любопытства и... принятия. Я задержала дыхание, ожидая, что он скажет дальше, но он лишь поднял на меня взгляд. — Это часть тебя, — сказал он, словно ставя точку в разговоре. Его прикосновения были мягкими, но уверенными, словно он изучал меня, как редкий свиток, раскрывая страницы одну за другой. Каждое движение, каждый взгляд говорили больше, чем слова. Я чувствовала, как исчезают стены, которые я так долго возводила вокруг себя. Его тепло окутывало меня, заставляя забыть о страхах и сомнениях. Это было больше, чем просто близость. Это было что-то глубокое, почти первобытное, как попытка заполнить пустоту, которая преследовала нас обоих. Когда мы остались лежать рядом, я чувствовала, как его пальцы скользнули по моим волосам. Я смотрела на его лицо, такое спокойное, но с легкой тенью на усталых чертах. Никто из нас не заговорил. Слова были лишними. Но внутри я знала: этот момент останется со мной навсегда. Я посмотрела на ночное небо, скрытое за густыми облаками. Я узнала правду. Итачи рассказал мне о своём решении. Он собирался умереть от руки своего брата. Сначала я не могла вымолвить ни слова. Моя первая реакция была болезненной, но лишённой гнева. Я не могла злиться на него, как бы ни хотелось. Его решение было продиктовано не эгоизмом и не желанием покинуть этот мир, а чем-то, что лежало намного глубже. Это был акт любви и искупления, которого я, возможно, никогда до конца не пойму. Он смотрел на меня, когда говорил, его голос был ровным, как всегда. В его глазах не было страха, только тихое принятие. Он, кажется, давно примирился со своей судьбой. Но я? Я ещё не успела привыкнуть к мысли, что его больше не будет. Я пыталась понять, как можно принять неизбежность такого конца. Его путь был выбран, и изменить его было нельзя. Гнев или отчаяние ничего бы не изменили. Всё, что я могла, — это оставаться рядом с ним. Запомнить каждый момент. Каждую ночь я думала о том, сколько времени у нас осталось. Недели? Месяцы? Годы? Ответа я не знала, но оно не имел значения. Время с Итачи казалось мне зыбким, как туман, который можно увидеть, но нельзя удержать. Я старалась ловить каждую деталь, каждый миг, которые можно было сохранить в памяти. Как он поворачивает голову, когда я говорю. Как его взгляд становится мягче, когда он слушает. Как он делает небольшую паузу перед тем, как ответить, будто обдумывает даже самые простые слова. Я хотела запомнить его голос. Тишину, которую он приносил с собой. Тонкий аромат свежих трав, который едва уловимо оставался на его одежде. Но всё это казалось недостаточным. Казалось, что сколько бы я ни запоминала, сколько бы ни пыталась наслаждаться этими мгновениями, этого всё равно не хватит. И всё же я старалась. Потому что другого выхода у меня не было. Итачи уходил, это было неизбежно. И мне оставалось только одно — быть рядом, пока он всё ещё здесь. Его присутствие становилось для меня чем-то большим, чем просто успокоение. Оно затягивало, позволяло забыть обо всём — о прошлом, о будущем, о метке, о моих тайнах. Я услышала лёгкие шаги за спиной и обернулась. Итачи стоял в дверях, его лицо было в тени. — Сон меня нашёл, но не удержал, — ответила я с кривой улыбкой. Он ничего не сказал, но его взгляд, как всегда, казалось, видел больше, чем он позволял показать. Я снова отвернулась к ночи, будто могла найти в её темноте ответ на вопрос, который терзал меня. Стоит ли мне рассказать Итачи правду? Всё это время я держала своё прошлое в себе. Стены, которые я выстроила вокруг этих тайн, были высокими и крепкими. Я привыкла защищаться, привыкла быть одной, привыкла справляться сама. Но Итачи... Он отличался от всех, кого я знала. Его спокойствие, его умение видеть меня насквозь — всё это стало напоминанием, что я не должна быть одна в этой борьбе. Его молчаливое присутствие словно говорило: "Я рядом. Если захочешь, я приму". Итачи был тем редким человеком, который не просто знал, каково это — жить с грузом прошлого. Он понимал, что значит быть сломленным и продолжать идти. Но могла ли я быть настолько эгоистичной, чтобы загрузить его своим? Я услышала, как он подошёл ближе. Его тихие шаги всегда казались