Часть 6

— У вас прекрасный дом, Господин Морита. Мягкое сиденье плетеного кресла подо мной кажется раскаленным и колючим, словно это стул ведьмы и из него вот-вот выскочат сотни шипов. Две девушки в черно-белой униформе безмолвно и незаметно порхают вокруг нашего стола, помогая сохранять на нем идеальный порядок и полные бокалы. Теплый вечерний ветер слабо треплет мои кудри, скользит под тонкие ремешки туфель на щиколотках и струящуюся по ногам юбку. Мама напротив нервно теребит белоснежную атласную салфетку. Жемчужное ожерелье подрагивает на тонкой загорелой шее в такт каждому судорожному вздоху. Отец, отдав предпочтение скотчу, слишком часто подносит переливающийся янтарем хрусталь к сжатым губам. Мадара Учиха сидит справа и делает комплимент дому, в который вторгся. А на мне бриллиантовый удушливый ошейник, и я все еще не понимаю, что здесь происходит. Когда ближе к обеду, наконец, распрощавшись с двумя посетителями шато, я приехала в центр, мой мобильник уже трижды разрывался от звонков матери. Каждый из них остался без ответа. Я была уверена: ее охватил нервный приступ от мысли, что я не успею как следует подготовиться к ужину в ресторане. Или, что бабушка уже садится на самолет в Палермо. Всё может быть. Мне просто нужно было немного времени для себя — для своего маленького секрета с кодовым именем Итачи [Fan]. Это по меньшей мере справедливо после того, что мне пришлось пережить утром. Именно с этой мыслью я отключила назойливую вибрацию в довесок к беззвучному, засунула надоедливый мобильник в карман и отправилась на почту. Изобретательность Итачи действительно трогала: никаких личных данных, которых мой черноглазый отправитель и не знал, лишь смс код для получения, присланный им в дороге. Подарок на почте, потому что он не знает моего адреса. Код для получения, потому что он не знает даже моей фамилии. И, тем не менее, уже через несколько минут я, в два счета разодрав транспортировочную упаковку, с трепетом сжимала слегка потертый кожаный тубус. Небольшие сколы и царапины на жестких ребрах ничуть не умаляли его прелести. Я бы сказала — винтаж, как он есть. Но то, что крылось внутри… У меня было лишь два вопроса: где именно он раздобыл антикварные карты виноградников Бордо девятнадцатого века и во сколько, черт возьми, это ему обошлось. Такие подарки не дарят простым знакомым, не говоря уже про интернет-знакомых. И, когда я взяла сотовый, чтобы немедленно написать ему что-то до боли идиотское, вроде «Да ты с ума сошел!», поклявшись себе, что позже дома обязательно найду на картах современные земли Chateaux Morel, раздался безмолвный звонок от отца. Отец редко звонил просто так. — Знаете, в Японии, особенно в серьёзных деловых кругах, принято встречаться не в общественных заведениях, а в более интимной обстановке. В доме. По моему опыту, нет лучшего места для встречи, чтобы понять истинные намерения человека. Мама далека от смысла сказанных слов — отец не считает нужным перевести, — но я все равно вижу, как напрягаются ее плечи. Пусть она и вынуждена держать свою идеальную доброжелателбную улыбку, голубые глаза то и дело беспомощно скользят от Мадары к отцу, словно ища не только перевода, но и поддержки. — Это, конечно, — продолжает Мадара. — привычно не для всех. Но зачастую именно такие встречи показывают, кто чего стоит, — и прежде, чем тень оскорбления успевает проскользнуть по скатерти, добавляет. — Катрин придется организовывать много подобных встреч. Я поднимаю глаза на отца, гадая, насколько сильно уязвляют его достоинство слова зятя. Ничем иным, как нравоучением, это не назовешь, пусть хоть десять раз отведет внимание в сторону рассуждений о моих будущих обязательствах. Папа лишь кивает, в очередной раз прижимая стакан к губам. Перед глотком слышится глухое: «Согласен». Такое же, со слегка пошатнувшимися нотками в голосе, как его «Мы решили поужинать дома, в восемь» по телефону. Потому что это не мы решили. Я обвожу взглядом всех присутствующих за столом и чувствую, как на дне живота шевелится мерзкое чувство обиды и разочарования. Родители хотели этого брака — я все еще держу в голове, что это была в первую очередь их идея, считавшаяся выгодным контрактом, но, боже, посмотрите на них теперь. Они напуганы его масштабом. Видя, как мама прячет мелкую дрожь, а отец глушит скотч, я понимаю: они не до конца осознавали, с кем связались. Пока Мадара отвлекается на свою еду, с педантичностью разложенную на тарелке, в прочем, как и все на этом столе, я незаметно тереблю