Часть 5

«Двадцать пять лет» — первая мысль, что всплывает в моей голове, когда, проснувшись, лениво беру в руки телефон. На экране несколько сообщений с поздравлениями от людей, с которыми я почти не общаюсь — все в соцсети, где приходят автоматические сервисные напоминалки, но пока ни одного в мессенджерах или входящих сообщениях. Если не считать полуночное смс от моей сестры, конечно. Я так ей и не ответила, прикинув, что она сама додумает причину — обычно я не ложусь поздно, да и сообщение так и не открыла, и оно до сих пор висит у нее как «непрочитанное». Может, чуть позже. Продрав, наконец, глаза, вяло сползаю с кровати, тревожа пушистого соседа, что тут же с наслаждением растягивается дугой, сминая складки одеяла. Золотисто-рыжие вкрапления шерсти едва заметно пестрят на белоснежном постельном белье. Я хмуро разглядываю их, безуспешно вспоминая, на какое число записала кота к груммеру. Мне требуется пара-тройка секунд, чтобы понять, и, окончательно просыпаясь, я моргаю, проясняя взгляд. Надо будет найти приличного груммера первым делом, как приземлюсь в Токио. Тихо бреду по комнате, пытаясь уловить звуки снизу — скорее всего, родители, как и каждый год, готовят вместе с Кларой утреннее поздравление с цветами и тортом, однако сегодня мне хочется, чтобы они зашли чуточку позднее. Надеюсь оттянуть момент, потому запираюсь в ванной с намерением провести все утренние процедуры и ритуалы насколько это возможно медленно. Осадок от подслушанного вчера вечером разговора так и не прошел, осев, словно плотный липкий налет, на моем сознании. Скинув ночнушку и забравшись под теплые струи тропического душа, усиленно думаю. Каждый год с тех пор, как завела аккаунты в соцсетях, я выкладываю утреннее именинное селфи с цветами, что приносит в комнату мама, и это наталкивает меня на одну мысль. Позавчера я сказала Итачи, что большинство моих знакомых-приятельниц узнают о моем переезде не раньше, чем я начну о нем постить. Но ведь то же самое касается и Марго. Вчера мама в очередной раз убедила ее, что у нас тут все под полным контролем, но не предусмотрела, что все это может разрушится всего лишь одним моим селфи на фоне Токийской башни, не так ли? Станут ли они придумывать для нее легенды о том, что я поехала отдыхать или что мы рассматриваем открытие бизнеса на родине отца, а я отправилась в бессрочную командировку, чтобы все разведать? Или же, наконец, сдадутся, и перестанут защищать ее, как маленького ребенка от неприятной правды? Потому что она не ребенок. Скоро у нее будет первая машина, и мы даже не увидим, как она ее водит. Я вспомнила, как два года назад, когда ей стукнуло шестнадцать, учила ее водить в большой проселочной зоне недалеко от наших виноградников здесь, в Бордо. Она путала газ с тормозом несколько раз, слишком резко поворачивала и чуть не пробила колесо моей новенькой машины на яме, а я психовала и орала, не в состоянии сосредоточиться и успокоиться. Я не умею быть наставником вне рабочих задач, и, возможно, поэтому все так сложилось. Наши уроки тогда продлились неделю, и она заявила, что лучше инструктор и автошкола, чем я. Достаточно ли хорошо там научили ее водить? Может, теперь эта ответственность ляжет на Джорджа-квотербека? Откинув голову, намыливаю корни волос шампунем и смываю потоком воды вместе с мыслями. Затем повторяю действие и наношу парфюмированную жирную маску, путая пальцы в тяжелых прядях, и хватаюсь за скраб. День точно выдастся жарким и, скорее всего, мне придется надеть что-то открытое — юбку или шорты. Интересно, Мадара Учиха явится в своем фирменном «при полном параде», одетый с иголочки или додумается хоть раз в жизни подумать о комфорте? Наверно, он уже приземлился и Люсьен, второй водитель, к услугам которого мы иногда прибегаем, везет его в отель в центре, потому что мой жених сдержал обещание и позволил моему отцу принять гостя, как полагается. Это, хоть и немного, но успокаивает мои нервы от предстоящей встречи. Завершив все утренние дела раньше, чем планировала, подхожу к рядам полок и штанг с вешалками, осматривая немногочисленные оставшиеся вещи и прикидываю, что из того, что Клара сочла недостойным будущей жены фармацевтического магната, можно надеть. Если бы я не знала, что Мадара хочет осмотреть сегодня всё, включая сами виноградники, выбрала бы что-то формальное, однако я знаю, а потому стягиваю вместе с вешалкой пару молочных бермуд из брючной ткани, базовую черную майку и, на всякий, жакет. И стоит мне повесить все это добро на напольную вешалку, как двери спальни распахиваются без стука. — Joyeux anniversaire, on est tous là pour toi, pour partager ta joie, et te dire que l'on t'aime — звучит мелодично голос из-за вороха гортензий и пионов. Нежно-розовые, молочно-белые и небесно-голубые пятна мелькают у меня перед глазами, стремительно приближаясь по мере того, как мама уверенно ступает вперед, и за их объемом ее лица почти не видно. Следом за ней маячит силуэт Клары, несущей торт так бережно, словно это новорожденный младенец, а высокая статная фигура отца замирает на пороге. За годы я уже привыкла к этой картине — она знакома мне вплоть до мельчайшей детали, такой как расслабленная поза папы, облокотившегося о дверной косяк и сложившего руки на груди, улыбка мамы, собирающая мелкие морщинки в уголках блестящих голубых глаз, и все же мои веки и губы трепещут. Возможно, это последнее подобное именинное утро, и через год уже некому будет соблюдать эту негласную традицию. Интересно, как Марго провела свой первый день рождения вдали от семьи? Насколько мне известно, они с друзьями устроили грандиозную вечеринку в кампусе, но, может, ей все же не хватало утреннего букета и песни? Незаметно утираю мизинцем дрожащую на ресницах влагу и выдавливаю улыбку. Мне хотелось оттянуть этот момент, но теперь я не могу им насытиться. — Пора задувать свечи, — щебечет Клара и маленькими шажочками проходит вперед. Наконец, отец пересекает порог моей комнаты и достает из кармана свою любимую именную зажигалку, одну за одной поджигая двадцать пять золотистых восковых палочек. — Только загадай что-то полезное, — смешливо вставляет мама, и до тех пор, пока она это не сказала, я вообще забыла о том, что нужно что-то загадывать. Если честно, я не особо верю в это: именинные желания, новогодние желания… в детстве я загадывала что-то материальное и всегда это получала, но, став постарше, поняла: достаток моей семьи позволяет не загадывать, а просто просить. И однажды я отступила от привычного и пожелала, чтобы мальчик, который мне нравится, обратил на меня внимание. Через неделю он признался моей однокласснице, и с тех пор я каждый год просто загадываю одно и то же: пусть все мои близкие будут здоровы. Пока работает. Собираюсь подумать