продуманными, как будто даже его передвижения несли смысл. Он остановился рядом, в нескольких шагах, но не приближался слишком близко, оставляя мне пространство. Я улыбнулась краем губ, не поворачиваясь к нему. — Ты замыкаешься в себе, когда тебя что-то тревожит. Его слова звучали мягко, но уверенно. Они не требовали ответа, но в них был скрыт вопрос, который мне предстояло решить самой: готова ли я впустить его в свои тайны? Я вздохнула, глядя на ночное небо, которое уже начало светлеть на горизонте. — Иногда мне кажется, что ты знаешь обо мне больше, чем я сама, — сказала я наконец, бросив быстрый взгляд на него. Он смотрел прямо на меня, его глаза — как тёмные глубины, в которых можно было утонуть. — Если это так, то ты можешь рассказать мне то, чего я ещё не знаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала непоколебимая уверенность. Моя ладонь невольно сжалась, ногти впились в кожу. — Ты не знаешь, что просишь, Итачи, — прошептала я, больше себе, чем ему. Он не ответил, но его взгляд остался прикован ко мне. Он не торопил, не давил, но я знала, что этот момент может стать решающим. Стоит ли мне рискнуть?»‎ Лин крепче сжала пергамент, который теперь казался ей невероятно тяжелым. Он словно стал символом её воспоминаний, всех тех моментов, которые она пережила с Итачи. Она видела его лицо — спокойное, но с лёгкой тенью усталости. Его руки, всегда уверенные, даже когда он был слаб. Его голос, который, несмотря на сдержанность, умел проникать прямо в сердце. Слёзы катились по её щекам, оставляя влажные дорожки. Её грудь сдавливала боль, как будто что-то острое впивалось прямо в душу. Тихие всхлипы переросли в горький плач. Это была не просто тоска, это была утрата, с которой она, казалось, не могла справиться даже спустя всё это время. Перед глазами снова и снова всплывали картины их совместных моментов. Она вспоминала, как он приходил к ней в ночи, молча садился напротив и смотрел так, будто понимал её без слов. Как они вместе искали ответы на её вопросы, как он всегда был рядом, даже когда казалось, что весь мир рушится. Лин дрожащими руками попыталась вытереть слёзы, но они продолжали литься нескончаемым потоком. Она почти слышала его голос. "Иногда одиночество полезно. Но не всегда." Эти слова, произнесённые однажды, словно отпечатались в её сердце. Он знал её лучше, чем кто-либо другой. И теперь, осознавая, что его больше нет, Лин чувствовала, как пустота в её душе становится бездонной. — Как я могла забыть тебя? — прошептала она, её голос дрожал от боли и слёз. — Ты был рядом, ты был всем... Образы сменяли друг друга в её сознании: его тихая усмешка, взгляд, в котором всегда была глубина, его уставшее, но всё ещё сильное тело, которое поддерживало её в трудные моменты. Она вспомнила ту ночь, когда он впервые увидел её метку, как его глаза сузились, но он ничего не сказал, лишь осторожно провёл пальцами по её коже, словно изучая тайну. — Ты знал, — проговорила она вслух, обращаясь к образу, который жил только в её голове. — Ты всегда знал, что я скрываю. Но ты никогда не осуждал меня. Лин чувствовала, как с каждой слезой, с каждым воспоминанием её сердце раскалывается на части. Она больше не пыталась сдерживаться. Плач перешёл в крик — громкий, хриплый, полный отчаяния. Её тело ослабло, но руки всё ещё сжимали пергамент в руках. — Прости меня, Итачи... — её голос был едва слышен, дрожащий и потерянный в тишине. Слёзы катились по её щекам, падая на пергамент, который лежал перед ней. Лин обхватила себя руками, стараясь хоть как-то удержать раскалывающееся сердце. Её рыдания наполняли комнату. Этот пергамент был последним напоминанием о нём. Его слова, его голос, такой чёткий и уверенный, теперь причиняли ей невыносимую боль. Каждый символ, каждое слово — как резкая игла, пробивающая её душу. Она не могла не вспомнить его голос, спокойный и глубокий, словно сам воздух замирал, когда он говорил. Она видела перед собой его лицо, его мягкий взгляд, который всегда казался немного отстранённым, но в то же время проникающим в самую глубину её существа. Лин провела пальцами по словам на пергаменте, будто пыталась прикоснуться