ажурный край скатерти и отпиваю белого сухого. Эту скатерть, как и людей, снующих по нашему дому — на кухне и вокруг стола, я сегодня вижу впервые. И мне пришлось закрыть в комнате кота. — Как скоро будут готовы документы Катрин? — скорее, чтобы разрядить тишину, говорит мама, обращаясь вроде и к Мадаре, но в первую очередь к отцу. Ему же все еще нужно переводить. Лучше бы вместо прозрачных холодных камней, что нацепил на мою шею, сделал одолжение и хоть вечер перестал выпендриваться. — Мы подадим на супружескую визу двадцать шестого, сразу после регистрации. Обычно это занимает три месяца, но, думаю, все пройдет быстрее. И я не сомневаюсь в этом, ведь ни для кого не секрет, насколько значительны в Японии связи. Уверена, под протекцией холдинга найдется пара-тройка не последних лиц посольства. Двадцать шестого. Я зависаю на этой мысли, прокручиваю дату в мысленном календаре, считаю оставшиеся дни. Я настолько не вдавалась, что даже и не была в курсе, когда именно официально стану числиться замужней. А ведь это, считай, через неделю. По спине бежит прохладная липкая волна. Почему-то именно сейчас все кажется до ужаса настоящим. Не тогда, когда мы сидели в активных конфронтациях за столом переговоров. Не когда он раздевал меня взглядом в машине. И не сегодняшним утром, за которое мне приходится расплачиваться этим ужином. Сейчас. Когда он сидит здесь, в моем доме, но словно его хозяин, до мурашек уверенный и обстоятельный в обществе моих родителей, распоряжается моими документами по своему усмотрению. Он занимает пространство вокруг, делает теплую веранду, на которой я обожала завтракать, холодной, и даже потрясающий закатный вид нашего сада кажется совсем чужим. — А церемония? — продолжает разряжать мама. Ее тонкая улыбка на месте, пусть и рука, тянущаяся к бокалу, напряжена. — Вы уже решили, где она пройдет? Сколько примерно будет гостей? И дату? — Всеми организационными вопросами, — дослушав размеренный перевод отца, отвечает Мадара. — будут заниматься мои помощники. По прилету мы с Катрин как раз должны утвердить выбор свадебного агентства. До этого составьте и пришлите мне список своих гостей. Насчет общего числа…думаю около трех сотен. Бизнес партнеры и их семьи, сами понимаете. — Да, да, конечно, — кивает мама спустя время. Жареный сыр с ягодным соусом встает поперек желудка тяжелым неперевариваемым камнем. Меня начинает мутить. Я рассеянно скольжу взглядом в пространстве, совершенно потерявшись в устоявшейся карательно-формальной обстановке, и замечаю, как мужчина отставляет в сторону приборы, слегка откидывается на плетеную спинку и несколько мгновений осматривает сад. И, возможно, я бы засмотрелась на то, как настойчивые закатные лучи скользят по белоснежной, с полупрозрачными морщинками, коже, отражаясь огненно-золотистыми бликами в абсолютно непроглядных черных глаза, если бы не знала, кто сидит передо мной. Мой будущий муж отличается от нас так сильно. Не только внешне — от нашей с мамой легкости, тонкости и упрямой голубизны глаз, от напряженной статики и благородно посеребренных волос и бороды отца. Он, сам по себе, человек совсем другого сорта. — Прекрасная панорама. В нашем саду в Токио много редких деревьев, но это совершенно другой вид. В нашем… От развития неприятной мысли, которая непременно обещала усилить подступающую тошноту, меня отвлекает приглушенная вспышка — экран телефона, прикрытого ниспадающей вниз скатертью, мерцает уведомлением. Я незаметно беру его с колен, второй рукой подхватывая бокал для отвода глаз, и читаю: От кого: Итачи [Fan] Надеюсь, молчание не означает, что я промахнулся с подарком) Не раз и не два скольжу взглядом по тусклым из-за приглушенной яркости буквам, понимая, что в дневной суматохе совсем забыла ему ответить. Его сообщение напомнило мне о семи пропущенных во время моего недавнего недельного исчезновения, и усилием воли я заставляю себя не улыбаться — приходится с силой прикусить щеку изнутри. Это все на него не похоже. Итачи не из тех людей, которые будут заваливать тебя смс-ками по поводу и без — уважение личных границ не последнее в списке лучших качеств этого парня, но до этого времени я и не игнорила его, так что, все может быть? Ну и пусть. Его сообщения сегодня выбиваются из череды привычного — неудобные, несвоевременные, но я словно только этого и ждала. Словно ребенок, ворующий конфету, я печатаю ответ осторожно и не медля ни секунды — пальцы порхают по буквам слишком быстро, но сердце бьется еще быстрее. Нажав кнопку «отправить» украдкой смотрю на Мадару, убеждаясь в том, что он ничего не заметил. От кого: Кэтрин [Cat] Ты с ума сошел! Где ты их взял? Он печатает. От кого: Итачи [Fan] Через одного моего большого должника. Так что, если устанешь от сакур и неона и захочешь сбежать, у тебя будет способ) Горло сдавливает колючий смешок, и мне приходится сделать еще глоток вина, чтобы скрыть его. Знаю, сейчас совсем не время, но что я могу сделать с этим абсолютно глупым чувством, расцветающим под ребрами? Будь я одна — дала бы волю эмоциям, но сейчас мое тело, пронизанное потоками адреналина, сковано и напряжено до предела. Ладони потеют, когда я быстро набираю ответ, и мне приходится вполуха слушать разговоры старших, чтобы не выдать себя в неожиданной неловкой паузе. От кого: Кэтрин [Cat] Сейчас мне не помешал бы способ сбежать с дрянного семейного ужина. От кого: Итачи [Fan] Кажется, я только что разблокировал пару флешбеков. Как насчет неожиданного рабочего звонка? От кого: Кэтрин [Cat] Неплохо, но не слишком изобретательно. И часто ты так делаешь? От кого: Итачи [Fan] Не слишком часто. Люблю десерты. Мне хочется рассмеяться, но я держу себя в руках. И прежде, чем успеваю ответить, на экране высвечивается: От кого: Итачи [Fan] Ну так что? Ты уверена насчет «срочного звонка»? Знаешь, я мог бы принять в этом непосредственное участие. Очередной глоток вина вдруг обжигает горло слишком сильно, и я едва не морщусь от неожиданного прилива иступляющего жара. Мои щеки горят, живот сводит от щекочущего нетерпения, и я молюсь, чтобы никто за столом не услышал неосторожного тихого вздоха, сорвавшегося с губ, ведь каждая клеточка моего тела уже на «низком старте». — Катрин, — голос Мадары вспарывает воздух, как нож, холодный и острый. — Ты убедилась, что все документы твоего питомца соответствуют правилам перевозки? Пальцы замирают, будто пойманные в ловушку, а телефон чуть не соскальзывает с колен. Я поднимаю глаза и обнаруживаю три пристальных взгляда, прикованных ко мне: обеспокоенный мамин, осторожный папин и тяжелый моего жениха. Они ясно дают понять, что заметили мою отвлеченность. — Да, — понадежнее засовывая смартфон под тканевую салфетку, прокашливаюсь. — Проблем в аэропорту не будет. Мама, впечатленная, удивленно приподнимает брови — она давно не слышала японскую речь из моих уст. На самом деле, я просто поражаюсь, как у нее хватает выдержки и терпения. Оставаться за бортом большинства разговоров за столом, да еще и под таким давлением, это точно не про нее, и, тем не менее, она нарочито растягивает губы, отпивает и, так и не дождавшись перевода, осторожно продолжает: — Традиционная церемония – это прекрасно, но что вы думаете насчет более современного банкета после? Ее голос, тонкий, точно треснувшее стекло, оказывается неспособен сразу завладеть вниманием гостя: еще несколько долгих секунд его взгляд остается статичен, словно раскаленный уголь прожигая меня насквозь. Где-то внутри меня отдаленно клокочет ярость — за дом, за шато — да за всё, но я не поддаюсь ей, лишь напряженно вдыхаю вдруг загустевший между нами теплый воздух и считаю секунды. Раз, два, три… И лишь когда отец, вторящий словам мамы, затихает, Мадара неторопливо отворачивается для ответа. А я вижу в этом свой шанс. — Извините, мне нужно в уборную. Я вскакиваю с места так быстро, что стул совсем не красиво скрежещет по дощатой веранде, и усердно прячу телефон в складках шелковой юбки. Мне почти не хватает воздуха – атмосфера этого вечера пронизывает его колючими электрическими разрядами, и я мечтаю о безопасном убежище, в котором смогу спрятаться хотя бы на несколько спокойных минут. Но даже когда я оказываюсь в доме и несусь на второй этаж, мне мерещится, будто ледяной черный взгляд продолжает следовать за мной вплоть до самого порога спальни. По спине ползут липкие мурашки, и я невольно ускоряю шаг, настолько невыносимым становится параноидальное чувство преследования. Тяжелый выдох облегчения невольно вырывается из моего горла лишь тогда, когда дверь громко захлопывается за спиной. Здесь тихо, темно и безопасно. Минутной паузы, чтобы отдышаться, осмотреть полумрак комнаты и позволить привычной трепещущей нежности пробраться в сердце от вида приподнявшего голову сонного Жюльена, оказывается достаточно, чтобы немного прийти в себя. И пусть я ненавижу мысль о том, что теперь мне приходится прятаться в собственном доме, я все же глупо радуюсь, что такая возможность у меня вообще еще осталась. Но минуты продолжают бежать. Разблокировав