об этом, вытягивая губы трубочкой и наклоняясь к торту, однако в последнее мгновение в голове пролетает иная мысль. «Хочу быть счастливой», — шепчу мысленно, словно виновато, и долго дую, пока все двадцать пять свечей не гаснут. — С днем рождения, — отец наклоняется, целует меня в щеку и отступает, дав возможность поздравить и маме. Она сует мне в руки цветы и приобнимает. — Ну, что? Фото? Я скептически приподнимаю бровь, борясь с нахлынувшими чувствами. — Нужно сначала привести себя в порядок. Волосы высушить и… — Будет выглядеть отлично, — ничуть не прислушиваясь к моим словам, мама упархивает к туалетному столику и пальцами цепляет стильные солнцезащитные очки. Уже через пару секунд они оказываются на сморщенной спинке моего носа, прикрывая недоуменный взгляд. — Поправь полотенце на голове и садись. Будет снимок а-ля hotel morning. Справедливо решив оставить «девчачьи» дела в стороне, папа покидает комнату, напоследок ухмыльнувшись «развлекайтесь», а Клара несет торт вниз, чтобы отдать Пьеру. Мы съедим его чуть позже, за завтраком, а пока мне приходится смириться с внезапно сменяющимися эмоциями: нахлынувшую сентиментальность снимает, как рукой, и я снова вижу перед собой деловую и властную Софи Морель, тщательно поправляющую воздушное белое одеяло на кровати, потому что именинное фото ее дочери для соцсетей должно полностью соответствовать ее стандартам идеального имиджа. — Садись, — машет она, и я без энтузиазма заваливаюсь на постель. Мне уже не хочется фоткаться. Хочется спросить, собирается ли она провести месяц-другой в Штатах и убедиться, что Марго не врежется в первый же столб, а парень рядом с ней достаточно надежный. — Повернись немного, — подсказывает мама. Я закидываю ногу на ногу и заваливаюсь на одно бедро, придерживая рукой полотенце на волосах. Полы длинного халата небрежно разъезжаются, оголяя голени, и я с натяжкой улыбаюсь, уверенная, что за отсутствием видимости потухшего взгляда, объектив камеры не распознает подделки. — Снимаю! — восклицает Мадам Морель с серьезностью профессионального фотографа и делает несколько снимков подряд. — Прекрасно. Просто отлично. У тебя такой отдохнувший вид, будто только из спа. Вот именно, вид. На самом деле мои нервы натянуты, точно струны, и в этом виновато ее присутствие. Ее манера делать вид, что ничего не происходит. Ее чрезмерная участливость. — Буду собираться, — устало стянув полотенце с волос, небрежно бросаю его на кровать вместе с очками и ссутуливаюсь. Нет больше нужны поддерживать идеальную картинку. Мой взгляд вновь задерживается на стоящих в углу чемоданах, которые мне не удалось собрать самостоятельно. По большей части. Стоит ли мне высказать недовольство действиями Клары? Переведя взгляд обратно на маму, замечаю, что она молча смотрит в одну точку и хмурит брови. Смотрит на напольную вешалку. — Ты в этом пойдешь? Ну конечно. — Окей, Гугл, какая сегодня погода? — наигранно повышаю голос, внимательно следя за реакцией матери. Колонка на прикроватной тумбе начинает мигать, оживая, и по комнате разливается дружелюбный голос. — Здравствуйте, Катрин. Сегодня на улице плюс двадцать семь градусов, ясно, порывы ветра до двух метров в секунду, осадков не ожидается. Кстати, ультрафиолетовый индекс сегодня составляет десять баллов, так что рекомендую воспользоваться солнцезащитным кремом с высоким уровнем SPF. Желаю вам хорошего дня! Умный ассистент затихает, а я выразительно смотрю на мать. Она лишь неодобрительно хмыкает. — Надень те мюли, что купили вчера, — наконец, произносит она, проходя в гардеробную. Через несколько мгновений черную майку и жакет заменяет белая оверсайз рубашка. — И это. А то плечи сгорят. — Я бы накинула жакет, — пресно тяну, хотя в целом ничего не имею против замены. Просто хочется побастовать. — Так двадцать семь же, — очаровательно улыбнувшись, мама, наконец, покидает комнату, напоследок бросая. — Принесу ремень и украшения. Сушись, а то опоздаешь. Оставшись в долгожданной тишине, перевожу вымученный взгляд на экран телефона. До встречи с Учихой Мадарой осталось чуть больше двух часов.

***

За именинным завтраком, который особенно приятнее предстоящего именинного ужина своей ненавязчивой тишиной, происходит первая и, скорее всего, единственная по-настоящему приятная вещь за сегодняшний день: мой телефон, лежащий слева от фарфоровой тарелки с тортом, звонит, и на дисплее высвечивается имя, от которого губы автоматически расползаются в улыбке. — Привет, бабуль, — не заботясь о приватности, просто включаю громкую связь и отламываю кусочек торта. — Mia cara! Настал тот день, когда родилась лучшая женщина этой семьи! — манерно тянет слова бабушка в уже прилипшей к ней итальянской манере, пока я тихо посмеиваюсь, косясь на маму через стол. Она морщит нос и кисло бросает: «передавай привет». Их отношения я бы назвала эталоном холодной войны. Две властные, манерные и абсолютно исключительные женщины, не сумевшие примириться с недостатками друг друга, противостояли столько, сколько я себя помню. Бабушка никогда не упускала возможности уколоть маму за излишнее легкомыслие, хотя на самом деле, истинная причина крылась в недовольстве внезапным ранним браком с, тогда еще, эмигрантом-азиатом. Для моей патриотичной бабушки, предки которой, по ее же словам, прошли всю Французскую революцию, но отнюдь не на стороне революционеров, было невдомек, почему дочь растрачивает молодость и красоту на, по ее мнению, бесперспективного японца. И даже спустя столько лет, когда отец добился высот, гордость не позволяет ей признать свою неправоту. Хотя, конечно, это не мешает ей обожать своих внучек, а в особенности, меня. Бабушка никогда не отличалась способностью сглаживать углы, а потому ее врожденная убийственная прямолинейность, лишь усугубившаяся в последние годы с переездом в Италию ради третьего замужества, не могла скрыть того факта, что среди внуков завелся любимчик. Пока бабушка рассыпается в торжественных поздравлениях своим высоким голосом, мама пресно жует малюсенький кусочек торта, а отец допивает свой утренний кофе, уже полностью собранный и готовый отправиться в офис. Но стоит из телефона раздастся одному единственному вопросу, как мы все втроем синхронно замираем и нервно смотрим на телефон. — Скажи пожалуйста, когда я хоть краем уха услышу, что ты начала задумываться о браке с хорошим успешным парнем? Голос в трубке заставляет внутри меня все напряженно сжаться. Я поднимаю взгляд на маму и по застывшему остекленевшему взгляду понимаю, что, будь ее воля, она бы сделала так, чтобы ее мать никогда не узнала о том, что мы собираемся сделать. — Бабуль, не переживай, у меня все отлично, — сконфуженно бурчу, склонившись над телефоном. — Как показал твой опыт, никогда не поздно