к нему. «Как ты мог так спокойно говорить о своей смерти?» — думала она, сжимая перо в руках. Её тело содрогалось от рыданий, но в глубине души она понимала: Итачи не оставил её. Он дал ей то, что мог — правду, время и выбор. Его последнее желание было ясным: чтобы она жила дальше. Чтобы её сила не уничтожила её. Чтобы она нашла своё место, даже без него. Но как она могла это сделать, когда его отсутствие было подобно пустоте, заполняющей всё её существо? Она вспоминала каждую мелочь. Как он медленно пил чай, словно наслаждаясь каждым глотком. Как он поднимал голову, чтобы взглянуть на небо, будто видел там что-то, что она не могла понять. Как его тонкие пальцы касались свитков, с которыми он работал, — эти движения были так умиротворяюще точны. Лин чувствовала, что её горе невозможно выразить словами. Это была смесь боли, любви и бесконечной утраты. Она знала, что должна быть сильной, но каждый миг её мысли возвращались к нему. «Итачи, ты говорил, что время — это иллюзия. Но почему тогда оно тянется так мучительно долго без тебя?» Её руки ослабли, и пергамент упал на пол, скользнув под стол. Лин подняла голову, утирая слёзы, но взгляд оставался пустым. Она знала, что должна найти в себе силы продолжать, но в эту ночь ей казалось, что весь мир рушится. Тишина в комнате казалась гнетущей, как будто даже воздух замер, отдавая дань её утрате. «Итачи не говорил мне, сколько времени у нас есть. Мы старались как можно больше проводить времени вместе. Решили поселиться недалеко от штаба. Итачи за короткие сроки собрал небольшой уютный домик, чтобы мы могли там жить. Как именно он это сделал до сих пор оставалось для меня тайной. Этот дом стал нашим убежищем, местом, где внешние угрозы и хаос казались далекими, почти несуществующими. Здесь всё было пропитано его вниманием и заботой. Простая обстановка — деревянные полки с книгами, небольшая кухня, на которой он готовил для нас, и футон, на котором мы засыпали. Каждый уголок дома дышал его присутствием, его теплом. Когда Итачи был рядом, весь мой мир сужался до него. Его спокойствие словно окутывало меня, как невидимый щит, отгоняя все страхи, сомнения и боль. Всё, что прежде терзало меня, становилось незначительным. Он был якорем, удерживающим меня на поверхности, когда мне казалось, что я тону в собственных мыслях и силе, которую не могла контролировать. Но в то же время каждая минута с ним была напоминанием о том, что время утекает, как песок сквозь пальцы. Я жила в постоянной борьбе: с одной стороны, наслаждаясь каждым моментом с ним, а с другой — боясь того, что неизбежно. Когда он уходил, даже ненадолго, внутри меня всё начинало дрожать. Я ловила себя на том, что часами сижу у окна, ожидая его возвращения, а сердце стучало так сильно, что казалось, оно разорвётся. Я жила, как на пороховой бочке, зная, что однажды он уйдёт навсегда, и я останусь одна. Бывали ночи, когда он возвращался поздно, и я, уже лежа в постели, слышала его тихие шаги. Он садился рядом, и я, притворяясь спящей, чувствовала, как его рука мягко касается моего лица или волос. В эти моменты я понимала, насколько он дорожил мной, но также осознавала, что он готовится к своему уходу. Итачи умел быть одновременно близким и недосягаемым. Он открывал передо мной свои мысли, делился своими взглядами на жизнь, рассказывал истории из детства. Но его боль, его внутренние терзания — всё это он хранил глубоко внутри, защищая меня от тяжести своих решений. Я помню, как однажды ночью он сказал: — Лин, ты — одна из немногих вещей, за которые я держусь. Его голос был тихим, но в нём слышалась такая искренность, что у меня перехватило дыхание. Я хотела ответить, сказать, что он — единственное, что делает мою жизнь значимой, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто обняла его, чувствуя, как его сердце бьётся под моей ладонью. Итачи был моей опорой, моим домом. Он дал мне не только любовь, но и смысл. Вечер был тихим, слишком тихим. Этот тип тишины, который проникает под кожу и заставляет задумываться, почему она так сильно давит. Я сидела на полу рядом с низким столиком, раскрыв книгу, которую Итачи оставил утром. Пробегала