телефон, не моргая смотрю на последнее сообщение. Наверно, мне следовало бы подождать окончания ужина — так безопаснее, комфортнее и ни одно правило приличия не пострадает, но нужда в общении и предвкушение будоражащих эмоций, искрящееся на кончиках пальцев, пересиливают шаткие остатки здравого смысла. Почему бы и нет, черт возьми? Я ведь уже здесь. Итачи берет после двух гудков. — Что, правда сбежала? — динамик едва ощутимо вибрирует от бархатистого тихого смеха, и я слышу, как та самая очаровательная улыбка пробивается ко мне через тысячи километров. Я невольно прижимаю покрепче телефон к уху, проходя вперед по комнате. Этот голос в трубке и кот. Сейчас мне больше ничего не надо. — Почти, — выдыхая, падаю на кровать. Прохладное покрывало ласкает кожу, Жюльен сладко потягивается рядом, подставляя живот, и я зарываюсь пальцами в теплую мягкую шерсть, через секунду чувствуя ладонью успокаивающую вибрацию мурчания и совсем не переживая о заломах и россыпи шерсти на шелковой юбке. Едва не застонав от облегчения, скидываю туфли. — Решила урвать несколько минут, чтобы лично поблагодарить за подарок. Это нечто, правда. Спасибо. — Рад, что тебе понравилось, — от теплоты его голоса моя кожа покрывается мурашками, и я только сейчас замечаю в нем непривычно чрезмерные позитивные нотки, будто он смеялся не только надо мной, а только что шутил с кем-то или вроде того. На фоне — тихая приглушённая музыка, голоса и шум улицы сквозь открытое окно — знакомая симфония звуков, часто сопровождающая наши с ним звонки — как пульс живого Нью-Йорка. Это заставляет что-то до боли тоскливое сжаться в груди. — Знаешь, а я ведь даже не знаю, когда у тебя день рождения. Ты подсмотрел мой в профиле, где же мне подсмотреть твой? Я пытаюсь звучать легко, но горло сжимает холодная удавка, заставляя голос спотыкаться. Я бы с радостью сорвала ее с шеи, будь в состоянии так же аккуратно вернуть все на место перед возвращением за стол. — Мой день рождения? — с заминкой произносит Итачи, слова искрятся иронией. — Скажем, я не фанат праздников. Но если собираешься выбрать мне подарок, я подумаю, как намекнуть на дату. Я хмыкаю, мысленно прикидывая варианты подарков, и уголки губ ползут вверх, несмотря на… всё. Мне хочется поддаться фантазии и немного помечтать, ведь, пусть это и покажется эгоистичным, лучшая часть подарков — это ответная реакция на них, искренняя благодарность и внимание, которое ты получаешь взамен. Как бы я могла его впечатлить? Что бы он подумал обо мне и моем выборе? Смог бы мой подарок выделиться среди множества других? Но я не позволяю этим мыслям утянуть себя слишком глубоко. Ведь никакого подарка не будет. Я бы поздравила его и подарила какую-нибудь ничего не значащую хрень, если бы достаточно себе доверяла, но я знаю, что не смогу. Заморочусь, как и он, потрачусь, сделаю подарок особенным и по возможности личным. Не лучшая идея. Мне совсем не хочется продолжать подпитывать его иллюзии насчет бесплотных шансов на нечто большее, чем есть сейчас. Это несправедливо, эгоистично и подло. Я просто надеюсь, — хоть и одновременно сопротивляюсь этой мысли — что наше общение сойдет на нет само по себе. Со временем. Со сменяющимися обстоятельства. Так всегда бывает. — И все же, где ты их взял, Итачи? Это немного...слишком. — Через знакомого, — я слышу, как он отходит. Шум улицы и музыка затихают, словно Итачи прячет меня от своего мира. — Он работает на аукционах, иногда попадаются такие вещи. А ты… подумал, что ради такого повода нужно постараться. Я молчу, потому что знаю, что прямо сейчас не смогу сказать ничего достойного. И о чем он вообще думает, когда говорит такие вещи? На каждую его подобную попытку я всегда отвечаю невпопад, отгораживаюсь, свожу все к шутке или перевожу тему в другое русло. Сливаю его. Каждый раз. И он все равно пытается. Возможно ли, что он распознал мое лицемерие? То, с каким нежеланием я даю ему эти невербальные отказы? И что, на самом деле, располагай я возможностями, на той неделе полуголой на его кухне в Сохо, возможно, сидела бы совсем не Кэмерон? — Почему ты считаешь, что это слишком? — Итачи говорит тише, и между нами виснет заметное напряжение. Я молчала слишком долго, — тогда, когда любая другая девушка должна была растаять — и он снова закрыл на это глаза, словно уже привык. Возможно, скоро он придет к выводам, что у меня биполярка или типа того, и успокоится. — Ну, — с чего бы начать и чем бы закончить. — Это дорого и... — значимые подарки за, по меньшей