найти свою любовь. — Нет, деточка. Как показал опыт, крайне рискованно выскакивать замуж, еще не успев доучиться, как это сделала твоя мать, — бросив взгляд на папу, замечаю, как он едва заметно закатывает глаза, но не более. Его давно не задевают бабушкины комментарии, к тому же, он слишком умен, чтобы спустя столько лет продолжать воспринимать ее сварливый характер на свой счёт. — Но и затягивать рискованно не меньше, — продолжает она. — Хороших мужчин разбирают щенками. Tesoro, поверь, тебе не нужно ждать до тридцати, чтобы потом связаться с разведенцем и алиментщиком. О Небеса, нет, они хуже всего. — Но найти Армандо это тебе не помешало. — Армандо бездетный вдовец, — деловито хмыкает бабушка, словно бы у нее давно все просчитано и схвачено. Хотя, почему «словно бы». — Это единичный экземпляр. Но твой дед, любовь моей жизни, был в самом расцвете молодости, когда я его встретила. С той части стола, где сидят родители, слышится мамин тяжелый вздох. Мой дед, ее отец, умер еще до моего рождения, но мне прекрасно известно, что именно с ним у нее была особенно крепкая связь. В те пару раз, что мы смотрели старые альбомы и натыкались на фото молодого дедушки, ее взгляд становился по-особенному пронзительным и печальным. — Только не говори этого при Армандо, — неловко отшучиваюсь, но прекрасно осознаю, что эту женщину так просто не отвлечь. — Бога ради, мы уже не в том возрасте, чтобы не понимать таких простых вещей. И не переводи тему. Твоя сестра скоро найдет себе какого-нибудь модного американца и объявит о своих бездетных планах на жизнь, так и знай. Мне нужен хотя бы один приличный зять без дури в голове, — нервно фыркает бабушка, все меньше стесняясь в выражениях. — Внук друга Армандо сейчас живет Марселе. У них несколько ресторанов в Ницце и отель. Если у тебя никого нет, я организую встречу. — В этом нет необходимости. Стоит мне это сказать, как мама напротив вздрагивает и предупреждающе стреляет глазами. Бабушке никто и ничего не говорил, и мне прекрасно об этом известно. Возможно, я и сама считаю это неплохим решением — неизвестно, как она отреагирует на обстоятельства моего скорого замужества. Японец, старше на два десятка лет, мы толком не знакомы, плюс у нее появится прекрасная возможность вынести родителям мозг о том, насколько они не справляются с бизнесом. И, даже понимая все это, не могу избавиться от идеи рассказать все. Хочу видеть бабушку на своей свадьбе. Хочу видеть на свадьбе хоть кого-то, кто всегда на моей стороне. — У меня уже есть кое-кто. Мы скоро поженимся. — Santo cielo! Почему же ты молчала?! — ожидаемо вспыхивает бабушка на том конце провода. Отец терпеливо берет хмурую маму за руку, смотрит на меня и лишь произносит: — Помягче, Катрин. — Помягче, это как? — шепчу одними губами. — Кто он? Расскажи, я должна все о нем узнать! — Ты же знаешь ее характер. — Когда свадьба?! — Через два месяца, ба. Но документы подпишем уже завтра, так что, формально... — Завтра?! — взрывается телефон. — И ты мне только сейчас об этом говоришь?! Какие еще документы?! Кто это выдумал? Ничего не подписывай! — Бабуль, вопрос уже решенный. — Обязательно было сейчас… — сокрушается мама, потирая висок. Все за столом знают, кто будет отдуваться больше всех. — Кто это там бормочет?! — ожидаемо реагирует бабушка. — Это твоя мать? Она там? Софи! Софи, ты слышишь меня?! Что значит моя внучка выходит замуж, а я узнаю об этом за сутки?! — Ба, тише. Мне уже пора на встречу, позвони маме, она все тебе расскажет. Сбросив с колен салфетку, вскакиваю из-за стола и хватаю телефон, спешно прощаясь и нажимая «отбой». Замерев на секунду, внимательно гляжу на родителей, которым, очевидно, испортила настроение на весь день своей выходкой. — Пригласи ее на церемонию. С нашей стороны и так почти никого не будет. И…если ты так хочешь, предупреди, чтобы ничего не говорила Марго. Мне пора.

***

Дорога до виноградника уже давно стала рутиной. Пейзаж, знакомый до мельчайших деталей, переливается и плывет в лучах палящего Аквитанского солнца: изумрудные холмы, распластанные над плодородной почвой, пыль раскаленной дороги и тянущиеся вдаль дубовые аллеи. Чем дальше отъезжаю от города, тем чаще бесконечность красочных полей прерывается стройными рядками винограда при, мерцающих красными треугольниками крыш, колоритных виллах. Это все так знакомо. Я могла бы проехать этот путь с закрытыми глазами, но сегодня вглядываюсь в каждую деталь, словно впервые. Бордо в июне ослепителен: поля, переливающиеся всеми оттенками зелени, кипарисы, стройные, как часовые, и небо — бездонное, синее до боли в глазах. Красота, которая раньше успокаивала, теперь кажется предупреждающей насмешкой. Но я не хочу предупреждений — хочу лишь запомнить этот свет, льющийся сквозь редкие рваные облака и то, как кипарисовые тени падают на асфальт длинными протяжными тенями, словно стрелы, указывающие путь. Дорога тянется меж холмов, утопая в волнах зелени — виноградные лозы, сочные, упругие, будто налитые солнцем, бегут параллельно шоссе, сливаясь в бесконечный изумрудный ковер. Воздух густой, сладковатый от нагретой земли, цветущего донника и молодых ягод, еще не набравших сахара, но уже обещающих богатый урожай. Я опускаю стекло, и ветер, по-летнему ленивый, врывается в салон, смешиваясь с запахом кожи и пыли. Машина мягко плывет по гладкому полотну асфальта, и я ловлю себя на мысли, что ненамеренно сбавляю скорость в особенно живописных местах, чтобы растянуть время. Виноградники мелькают за окном, старый дуб на краю старинного поместья тянет корявые ветви к небу с упорством, достойным лучшей участи, а вдали, у подножия холма, уже виднеется крыша родового шато. Я проезжаю старый каменный мост и совсем торможу перед самым поворотом — не потому что боюсь, просто хочу еще хоть минуту побыть одной. Ветер доносит запах нагретой смолы и дикого тимьяна, а где-то вдалеке кричит перепел. Закрываю глаза, вдыхаю и прислушиваюсь. Если бы я могла выбрать, что запомнить навсегда, я бы оставила вот этот момент: дорога, убегающая в золотистую, плывущую от жары дымку, стрекозы, танцующие над канавой у потрескавшейся обочины, и чувство, что где-то там, за горизонтом, есть жизнь, в которой решения принимаются не за столом переговоров. Но выбора нет, и когда я снова нажимаю на газ, в голове звучит только одна мысль: хотя бы не дать ему понять, что это поражение. Оставляя мысли позади, плавно поворачиваю и въезжаю через главные ворота по гравийному настилу, сбавляя скорость и останавливаясь, едва поравнявшись с постовой будкой. Охранник, приветливо улыбаясь, высовывается в окно и обмахивается старой газетой. — Доброго дня, Мадемуазель! Жарковато сегодня, не правда ли? — Привет, — опустив на кончик носа солнцезащитные очки, стараюсь