глазами по строчкам, но слова не задерживались в голове. Вместо этого я чувствовала его — каждое его движение, каждый тихий вдох. Итачи был на кухне, неспешно готовя чай. Его движения были такими медленными, почти церемониальными, что казались нереальными. Будто он вырисовывал невидимый узор, за которым я боялась следить. Я смотрела на него украдкой, стараясь запомнить каждый момент. Он подал мне чашку, его пальцы слегка коснулись моей руки. Этот мимолётный жест был почти обыденным, но я ощутила в нём что-то большее, как будто это прикосновение должно было сказать мне то, что он не мог выразить словами. — Сегодня ты выглядишь… спокойно, — сказал он, садясь напротив. Я слабо улыбнулась, кивнув, хотя внутри всё было совсем иначе. Спокойствие? Это было маской, которую я носила ради него, ради нас обоих. — В такие вечера я почти верю, что мир может быть другим, — вырвалось у меня. Я не собиралась этого говорить, но слова слетели сами. Он не ответил сразу. Его глаза, казалось, изучали меня, проникая прямо в душу. — Возможно, он и может быть другим, — наконец сказал он, его голос был таким же мягким, как ночной ветер. В эту секунду я поняла, что что-то изменилось. Не в его словах, а в том, как он смотрел на меня, как будто видел меня в последний раз. У меня сжалось сердце. Я почувствовала это всем своим существом — он начинает прощаться. — Итачи… — начала я, но он покачал головой, его взгляд стал мягким, но настойчивым. — Не сейчас, Лин. Эти два слова заставили меня замолчать. Я боялась говорить, боялась разрушить этот хрупкий момент. Вместо этого я смотрела, как он подносит чашку к губам, его пальцы чуть дрожат. Это была мелочь, но я знала, что для него это — признак усталости, той, о которой он никогда не говорил. Внутри меня всё клокотало, но я удерживала себя. Я чувствовала, как время убегает у нас из-под ног, и хотела цепляться за каждую секунду. Хотела запомнить его таким — сидящим напротив, в свете лампы, с этим спокойствием, которое только он мог создать. Мы не сказали больше ни слова. Только тишина, которую я заполняла мыслями о нём. Когда он поставил чашку на стол, я не выдержала. Протянула руку через стол, пальцы дрожали, но я всё же дотронулась до его ладони. Он поднял на меня взгляд, такой пронзительный, что мне стало больно дышать. — Итачи… ты ведь знаешь, что я не готова. — Голос был хриплым, почти шёпотом, но я знала, что он услышит. Он не ответил. Его пальцы сомкнулись на моей руке, крепко, но нежно. Это было так, будто он пытался удержать меня в этом моменте, так же, как я пыталась удержать его. Я видела, как его губы дрогнули, как он подбирал слова, которые не хотел говорить. — Никто никогда не бывает готов, Лин, — наконец прошептал он. Его голос был мягким, но в нём звучала та неизбежность, которая разрывала меня изнутри. — Но ты готов. — Я не смогла сдержать горечь в словах. — Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Как ты можешь просто… принять? Его взгляд стал каким-то бесконечно грустным, но в нём не было жалости. Только понимание. — Потому что я принял это уже давно. — Он провёл большим пальцем по моей руке, будто пытался утешить меня. — Лин, у нас есть это время. Здесь и сейчас. Оно ценно. Не трать его на сожаления. Слёзы подступили к глазам, но я отмахнулась от них, не желая показывать, как слаба. Итачи всегда был силой, тихой, непоколебимой. Я хотела быть такой же. Но как быть сильной, когда знаешь, что всё закончится? Что он уйдёт, оставив после себя пустоту, которую никто не сможет заполнить? — Ты несправедлив, — прошептала я. — Ты учишь меня жить, а сам собираешься уйти. Он ничего не ответил. Только посмотрел на меня так, будто уже знал, как я буду его помнить. В его глазах было столько тепла, столько всего, что я не могла выдержать. Я пересела ближе, не задумываясь, и обхватила его руками. Итачи не отстранился. Его рука легла мне на плечо, а другая — на затылок, мягко удерживая меня рядом. Я чувствовала, как он дышит, размеренно и глубоко, как будто сам пытается запомнить этот момент. Его ладонь чуть сильнее сжала мою спину, и я поняла, что даже он сейчас борется с чем-то внутри себя. — Если бы у меня был выбор… — он заговорил, но замолчал. Его голос дрогнул едва заметно. — Но его нет. Я не ответила. Что можно сказать, когда знаешь, что правда неизбежна? Я просто прижалась ближе, вдыхая его запах, тепло его кожи, каждый момент, который у нас остался. Каждое движение ощущалось так, будто оно могло быть последним. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были наполнены отчаянием и необузданной страстью. Мы словно пытались запомнить друг друга на уровне ощущений, впитать друг друга в себя настолько глубоко, чтобы воспоминания никогда не выцвели. Его пальцы скользили по моей коже с такой осторожностью, будто он боялся причинить боль, но его хватка была твердой, как будто он никогда не хотел отпускать. Я ловила его взгляд в перерывах между поцелуями. Его глаза горели той самой неизбежностью, которая разрывала меня изнутри. Он не говорил ни слова, но я читала в его взгляде всё: прощание, сожаление, любовь. — Не уходи, — прошептала я, почти беззвучно, в какой-то момент, когда наши дыхания смешались. Слова сорвались с губ, прежде чем я успела подумать. Я не хотела их говорить, но удержать их оказалось невозможно. — Пожалуйста, не уходи. Итачи замер, его руки задержались на моей талии. Его взгляд впился в мой, и я почувствовала, как сердце замерло на мгновение. Он осторожно провёл рукой по моему лицу, убирая слезу, которая скатилась по моей щеке. — Лин, — его голос был хриплым и тихим, — если бы у меня был выбор, я бы остался. Я бы остался с тобой, до самого конца. Эти слова обрушились на меня, как лавина. Я задохнулась от боли, но вместо того чтобы отстраниться, прижалась ближе. Я не могла остановить ни слёзы, ни рваное дыхание, но мне казалось, что если я буду держать его достаточно крепко, он не исчезнет. Итачи, только снова прижался ко мне губами. Этот поцелуй был одновременно мягким и бесконечно глубоким, как тихое "прости". Его руки продолжили скользить по моей коже, пока наши тела не сплелись в единый ритм. Каждый его вдох, каждый стон эхом отдавались во мне. Мы растворялись друг в друге, стараясь уцепиться за это мгновение. В эти часы не существовало ни прошлого, ни будущего. Только он и я. Только тепло его кожи, биение его сердца, только шёпот, который звучал, как музыка, и говорил, что в этот момент мы принадлежим друг другу целиком. Когда всё закончилось, мы остались лежать вместе, наши дыхания постепенно замедлялись. Я чувствовала, как он прижимает меня к себе, а его рука скользит по моим волосам, едва касаясь. — Спасибо, Лин, — прошептал он. Его голос был таким тихим, что я едва уловила слова. — За что? — спросила я, хотя в глубине души уже знала ответ. — За то, что подарила мне время, которого у меня не было, — его губы коснулись моего виска, и я почувствовала, как слёзы снова подступают. Я не ответила. Я просто закрыла глаза, позволяя его словам отозваться в моей душе, и попыталась запомнить этот момент навсегда.» Лин сидела на коленях посреди разбитой пещеры, обломки камней усеивали всё вокруг. Её пальцы машинально перебирали изорванные цепи, которые когда-то сдерживали её силу. Эти цепи были её спасением и проклятием, но теперь они казались бесполезными — как и всё, что она пыталась удержать. Воспоминания обрушились на неё вихрем. Они были слишком яркими, слишком болезненными, чтобы игнорировать. Он не вернулся. В тот день она ждала его, надеялась, что сможет увидеть его хотя бы ещё раз. Но Итачи не пришёл. Он не дал ей возможности попрощаться, потому что знал: если бы вернулся, он остался бы. И она это понимала, но это не уменьшало боль. Она помнила, как потеряла сознание, как её мир разлетелся на тысячи осколков, когда почувствовала, что его больше нет. Когда Лин очнулась, её тело было охвачено слабостью, а разум блуждал в тумане воспоминаний. Густая тяжесть в груди мешала ей дышать, а руки и ноги, закованные в цепи, были будто чужими. Обито стоял рядом, его тень заслоняла тусклый свет факелов на стенах пещеры. Лин попыталась дёрнуться, но цепи тут же потянули её назад, болезненно впиваясь в кожу. — Не надо, — тихо произнёс он, и в его голосе была странная смесь усталости и твёрдости. Он присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его лицо было серьёзным, почти безэмоциональным, но в глазах мелькнула искра чего-то, что она не могла сразу распознать. — Ты бы не справилась, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Метка уничтожила бы тебя, Лин. А я... — он на мгновение замолчал, словно подбирая слова. — Я не мог этого позволить. Лин отвернулась, стиснув зубы. Её горло перехватило — боль и гнев смешались в едином порыве. Она хотела закричать на него, обвинить, спросить, зачем он вмешался, но вместо этого слёзы предательски навернулись на глаза. — Ты лишил меня выбора, — прошептала она, её голос дрожал. — Ты отнял у меня возможность быть с ним... до конца. Обито чуть заметно скривился, его пальцы сжались в кулак, будто её слова ударили его сильнее, чем она могла представить. — Если бы я позволил тебе умереть, — сказал он, его голос стал чуть громче, резче, — я бы предал всё, что он для тебя сделал. Он хотел, чтобы ты жила, Лин. Чтобы ты была свободна. А ты готова отдать это всё ради... чего? Ради того, чтобы быть похороненной рядом с ним? Она резко повернула голову к нему, её глаза полыхали гневом, но Обито не отступил. Он смотрел на неё так, будто пытался что-то доказать, будто его собственная боль была ничуть не меньше её. — Ты думаешь, мне легко было смотреть на тебя, когда ты была готова взорваться? — продолжил он, его голос стал мягче, но в нём всё ещё сквозила горечь. — Ты думаешь, я хотел видеть, как ты разрушаешь саму себя? Нет, Лин. Я спас тебя не ради него. Я спас тебя ради тебя самой. Его слова повисли в воздухе. Лин тяжело сглотнула, её дыхание было прерывистым, как у раненого зверя. Обито снова потянулся к ней, осторожно сжимая её холодную ладонь в своей. Его прикосновение было неожиданно тёплым, почти успокаивающим. — Ты можешь ненавидеть меня, сколько хочешь, — тихо добавил он. — Но если я был единственным, кто мог удержать тебя в этом мире, то я сделаю это снова. Сколько бы раз не понадобилось. Лин закрыла глаза, и её слёзы покатились по щекам, падая на цепи. Она не знала, что сказать, не знала, что чувствовать. Только тишина между ними говорила за них обоих — тишина, в которой пульсировала боль утраты, вина, и, возможно, ещё что-то, что они оба боялись признать. В тот момент Лин ненавидела его. Ненавидела за то, что он оказался прав. За то, что лишил её возможности умереть в том же порыве боли, в котором она потеряла Итачи. Но больше всего она ненавидела себя за слабость, за то, что нуждалась в этих цепях, в этом подавлении. Память внезапно вернула её к последним мгновениям перед той катастрофой. Она чувствовала, как метка оживает в ответ на её ярость, горе и ненависть. Её тело пылало изнутри, а цепи на руках и ногах светились тусклым красным светом, сдерживая разрушительную энергию. Но тогда печати выдержали. Они подавили её силу. Сейчас всё было иначе. Настоящее захлестнуло её, будто ледяная вода. Цепи, что лежали рядом, почти не светились — они излучали слабый свет, лишённые силы спустя столько лет. Метка на её теле вспыхнула, как язвенная рана, и боль прошила её до самых костей. Она вскрикнула, её голос эхом разлетелся по пустому пространству. Камни вокруг начали крошиться, воздух наполнился густым гулом. Его больше нет. Он никогда не вернётся. Эти слова звенели в её голове, усиливая боль. Лин схватилась за грудь, словно пытаясь удержать себя от разрыва изнутри. Метка пульсировала, и её сила становилась неуправляемой. Она чувствовала, как энергия нарастает, поглощая всё вокруг. Когда приступ достиг пика, произошёл взрыв. Основание пещеры содрогнулось, будто природа сама отказывалась принимать её ярость. Огромная волна энергии смела всё на своём пути, не оставляя даже камня на камне. Саске почувствовал этот всплеск энергии издалека. Её природа была ему знакома. Лин. Он рванул туда, где видел вспышку. Когда он добрался до места, там не осталось ничего. Только выжженный круг, где когда-то стояла пещера. Камни были рассеяны, словно их выдуло ураганом. — Лин! — закричал он, его голос эхом разлетелся в пустоте. Ответа не было. Она исчезла, оставив за собой только разрушение и безмолвие.