мере, пару тысяч евро должна получать твоя подружка, а не я. — И, если честно, я не знаю, как принять... — как правильно принять его от тебя, чтобы не чувствовать себя двуличной сукой. — Стоп, стоп, — вдруг выдыхает он, не скрывая неожиданных ноток облегчения в своем голосе. — Только не говори эту хрень про то, что теперь чувствуешь себя обязанной. Ни за что, Катрин. У тебя день рождения, и я сам захотел купить их. Это только мои проблемы, не твои, хорошо? Теперь ясно. Он понял все по-своему, хотя можно ли винить его в этом? Я набрала в рот воды и не смогла нормально объяснить, и, хоть в моей груди теплеет от такой чуткой заботы, чувство, что я вожу его за нос только усилилось. Кажется, у меня начнется мигрень. — Ладно, — глупо соглашаюсь, не рискуя развивать. Это разговор не на один час. И, может, и не на один день. Я хочу сказать ему, что гоняю нас по этому нелепому кругу уже пару месяцев не потому, что хочу, чтобы меня добивались, а потому что выхожу замуж. Что не тяну интригу, виртуозно лавируя между его комплиментами, не цепляясь ни за один, а просто чувствую себя грязной от мысли, что приму их. Что он мне нравится — правда нравится, но я просто не могу. Мысль о том, что мы бы и не познакомились, если бы не Мадара, возникает в моей голове, как идея фикс. Вся эта история принесла в мою жизнь слишком много хаоса. Я открываю рот, чтобы попрощаться, потому что не уверена, что не начну нести чушь в таком раздрае. И потому что пора возвращаться за стол. Вдруг на фоне раздаётся громкий выкрик: «Ee, Itachi, isoge yo! Basuke minogasu zo!» Я ошеломленно моргаю, застигнутая врасплох внезапной японской речью, но через пару секунд приходит осознание, и я расплываюсь в улыбке, хоть и не хочу. Это тот друг из Токио, которого Итачи на рождество еле выпер из Нью-Йорка? Совсем забыла про него. А ведь я даже не поинтересовалась, как он долетел и как прошла встреча, даже из вежливости. Парень кричит что-то еще, теперь слишком далеко, чтобы расслышать, и его речь настолько молниеносно быстрая и чисто-носительская, явно со своими местными примочками, что мне едва ли удается разобрать пару слов. Я вдруг ясно ощущаю царящий там хаос и почти вижу, как он размахивает руками, пытаясь утащить Итачи за собой. — Кто это там? Твой личный цирк? — Почти, — хмыкает мой друг. Он прикрывает телефон, бросая куда-то в сторону «Не пропустим, подожди!», и его голос возвращается в динамик — У нас планы, но я могу еще задержаться. Ещё один выкрик, теперь уже громче, словно парень зашел в комнату, почти перебивает Итачи: «Nani, Furansu to shabetteru no? Dakara hamatteru n da!» Я щурюсь, ошеломленная скоростью его речи и тем, что почти ничего не разбираю даже после всех наших с Итачи уроков и большого количества практики с Мадарой и ко. О, кажется, мне делали одолжение, разговаривая неторопливо, внятно и чисто. Надеюсь, не все японцы так скороговорят, потому что тогда у меня будут большие проблемы. Но кое-что я, все-таки, успела расслышать. Я только порадовалась, что оказалась все еще в состоянии разобрать слово "Франция" в безудержном вихре слов незнакомца, как мое лицо затопил румянец, горячей волной сползая на шею. Кажется, мы теперь не такие уж незнакомцы. Итачи рассказал ему обо мне. Своему лучшему другу. И теперь еще один человек в курсе того, что между нами происходит. Как много он рассказал? Я застыла на месте, словно меня спалили с поличным. Итачи, прикрыв микрофон, бросает что-то в ответ, тоже по-японски, коротко и с лёгким смешком, и моё сердце вдруг сжимается от непреодолимого трепета. Итачи рассказал ему обо мне. Своему лучшему другу. Потому что я оказалась достаточно важна, чтобы обо мне рассказать. И чтобы купить особенный дорогой подарок. И чтобы опоздать...куда бы они там ни опаздывали. Это тепло, которого я не ждала, ворвалось как луч солнца в холодный день. Вдруг голос его друга гремит практически в самом динамике, уже на английском, и я гадаю, не вырвал ли тот у Итачи телефон из рук: «Девочка, не верь ему, он настоящий ёкай!» Я "возмущенно" ахаю и, больше не в силах сдерживаться, тихо смеюсь. Мой голос лукавый, несмотря на ком в горле: — И что это значит? — Что я слишком обаятельный, — отвечает Итачи сквозь потрескивающий сдавленный смех. — Не слушай его, он просто завидует. — Скорее психует, потому что вы опаздываете в... — пытаюсь восстановить в памяти первый его скомканный выкрик, но слова и контекст ускользают. — На баскетбол, — помогает Итачи, видимо, снова оставшись один. — Он считает, что это чисто американское развлечение и покупает билеты на игру в каждый приезд. Что-то вроде достопримечательности. Я понимаю, что мне уже давно пора вешать трубку. Прошло, по меньшей мере, десять минут — а может даже больше, и это слишком долго, чтобы сходить в туалет, "припудрить носик" и обновить парфюм. — Мне тоже пора идти, у нас гости, — как бы я ни старалась, голос скатывается вниз, как и уголки моих губ. Жюльен давно уснул от размеренных поглаживаний, и я снова в этой комнате. Одна. И время, отведенное на побег, подошло к концу. — Да, да, конечно. Я сильно тебя задержал, прости. — Ничего. Здорово было поболтать. И...