выдавить ответную улыбку, но ничего не выходит. — Да, очень. Скажи, кто-то уже приезжал? Я предупреждала, что у нас сегодня будут посетители. Мужчина активно кивает и большим пальцем указывает вглубь территории. — Да, так это…Люсьен привез на вашей… — Хорошо. Трогаюсь с места, не дослушав, и заворачиваю на боковую дорогу, ведущую к административному корпусу, а вслед лишь слышится: «Хорошего вам дня, мадемуазель!» Охранник всегда был разговорчив, и раньше я часто задерживалась на пару-тройку минут, чтобы перекинуться несколькими фразами, но сейчас у меня нет ни настроения, ни времени на непринужденное общение. Учиха Мадара уже здесь, а, значит, с правилами гостеприимства я уже нехило облажалась. Наспех паркуюсь и, едва не спотыкаясь о брусчатку, торопливо иду к входной двери, мысленно надеясь не застать гостей прямо в холле, сиротливо озирающихся по сторонам в поисках того, кто предложит им хотя бы чашечку кофе. К счастью, мои сотрудники не разочаровывают, и, поднявшись на второй этаж в полном одиночестве, я застаю свою помощницу практически сразу в дверях. — Я проводила их в твой кабинет, — без прелюдий низко бормочет она, когда спешно чмокаемся в щеки. — Сейчас пьют кофе. Флешка с презентацией и заметки с переводом на столе, машина у заднего выхода. Не объяснишь, что происходит? — Новый инвестор, — не вдаваясь в подробности, бросаю на ходу, размашисто направляясь к кабинету, но, прежде, чем зайти внутрь, оборачиваюсь и таки выдавливаю скупую улыбку. — Спасибо. Пальцы замирают на дверной ручке всего на мгновение, прежде чем я проворачиваю ее. Глубокий вдох. — Здравствуйте, господа. Прошу прощения за задержку. Замечаю Господина Учиху в сопровождении юриста, разместившихся на мягком кожаном диване в углу помещения. Пока Сеити Накамото сухо приветствует меня, в безупречных джентльменских манерах моего жениха возникает заминка: он замирает с поднесенной к губам чашкой кофе и поднимает на меня взгляд чернеющих глаз. Нечитаемый, он скользит медленно, снизу вверх, навязчиво задерживаясь на моих голых коленках. Мужчина явно оценивает мой внешний вид, в прочем, уже не в первый раз, и лишь затем, стоит мне пройти на почти негнущихся ногах вперед, поднимается вслед за подчиненным. Непривычно и чужеродно видеть его здесь. Мой просторный кабинет внезапно кажется мне слишком тесным и несуразным, неспособным вместить в себя ни выдающийся рост, ни бешеную энергетику этого человека. Воздух, тяжелый и липкий, с трудом проникает в легкие, хоть я и уверена, что кондиционер здесь включен с самого утра. Внезапно я чувствую смущение, подмечая детали, которых раньше не замечала: пятно на деревянном полу, небольшую трещину в стене под потолком, отсутствие фешенабельного декора. Учиха Мадара в своих идеально сидящих на бедрах темно-синих брюках, классическом поло в стиле Castangia и, уверена, баснословно дорогих премиальных часах на запястье, в лофтовой обстановке моего непримечатлеьного офиса смотрится почти так же, как я в своем блестящем «голом» платье в Кей. Не к месту. Меня охватывает легкий мандраж. Я сталкиваюсь с ним взглядом в попытке найти в себе хоть немного уверенности, и усилием воли заставляю себя улыбнуться, когда он сдержанно произносит: — Мы не ждали слишком долго. Скупо пожав мою руку, Сеити Накомото следует к столу, оставляя нас позади. Жених не протягивает мне ладонь, как делал обычно — и слава богу. Здороваться так каждый раз уже совсем чересчур, но как-то ведь нужно, да? Фривольно поцеловать в обе щеки, как принято у нас? Дружески приобнять? По-партнерски пожать руку? — Пожалуйста, присаживайтесь, — вместо приветствия, указываю на кресло напротив моего. Если его что-то и не устраивает, то он не подает виду. — Перед осмотром производства, я планировала ввести вас в курс дела, — щелкаю по клавише на ноутбуке, предварительно вставив подготовленную флешку. Нервная дрожь бежит по позвоночнику. Хоть я и знаю эту презентацию наизусть, а передо мной одностраничный файл с заметками на японском, не уверена, что смогу рассказать все гладко и без ошибок, а самое главное — правильно вспомнить все слова и терминологию в случае непредсказуемых вопросов. Плоский экран на стене мигает, выводя красочное изображение. — Итак, как вы уже знаете, наша компания насчитывает более, чем двадцатилетнюю историю. Сегодня хочу рассказать вам о ее сердце — нашем производстве и крупнейшем объеме виноградников из всех, что принадлежат Vignobles Morel. Немного цифр, — переключив слайд на схематичную карту нашей территории, беру в руки лазерный указатель и очерчиваю окрашенные в разные цвета площади, мельком поглядывая в заметки. — Под выращивание винограда мы выделили площадь, размером в почти двадцать гектаров. Семь из них — под сорт Каберне Совиньон для Grand Vin. Пять гектаров — Мерло для Cuvée Prestige. Еще шесть — белые сорта для косметической продукции. И два — для экспериментальных посадок, сейчас там занято тридцать процентов площади. Помимо этого на территории располагаются: винодельня, цех переработки косточек, административный корпус, в котором мы сейчас находимся и… — указав на голубую область на карте, я на мгновение заминаюсь. Моя самая большая боль — то, над чем я усердно работала, но так и не смогла воплотить. — Сейчас там винный магазин, но прилегающая территория в почти три гектара все еще пустует. В перспективе мы планировали обосновать там полноценную туристическую зону. Мой голос, сорвавшись на хрип, затихает, и я жалею, что не захватила с собой бутылку воды. Это сложно, мне кажется, я еще ни разу не говорила на японском так долго и такими сложными формулировками. Взяв несколько мгновений для передышки, переключаю на несколько слайдов вперед: им вряд ли нужно подробное описание производимых нами вин — по крайней мере, мне проще будет рассказать и показать это непосредственно на месте. Я стараюсь не смотреть в сторону мужчины напротив. Не знаю, насколько внимательно он слушает, как и не знаю, сколько ошибок в произношении допустила, но Учиха Мадара продолжает молчать и не задает ни единого вопроса, и потому я продолжаю, перелистнув на заключительную часть презентации. — Как вы уже могли понять, у нас современное производство вина полного цикла, но помимо этого, прямо в комплексе располагается цех по переработке виноградных косточек. Мы поставляем, — поставляли, — сырье премиальным косметическим брендам, а так же компаниям, занимающимся разработкой БАД-ов. Анализ прошлых лет показал, что спрос на масло виноградных косточек растет в среднем на двенадцать процентов ежегодно в связи с развитием сферы и появлением новых компаний и ниш. И, конечно, — будь они прокляты, — с развитием трендов на экологичность. Пожалуй, это все. Предлагаю отправиться на производство. Мои «гости» прекрасно знают, что предложение относится только лишь к Учихе Мадаре, ведь Сеити Накамото заранее уведомил нас о намерении просмотреть определенные документы в офисе. Что ж, надеюсь, он не рассчитывал, что я оставляю его с внутренней документацией один на один. — Господин Накамото, наш юрист и бухгалтер присоединятся к вам через пару минут. Они подготовили документы по судебным искам, заявления на расторжение договоров от партнеров и остальные бумаги, как вы и просили. Все копии переведены и заверены. Пожалуйста, располагайтесь, мой кабинет в вашем полном распоряжении. — Благодарю, — сухо комментирует мужчина. Поднимаясь на ноги, понимаю — я уже чертовски устала. Если бы мне пришлось выступать на каком-нибудь форуме или заново защитить свой диплом перед комиссией, это было бы не так утомительно, как осознание, что мне предстоит провести еще по меньшей мере два часа, водя незнакомого мужчину, не говорящего ни по-французски, ни по-английском по территории шато. Мужчина быстро бросает что-то напоследок юристу, когда я уже выхожу за дверь, и мы вместе спускаемся к заднему выходу, где ожидает припаркованный прогулочный электрокар, на котором обычно сотрудники перемещаются по территории. Даже не знаю, с чего эта идея показалась мне хорошей. Стоит лишь увидеть Мадару рядом с миниатюрным и неказистым на фоне его очевидного превосходства авто, как я незамедлительно меняю мнение. — Поедем на моей. И пусть перспектива оказаться с ним в еще более тесном пространстве, нежели арендованный им в Париже седан, вызывает в моем животе невротические спазмы, не могу не признать, что моя блестящая немецкая малышка подходит ему куда органичнее. — Давно ты ездишь за рулем? — наконец, нарушает свое странное устоявшееся молчание мужчина. Я даже вздрагиваю от неожиданности, резче нужного трогаясь с места, но стараюсь нивелировать, непринужденно пожимая плечами. — Как и все, с первой секунды совершеннолетия. Вы не доверяете девушкам за рулем? — Напротив, — загадочно протягивает он и отворачивается к окну, разглядывая мелькающие за окном складские постройки. Напротив. Это значит, что девушки-водители вызывают в нем больше доверия или тут есть иной смысл? Хочется спросить, но я отвлекаюсь на поворот, а затем и на идущих впереди работников. За несколько минут, что едем до винодельни, уровень моего стресса начинает зашкаливать. Мне откровенно непонятно, с чего мой всегда готовый к своевременным замечаниям и щекотливым высказываниям жених сегодня вдруг ведет себя столь сдержанно немногословно. Он не задал ни единого вопроса во время презентации, лишь внимательно переводил взгляд с меня на экран и обратно. Он также не прокомментировал мою своевольную инициативу прокатить его по территории самостоятельно — я даже не дала ему возможности предложить самому сесть за руль, и теперь не уверена, не считается ли это в патриархальной Японии оскорблением достоинства мужчины? Он не прикоснулся своими теплыми сухими губами к тонкой коже на тыльной стороне моей ладони, хотя делал так в каждую нашу встречу. И теперь, мне кажется, я по какой-то причине придаю этому значение. Когда подъезжаем к месту назначения, я ощущаю, как от волнения ляжки под задравшимися бермудами неприятно липнут к коже сидения, и по спине сбегает пара капель пота несмотря на включенный кондиционер, но мужчина справа от меня, поглощенный какими-то своими, неизвестными мне, мыслями продолжает молчать. Я вздыхаю, выбираясь из салона. Это будет чертовски долгий день. *** — Здесь у нас находится цех ферментации. Спустя почти тридцать минут осмотра пункта приемки и сортировки винограда, наконец, я подвожу визитера нашего шато к самой интересной части производства. В детстве, когда отец показал мне первые купленные массивные блестящие танки, я подумала, что мы собираемся полететь на них в космос — уж очень они напомнили мне тогда части корабля из просмотренных накануне «Звездных войн». Когда я стала постарше и начала лучше разбираться в теме — поражалась тому, насколько тонко все предусмотрено и продумано в зачаровывающем винном искусстве. Я в равной степени люблю и уважаю как наше продвинутое оборудование, так и старые добрые, обладающие своим уникальным неповторимым шармом и ароматом, бочки. — Для каждого сорта мы поддерживаем строгий температурный режим, — уточняю, поворачиваясь в сторону своего, облаченного, так же, как и я, в расстегнутый белый спанбондовый халат, спутника. — Для Каберне Совиньон и Мерло это двадцать восемь градусов. Для получения нашего флагманского cuvée prestige “Château Morel "L'Éclat du Temps” мы держим эту температуру в течение трех суток, а затем понижаем до двадцати двух. Поверьте, Господин Учиха, не каждый шато может позволить себе подобный купаж. У вас будет возможность продегустировать его чуть позже. Я горжусь нашим производством, нашим вином, которое считаю исключительным — лучше многих распиаренных, что продаются в каждом мало-мальски крупном супермаркете — но понимаю, что Мадара Учиха приехал совсем не за этим. Больше всего этого человека интересует сырье — для меня это совсем не секрет, но я просто не могу позволить себе совершить преступление и не показать то высокое искусство, которое рождается в этих стенах каждый день уже на протяжении двадцати лет. Ведя мужчину за собой, я пересекаю технические коридоры и массивные двери, ведущие вниз. Когда, наконец, мы достигаем chai , я на мгновение прикрываю глаза и останавливаюсь, давая время и себе, и ему прочувствовать и окунуться в атмосферу «винной парфюмерии». Букет ароматов окутывает нежно, гладит покрывающуюся от прохлады мурашками кожу, проникает не в ноздри, а как будто прямиком в сердце: вишня и карамель, орех и корица, дерево и кожа, табак и вино. Когда-то я проводила здесь слишком много времени, представляя, что именно так может пахнуть в хранилищах самых драгоценных произведений искусств всего времени. Я на секунду и забываю о присутствии человека позади меня, потонув в густом, как сироп, воздухе, когда в тишине, прокатываясь тягучим эхо, вибрирует голос. — Здесь пахнет, как в старинной дорогой библиотеке. Сморгнув наваждение, удивленно смотрю на мужчину. Его описание, выброшенное в свободное плавание по течению ароматов погреба, настолько удивительно точное и неожиданное, что звучит для меня как некое интимное откровение. — Вы удивительно правы, — глухо бормочу, рассматривая высокую фигуру, ступающую вперед. Господин Учиха Мадара с циничным профессиональным интересом проходится по помещению и осматривается по сторонам, словно что-то мысленно подмечая для себя. Неожиданно инициативно. — Вам здесь нравится? — не могу удержаться, чтобы не спросить. — Кажется, остальное не вызывало в вас такого интереса. — Так и есть, — отдалившись уже на несколько метров, глухо, но собрано произносит мужчина. Он стоит спиной, и мне остается лишь догадываться об эмоциях на его лице, когда он вдруг пригвождает меня к месту своим словами. — Мне интересно, почему это место так нравится тебе. Мой язык прилипает к нёбу, а в животе завязывается узел беспокойного волнения. Снова. Снова он с поразительно безрассудной спонтанностью разбрасывается фразами, которые, словно облизывают меня с ног до головы. Как тогда, в машине перед отелем, когда он предостерег меня от очередного такси, заявляя права на способы передвижения моего тела по городу. Словно бы причины того, почему мне так нравится в шай, должны стать очередными рычагами на панели управления, создающейся для его влияния на меня. — Так почему это место так тебе нравится? Когда возвращаюсь в реальность, отрываясь от мыслей, сразу же напарываюсь на острый взгляд, прикованный ко мне с расстояния нескольких метров, но ощущающийся, словно бы он прилип к моей коже. Приходится прочистить горло и прокрутить ответ в голове пару раз, для мысленной репетиции, чтобы правильно собрать предложение из наспех вспоминающихся слов. — Мне кажется, здесь уникальная атмосфера. Чувствуется время, и оно как будто здесь останавливается. Вы правильно подметили. Если бы это была библиотека, она была бы именно старинной. И мне нравятся эти запахи. У нас, в Бордо, говорят: «Une cave où le temps prend le goût du chêne», что дословно означает «Погреб, в котором время приобретает вкус дуба». Мне почти неловко и немного дико говорить с ним о подобном — для меня такие вещи являются чем-то интимным, поэтому, стараясь абстрагироваться, ссылаюсь на фразу, услышанную когда-то давно на воркшопе, посвященном обжигу бочек. Он моей неловкости не улавливает. — Из твоих уст это звучит поэтично. — Это не мои слова, Господин Учиха, я всего лишь цитирую. — Это не меняет сути. Достигнув критической точки, неуютно веду плечами и прохожу вперед, издалека обходя мужчину и двигаясь по направлению водруженных в два ряда бочек. — Вы бывали в дорогих старинных библиотеках? — не поворачиваясь к нему и отойдя на достаточно безопасное расстояние, нейтрально спрашиваю я. Стараюсь дышать ровно и размеренно, как показывают в дыхательных практиках. Это действительно помогает немного расслабиться и меньше нервничать, когда нет возможности покурить, от чего бы я сейчас точно не отказалась. — Моя младшая сестра учится в Гарварде. Полагаю, в закрытых Гарвардских библиотеках может быть похожий аромат. — Могу сказать, как выпускник Гарварда, что это не так. Их библиотеки далеко не так старинны, как кажутся. Я пространно киваю сама себе, все еще слишком усердно концентрируясь на собственном дыхании, когда смысл сказанных им слов постепенно доходит до моего перегруженного стрессом мозга. Сделав последний шаг, я останавливаюсь и осторожно поворачиваюсь, в неверии глядя на мужчину. Мои глаза щурятся самопроизвольно, уверена, делая лицо по-нелепому подозрительным. В зрачках плещется узнавание вперемешку со смятением. Я одновременно чувствую себя и обманутой, и победительницей, потому что оказалась права. — Господин Учиха, вы говорите по-английски? Мой вкрадчивый голос осторожно прокатывается по пространству погреба, легким эхо отражаясь от стен. В воздухе между нами — в четырех-пяти метрах предусмотрительной дистанции, что я выдерживаю, виснет тяготящее молчание. И лишь через несколько долгих секунд разглядывания обстановки, Мадара Учиха снова возвращает свое внимание ко мне. — Предпочитаю не делать того, в чем не преуспел в совершенстве. Ха. Ха-ха. Боже, ответ, достойный не менее, чем королевской особы. Его высокомерные, но оттого не менее нелепые слова, заставляют меня нервно ухмыльнуться — нет, почти оскалиться. — Вы учились в Гарварде, но не преуспели в английском? Или дело в японском акценте? — как бы я ни старалась, сарказм, которым сочится каждый произносимый мной звук, не сдержать. Я вспоминаю все до единой ситуации, в которых мой высокомерный жених мог бы запросто облегчить нам общение, не заставляя меня корежится в отчаянных попытках разорваться между идеальным произношением, идеальной вежливостью и среднечковым словарным запасом. — Акцент может полностью разрушить восприятие собеседника. Я слушаю, но мне совершенно нет дела до его оправданий. От вымученной презентации, потребовавшей колоссальных усилий как с моей стороны, так и со стороны моей помощницы, до сих пор саднит горло — скованная речь и страх допустить ошибку перед бизнесменом и его юристом сдавливали связки все то время, что я говорила и говорю. Моему отцу пришлось переводить глупый комплимент кухне ресторана, брошенный мамой без задней мысли ради вежливости. Парижские заведения со звездами Мишлен выделяли ему японоговорящих официантов. Должно быть, он чувствовал себя эксклюзивным. Возвышенным. Уникальным. Особенно, на фоне меня с моими жалкими потугами склеивать слова на неродном японском в гладкие плавные полотна предложений, не запинаясь за особенно сложные комбинации и сдерживая свой чертов язык, желающий везде и всюду вставить злосчастную грассирующую «r». Я вздергиваю подбородок в попытке компенсировать причиненный унижением ущерб и, стиснув зубы и натянув нарочитую улыбку, парирую: — И насколько же мой акцент разрушает ваше восприятие? И пусть звучит это неуместно агрессивно, ни на секунду не скрывая моего раздражения новоявленным фактом наличия у него способности к международной коммуникации, а меня в принципе, как наиболее нуждающуюся в нашей сделке сторону подобное не должно трогать, я не пытаюсь замаскировать причину. Мы поженимся в любом случае — никто из-за пары резких слов не станет отменять договоренности, на которые было потрачено полгода и до подписания которых осталось меньше суток, но Мадара Учиха должен понять, что берет не безвольную молчаливую куклу со смазливой мордашкой. У куклы есть мнение, пусть ее и можно купить. Внезапно для меня, мужчина, очевидно не ущемленный моей грубость, ухмыляется и ступает вперед. Чем ближе он подходит, тем выше становится — особенности перспективы — и я знаю, для чего. Чтобы снова возвыситься надо мной — подавить своим ростом, статусом, манерами, языком. А, приближаясь, осматривает меня с ног до головы насмешливым черным взглядом, чтобы даже мои голые ноги, которые никогда не были проблемой во Франции, стали вдруг чем-то постыдным — наглыми, нескромными, словно само их обнажение и есть проявление слабости. Его взгляд скользит по коже нарочито медленно, как холодное лезвие. Наверно, в его мире женские колени должны быть прикрыты шелком, а любая непринужденная раскованность — тут же обернуться стыдом, но я не отворачиваюсь. Не скрещиваю рук и ног, не закрываюсь в защитных жестах — пусть смотрит. Пусть видит, как