удачи на баскетболе. Удачи на баскетболе. Серьезно? Итачи замолкает, и я почти слышу, как его дыхание тяжелеет, словно он уловил мой страх. — Эй, всё в порядке? — спрашивает он, голос становится тише, серьёзнее. — Катрин, если тебе тяжело, я... — он обрывает себя на полуслове, словно испугавшись перейти опасный шатающийся мост. Наконец, собравшись, Итачи заканчивает. — Хочешь, расскажи. Это повисает в воздухе, и я тону в молчании, не в силах сразу найти нужный ответ. Наверно, именно сейчас я должна все ему рассказать. Он ведь сам спросил. Понял, что что-то не так. Дал мне возможность наконец быть честной. Я ей не пользуюсь. — Просто… день рождения, — бормочу, проглатывая колючую правду. Почему я не могу рассказать ему всё? Про Мадару, про родителей, про этот брак? Это ведь моя обязанность как человека, самонадеянно называющего себя его другом. Как человека, который ему нравится и знает об этом. — Тогда представь, как завтра возьмешь карты, поедешь на виноградники и увидишь все привычное новыми глазами, — говорит он тихо. — Затеряешься в любимых местах и отвлечешься. И позвони, если что, хорошо? По моим губам скользит грустная улыбка от того, насколько наивно звучат эти слова. Он не знает, что завтра я буду сидеть в офисе под кондиционером, в окружении адвокатов и нотариусов, и подписывать брачный договор, а мои родители — документы на продажу части компании. У меня не будет времени съездить в шато. Сегодня утром я была там, кажется, в последний раз перед отъездом. Я киваю, хотя он не видит, и, прощаясь, кладу трубку. Мое сердце больше не заходится, ладони не потеют, а по спине не бегут мурашки. Тишина. Темнота. И лишь бьющий в лицо свет от экрана смартфона, который я продолжаю сжимать в руке, словно талисман. И в голове пусто. Мой вакуум нарушает скрип, и я вздрагиваю, когда дверь открывается, впуская в спальню яркий свет из коридора. Мама стоит на пороге, её плечи опущены, глаза потухшие, как угли, которые давно не греют. Она смотрит на телефон в моей руке, и её взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Слышала ли она? Холод царапает кожу, а недавний звонок ощущается как грязное белье, которое нужно спрятать. Я в жизни не думала, что мне когда-то придется кого-то прятать. — Катрин, — говорит она уставшим тонким голосом. — Пора возвращаться. Её слова — не приказ, но в них есть тяжесть, как будто она несёт груз, который не хотела брать. Она не дрожит, но её пальцы теребят подол платья, и я вижу морщины, которых раньше не замечала. И пусть на втором этаже нашего дома мы сейчас лишь вдвоем, а в ее спину бьет яркий свет, мне мерещится, будто под ногами моей матери расползается большая темная тень Учихи Мадары. Словно он стоит прямо за ее спиной.

***

Ужин тянулся, как пытка, которой не видно конца и края. Мадара говорил о контрактах и церемониях, его холодный голос резал воздух, пусть они с отцом иногда и прерывались на сдержанные смешки в идеально подходящих для этого контекстах (скорее для приличия и из стремления сделать атмосферу за столом менее похоронной, а не потому, что кому-то из них было действительно весело), а мама пыталась улыбаться. Отец переводил, кивая, но его глаза были пусты, словно он смотрел в пропасть. Я сидела, сжимая бокал, и считала минуты, пока всё не закончится. Когда Мадара, наконец, встал, поблагодарив за вечер с той же ледяной учтивостью, я почувствовала, как воздух стал чуть легче — но лишь на мгновение. Атмосфера продолжала тяготить, даже когда он ушел. Я хотела сбежать в свою комнату, к Жюльену, к тишине, но отец поймал мой взгляд. «Поговорим?». Его голос был тихим, но твердым — с такого начинались все наши немногочисленные серьезные разговоры. Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. И вот он привел меня в погреб. Место, где мы оба любим проводить время. По отдельности. В нос пробирается запах сырости и стареющего вина, и меня слегка ведет от выпитого за вечер спиртного. Я прислоняюсь к каменной стене, освещенной тусклым светом лампы, и тереблю край юбки, чувствуя, как шелк липнет к вспотевшим ладоням. Что он хочет? Упрекнуть за мой побег во время ужина? За телефон? За то, что плохо справляюсь с ролью послушной невесты? Отец подходит к деревянному стеллажу, держа в руках бутылку с потёртой этикеткой. Его пальцы пространно пробегаются по мутному стеклу. Он раздумывает. Ноэль Морита, мой отец, всегда был загадкой: высокий, с серебром в тёмных волосах, с лицом, где каждая морщина рассказывала о тяжелых годах в бизнесе, о компромиссах, на которые он шел, о семейной жизни. Отбросив внешность, его японские корни ясно угадывались в строгой осанке, в сдержанности, но Франция смягчила его — в общении с окружающими, в решениях, которые он принимал, в глазах, которые иногда теплели, когда он смотрел на маму или на меня и Марго. Сейчас эти глаза серьёзны, но, к удивлению, не холодны. — Катрин, — произносит он, не отрывая взгляда от бутылки. — Ты знаешь, почему я привёл тебя сюда? Я сглатываю, чувствуя, как сильно пересохло горло. Я скрещиваю руки на груди и крепче прижимаюсь к стене, холодный камень царапает кожу через одежду. — Потому что я сбежала с ужина? — проследив, как он поворачивается и ставит бутылку на полку, опускаю взгляд в пол. — Прости. Я просто... больше не могла там сидеть. Это звучит хуже, чем я думала, потому что я давно не маленькая девочка, верящая, что побег мог бы что-то решить. Папа качает головой. — В детстве ты любила здесь играть, — тихо объясняет он. Я хочу сказать "Да, я помню", но решаю не перебивать и без того редкий момент. — Твою мать это приводило в ужас. Она боялась, что ты разобьешь что-нибудь и поранишься. Но сколько бы она ни старалась, ты всегда находила способ пробраться. Он замолкает, и я выдерживаю его нечитаемый взгляд, ожидая продолжения. Вся эта ситуация в конце вечера выбивает меня из колеи. — Тебе здесь нравится, так же, как и мне. И я надеюсь, что ты успокоишься и расскажешь, что произошло сегодня утром. Моргнув, чувствую, как горло сжимает холодный ком. Он знает о нашей стычке. Конечно, он знает, ведь никто просто так не переносит ужин в чужой дом всего за несколько часов. Я сильнее обхватываю себя руками, чтобы не выдать, как сильно сжимаются кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, и меня накрывает осознание того, какую же глупость я совершила. Оглядываясь назад, на наш сегодняшний ужин, я понимаю, насколько сдержанно и непривычно покорно вел себя отец в присутствие Мадары. А что же я? Как я могла вести себя настолько смело, не задумываясь о последствиях? Сегодняшний ужин — целиком и полностью моя вина. Я думала, что скрыла это, но отец видел. Как всегда. — Он ведет себя, как будто мы... — я замолкаю, подбирая слова и даже не утруждая себя тем, чтобы прочистить охрипшее горло. — Как будто мы уже его собственность. В нашем доме, пап. Он унижает нас, а вы вынуждены сидеть и терпеть. Условия сделки — грабеж, и ты это знаешь. Все, что он делает и говорит, имеет двойное дно. Ты видел. И сегодня утром... — совсем потеряв контроль над скоростью речи, я останавливаю себя, чтобы обдумать получше следующие слова. Как бы я ни старалась, они прозвучат по-детски. Но алкоголь в моей крови подсказывает продолжать. — Какого черта он заставляет тебя работать личным переводчиком, если учился в Гарварде? Либо пусть разговаривает с мамой по-английски, либо пусть не разговаривает вообще. Я просто...я не могу это молча стерпеть. Отец смотрит на меня, терпеливо ожидая окончания моей вспышки. Мое дыхание тяжелеет и срывается неровной отдышкой от прилива бурлящих эмоций, которых я совсем сейчас не ожидала. Может, сказывается алкоголь. Может то, что мне так редко выпадает возможность поговорить с отцом. Я внимательно смотрю на него и с удивлением обнаруживаю в его глазах не злость, а усталость, смешанную с чем-то тёплым, почти гордым. Надеюсь, мне это не кажется. — Я знаю, — отвечает он тихо. — Мадара — человек, который берёт всё, что захочет. И я вижу, как ты борешься. Не только сегодня, что бы там ни случилось, но и на переговорах. Ты упряма, Катрин, — он улыбается — едва заметно, но я завороженно распахиваю глаза: это улыбка, которую я вижу так редко, что забываю, сколь убедительной мощью она обладает. — Упрямее, чем я. Я смотрю на него, и что-то внутри меня вздрагивает, как оборвавшаяся струна. Я знаю, что он сражался — с судами, с партнёрами, с долгами, которые