его усмешка разбивается о мое спокойствие. Я не стану меньше от того, что его взгляд пытается меня уменьшить. Господин Учиха протягивает руку вперед и ненавязчиво поправляет покосившийся ворот моей рубашки, расстегнутой на несколько верхних пуговиц, вполне преднамеренно задевая кончиками пальцев ключицу. Этот, казалось бы, ничего не значащий жест добивает мою выдержку, которая совсем трещит по швам. Наверно, это месть. За то, что навязала своего водителя. За то, что самолично прокатила его в качестве пассажира. За то, что не поприветствовала должным образом. Сегодня я много раз пыталась спустить его с небес хоть чуть-чуть, сама того не осознавая, а еще нет и обеда. — Я предпочитаю закрывать глаза на недочеты речи и ошибки, так как то, что я вижу и слышу много больше того, чего я ожидал. От его слов по моей коже должна прокатиться волна жара — я знаю это, понимаю где-то на подсознательном уровне, что им был озвучен комплимент, пусть и двусмысленный, но в моих горящих глазах вспыхивает огонь, и я краснею, но это не смущение — это яд ярости, разъедающий мне горло. То, что услышала я, было снисходительностью. Он не ожидал от меня ничего выдающегося. Слова виснут между нами, как дым после выстрела. Пальцы сами собой тянутся к расстегнутому вороту рубашки с намерением застегнуть хотя бы одну пуговицу, но я намеренно опускаю руку. Пусть смотрит. Эти плечи загорали на пляжах Бордо, пока он сидел в своих кондиционированных офисах. — Ожидания — опасная вещь, господин Учиха, — мой голос звучит неестественно ровно. — Особенно когда они сталкиваются с реальностью. Мадара медленно разминает пальцы, прикосновение которых оставило ожог на моей коже, и отстраненно поправляет ремешок своих часов — длинные, с четко очерченными суставами, они движутся с хирургической точностью. Его губы чуть подрагивают — не улыбка, а тень раздражения. Но он слишком опытен, чтобы дать ему прорваться. Не давая ему последнего слова (уверена, он и так не останется в долгу), я разворачиваюсь на плоских каблуках и пересекаю прикрытый пвх заслонами проход в соседнее помещение. Высокие стеллажи наполненных бутылок, хранящихся здесь не первый год, встречают нас привычным прохладным молчанием. — Ты сегодня особенно…экспрессивна, — обойдя, мужчина вновь опережает меня и проходит вперед, словно это он здесь экскурсовод, а я лишь неопытный посетитель. — Это следствие дня рождения или предсвадебного стресса? — Это следствие того, что вы даже не пытаетесь облегчить наш контакт, — намеренно продолжаю на английском. Знаю, это может быть грубо, глупо и инфантильно, но после одной фразы уже не могу остановиться — слишком сильный удар по гордости.  — Я никогда не говорил тебе, что не понимаю английскую речь, — как бы невзначай он вскидывает бровь и рассматривает что-то в углу помещения. — Ты можешь говорить, как хочешь. По крайне мере, до послезавтра.  Не успеваю осмыслить до конца его слова, как в заднем кармане на беззвучном вибрирует телефон. Я игнорирую, потому как слишком поглощена вспыхнувшим во мне негодованием. В животе затягивается тугой узел волнения, и я хмурюсь. Какого черта это значит? Дальше он намерен ограничивать меня, вплоть до речи?  Мужчина тем временем проходит дальше и, остановившись у старой пыльной пустой бочки в другом конце погреба, оборачивается и, как ни в чем не бывало, уточняет: — В Японии мало кто хорошо понимает по-английски, еще меньше — прилично разговаривает. Могут возникнуть сложности с коммуникацией, если продолжишь в том же духе. — Уверена, что смогу догадаться, если человек действительно не будет понимать меня. Учиха насмешливо кривит губы.  — Не сомневайся. Новый статус обяжет лучше разбираться в людях. Осекаюсь, совсем не понимая, что должна ответить. Я прекрасно знаю, что мне придется так или иначе заниматься делами Uchiha Chemicals на правах супруги ген директора: присутствовать на важных мероприятиях, сверкая лицом перед репортерами, посещать светские вечеринки и благотворительные аукционы, принимать в доме важных гостей. Но, кажется, он имеет в виду что-то большее? От мыслей меня отвлекает повторная вибрация смартфона. Наверно, очередные поздравления от знакомых в соцсетях или мама эмоционирует текстами о том, какую взбучку устроила ей бабушка, но я выуживаю телефон, как последнее средство спасения от разговора, который я, кажется, перестала вывозить. Притворюсь, будто что-то важное. Он деловой человек — должен понять. Вот только, стоит мне смахнуть экран на доску уведомлений, как это действительно оказывается кое-что важное.  Кое-что чертовски важное настолько, что оказывается намного важнее обиды и раздражения, что заставляли бурлить кровь в венах минуту назад.  От кого: Итачи [Fan] С днем рождения, Cat. Подарок ждет тебя в центральном почтовом отделении.  От кого: Итачи [Fan] Успеешь забрать? А то они работают до 6. И пока я читаю, а уголки моих губ предательски расползаются в стороны, приходит еще одно. От кого: Итачи [Fan] Прости, я просто не знаю твоего адреса, поэтому заказал курьера до почтового отделения. Надеюсь, не сильно напряжно?  — Сентиментально, — внезапно прогремевшее слово ощущается, словно пощечина. Я поднимаю испуганный расфокусированный взгляд на мужчину и нервно дергаюсь от звука низкого голоса. — Поклонник? В панике крепче сжимаю пальцами телефон, словно последнюю частичку тепла во внезапно охладевшем пространстве погреба. От нажима по кнопке экран блокируется и гаснет, вразрез вспыхивающей во мне буре волнения. Я почти физически ощущаю, как по шее расползаются красные пятна.  Он ведь не мог понять, верно? Между нами добрых три метра, а улыбку вызвать могло и сообщение подруги… Но мои щеки горят. Мои глаза, уверена, сверкают тем самым влюбленным блеском, который Мадара Учиха вызвать у меня попросту не в силах.  — «К» — Катрин, а «М»…? Моргнув, резко останавливаю суетящиеся в голове мысли. Он проводит пальцами по шершавой поверхности бочки прямо рядом с потертой кожаной клепкой, и я замечаю, что их движения повторяют кривые линии выцарапанных на дереве инициалов. Ну конечно. Он не знает. Просто не может знать, а я чуть глупо не выдала сама себя. Осознание причины его слов позволяет мне выдохнуть, хоть сердце и продолжает сумасшедше трепыхаться где-то под ребрами, когда подхожу чуть ближе. — «М» — значит Марго. Моя сестра. — Марго из Гарвада, — черство констатирует он. — Да. «К+М». Мне не по себе, что имя моего жениха тоже начинается на «М», словно бы где-то в параллельной вселенной это могли быть наши с ним инициалы, но я не подаю вида. Не думала, что он вообще заметит подобную мелочь. Марго было пять, когда она улизнула от нас с отцом и провела несколько часов, прячась в шай. Я нашла ее как раз за этим занятием: выскребающей на бочке по-детски корявые инициалы каким-то ржавым гвоздем. В тот день Марго услышала, как отец говорил с секретарем о маркировках, и решила, что нам с ней не помешает своя особая партия. «Это будет вино Катрин и Марго». Теперь эта пустая бочка хранится здесь, отдельно от других, а спустя несколько лет в нашей линейке появилось коллекционное Double Cœur du Château — плод вдохновения отца, вино, выпущенное в количестве всего ста бутылок, пять из которых хранятся в нашем домашнем погребе. На горлышках из темного стекла сияют те же золотистые инициалы — дань семейным ценностям, но Мадаре Учихе я расскажу только то, что можно измерить в литрах и процентах. Наши семейные воспоминания не входят в список продающихся активов. — Если хотите, можете осмотреться. Здесь представлены довольно редкие экземпляры, выпущенные с конца девяностых. Или пойдем дальше. Телефон в руке снова вибрирует, и я не могу удержаться — опускаю взгляд на экран, на сей раз усиленно сдерживая потрескивающую щеки улыбку. От кого: Итачи [Fan] P.S. Надеюсь, тебе понравится то, что я выбрал. Мои пальцы подрагивают, а в груди зарождается совершенно новое ощущение трепета. От представления о том, что Итачи выбирал подарок, думая обо мне, приятно и волнительно тянет в животе. Мне не терпится попасть на почту до такой степени, что я готова хоть сейчас закончить весь этот фарс, запрыгнуть в машину и выжать газ в пол. Что бы там ни было, оно мне понравится. Я уверена. — Кажется, кто-то ценит твое время больше, чем ты мое. Телефон едва не выпадает из рук. Голос Мадары вдруг раздается намного ближе. Я чувствую запах его парфюма раньше, чем поднимаю глаза — что-то древесное, сандаловое и слишком взрослое. Он стоит всего в шаге, с холодным оценивающим интересом разглядывая меня вместо пыльных стеллажей, заставленных вином. Он мог бы обнаружить среди множества бутылок особо редкие, экспериментальные, которых даже нет в продаже, если бы действительно занялся тем, за чем мы здесь находимся. Нервно улыбаюсь и опускаю телефон. — Я провожу с вами свой день рождения, Господин Учиха, хоть вы еще даже и не поздравили меня. Сложно сказать, кто из нас ценит общество другого меньше. — Мои поздравления вместе с подарком ожидают своего часа за праздничным ужином и будут точно в срок, — ничуть не смутившись, мужчина вскидывает бровь. — А вот брачный договор, например, ждет своих правок уже сорок семь часов. Мне стоит принять твое молчание за согласие? — О, — внезапное осознание настигает меня неожиданно, но моментально. Я так увлеклась новостями и вихрями эмоций, обрушившимися на меня за последние два дня, что совсем забыла про небольшую заметку в телефоне, созданную в порыве ярости, но забытую так же стремительно. Теперь ясно, какая муха его сегодня укусила. Мои пальцы все еще теплеют от прикосновений к экрану, где только что горели слова Итачи, когда нарочито быстро смахиваю чат в Lingva и пересылаю последнюю заметку на тот самый незнакомый номер телефона, с которого Мадара отправил мне смс еще в Париже. — Думаю, я уложилась в дедлайн. Проходит пара секунд, прежде чем телефон в его кармане издает стандартный звуковой сигнал, но мужчина остается неподвижен и молчалив. Черные глаза, в которых не видно даже зрачка, в полумраке погреба кажутся потусторонними, пугающими. И прежде, чем я успеваю осознать угрозу, крепкая рука молниеносно хватает меня за запястье, не позволяя опустить смартфон. Я пересекла неизведанную границу. — Я терпелив, — ледяной взгляд впивается в мое лицо так же едко, как и холод его часов в нежную кожу запястья, уверена, оставляя след. — Но не безгранично. Мое сердце проваливается куда-то в живот. Всего секунду назад я парила в розовых облаках, в которых меня ждал идеальный подарок от идеального парня, а теперь мужской голос, словно вино из разбитого бокала — насыщенный и с осколком в каждом слове, как скальпель, срезает все иллюзии. — Готов сделать скидку на твой возраст. На европейский менталитет. На мягкое воспитание, — большой палец нарочито скользит по моему пульсу, будто снимая показания, и я чувствую, как он бешено бьется под прикосновением, выдавая мой страх раньше, чем я сама успеваю его осознать. — Но тебе, юная «мадемуазель», стоит приложить усилия. Он наклоняется чуть ближе, и я вдруг осознаю, что слишком заигралась. Разомлела под воздействием странных флюидов, что посылают черные буквы с белого экрана приложения, расслабилась от чувства мнимого превосходства, подкинутого собственным раздражением, слишком усыпила свою бдительность обманчиво-молчаливым снисхождением незнакомца, что зовется моим будущим супругом, и теперь он решил вернуть меня в реальность. В тот момент, когда я забылась, Мадара Учиха решил напомнить: я здесь больше не хозяйка, а лишь часть его будущей собственности. — То, что сходит за очаровательную эксцентричность здесь, в токийском обществе назовут дурным тоном. И лечится это... куда менее приятными способами, чем твое милое французское похмелье. Все мои дерзкие слова и ухмылки тонут в черных ледяных озерах его глаз. Этот человек строил свою империю. Годами разрушал конкурентов. Нет ничего удивительного, что теперь он смотрит на меня лишь как на невыгодный, но необходимый актив. И я не знаю, что хуже — это, или когда на дне бликующий зрачков мелькает такое неправильное потаенное желание. Большая холодная ладонь разжимается внезапно, оставив на коже странное ощущение — не боли, но абсолютной ясности: он мог сделать больно. Очень. И просто выбрал пока не делать. Кровь пульсирует в висках и стынет в жилах, но я даже не тру запястье. Не показываю слабость. Но знаю — он видит. — Отправимся прямиком к виноградникам и на этом закончим, — стальной голос больше не выдает ни единой лазейки — ни снисхождения, ни случайной заинтересованности, ни намека на насмешку. Чтобы не позволить мне вновь начать заблуждаться. — Тебе ведь нужно переодеться к ужину? И это тоже не вопрос — распоряжение. Я стискиваю зубы и через силу смотрю в лицо Учихи Мадары, когда он решает добить. — Бриллиантовое колье лучше подойдет к открытой шее. Мне кажется, я впервые за день по-настоящему чувствую холод погреба, хоть мои щеки и горят от невозможности ответить. Если открою сейчас рот — может случиться непоправимое. Это уже будет не «пара колких фраз», но не менее, чем настоящий скандал, за который придется нести ответственность родителям, а, в частности, отцу. И я ненавижу это. Мужчина больше ничего не говорит, а его телефон мерцает сквозь карман брюк еще одним новым сообщением, перекрывающим мое. Но он так и не смотрит — ни его, ни мои правки. Непрочитанные. Неважные. Развернувшись, иду к выходу, чувствуя присутствие за спиной, и прохожу через ПВХ-завесу. Она колышется, как шторка в операционной, когда мы покидаем шай.