росли, как сорняки. Я знаю, что выбрала этот брак, чтобы спасти нас: сестру, которая нашла свою мечту в Америке, маму, ударом для которой станет иная жизнь, дело нашей семьи, которое конкуренты несправедливо топят. Но я устала. Устала притворяться, что могу выстоять, когда Мадара душит меня, как ошейник. Мой рот наполняется слюной от избытка слов, которые я все это время хотела кому-нибудь сказать. Мне страшно. Я чувствую, как земля буквально ускользает из-под ног. Тревога о будущем лишает меня спокойного сна и покоя. Я не могу свободно дышать от постоянного контроля, который на меня обрушился. Моя жизнь больше не моя. — Знаешь, за все годы существования, Шато Морель пережило не одну встряску, — отец прошел по погребу и присел на край деревяного стола напротив меня, складывая руки. — Я не рассказывал, но когда тебе было четыре, мне пришлось продать большую часть акций инвесторам почти за бесценок, чтобы удержаться на плаву. Это был очень тяжелый период. Мы с твоей мамой думали, что это конец истории, едва успевшей начаться. Но посмотри, сколького в итоге мы достигли, — он разводит руками, словно мы находимся в самом центре наших необъятных полей, а не в миниатюрном домашнем погребе. — К твоему поступлению в первый класс я уже выкупил обратно все доли. Тогда мне пришлось молча делать то, что нужно, пусть я и не был согласен ни с деловыми идеями новых инвесторов, ни с их личными мотивами. Пока отец говорил, мой взгляд застыл где-то сбоку между ним и стеллажом. Сморгнув, я поворачиваю голову набок и вяло комментирую: — Это не то же самое. — Верно. Это было намного проще, чем сейчас, но даже тогда я открыто не противостоял им, а просто тихо делал то, что считал нужным. Мне повезло, что все закончилось удачно. Но со стороны могло показаться, что я сдался. Тогда все закончилось удачно, но в мире ведь нет ничего постоянного, верно? Этот успех мне вряд ли удастся повторить. Ведь при разводе вся моя доля перейдет в собственность Мадары, а оставленного по брачному договору имущества и ценных бумаг не хватит, чтобы выкупить ее обратно. И даже если бы хватило, он бы не продал. Он здесь не в кошки-мышки играет. У него здесь совсем иной интерес. А отец ведь не все знает, если так подумать. Например, об унизительном приложении к брачному договору. Или о разговоре о детях в первую же встречу. Или о том, как похотливо черный взгляд нашего нового партнера скользит по открытым участкам моей кожи каждый раз, как представляется такая возможность. Я неуютно веду плечами, стряхивая воспоминание сегодняшнего утра, как ледяную скользкую шаль. Мне бы хотелось расспросить отца побольше о том проблемном периоде. Возможно, я могла бы подчерпнуть для себя что-то, что поможет мне справиться с текущей ситуацией. — Я не хочу сдаваться, — вместо этого, настаиваю. — Но это так тяжело, пап. Я думала, ты осуждаешь меня. Ну, за то, что я не могу просто... принять всё это. Его улыбка стала чуть шире. — Я не осуждаю тебя, Катрин, и уж точно не прошу сдаться. Я вижу, как ты держишься и знаю, почему, — он вдруг встает со своего места и неторопливо подходит, кладя руку мне на плечо. Этот жест удерживает меня, как надежный якорь, не позволяя расклеиться. — Я всегда считал, что ты очень на меня похожа. Ты умеешь принимать решения. Обладаешь стойкостью и упрямством. И умеешь проглотить свою гордость ради тех, кого любишь. Иначе бы ты не согласилась на этот брак. Его темно-карие глаза твердо выдерживают взгляд моих, полностью противоположных голубых. Я никогда не думала, что похожа на отца. Но точно похожа больше, чем Марго. Хотя ее глаза такие же темно-карие, характер матери ничем не перебьешь. — Борьба — это не только терпеть или бить первой. Если ты решила бунтовать, делай это так, чтобы после он испытывал к тебе только уважение. Не давай ему видеть твою слабость. Пусть он видит Морита. Я моргаю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не даю им вырваться. Крупная ладонь сильнее сжимает мое плечо. Надежно. Уверенно. Морита. Это слово звучит, как клятва. Возможно, раньше я и была слишком мала, чтобы осознать все нагромождение проблем, возможно и того же самого периода, о котором он рассказывал только что. Но теперь он видит это во мне — не капризную девчонку, а человека, способного выстоять. Я некрасиво шмыгаю, уверена, покрасневшим носом и поправляю: — Когда получу паспорт, буду уже Учиха. Отец небрежно отмахивается. — Это только на бумаге. — А если я не справлюсь? — его слова заставляют меня улыбнуться, но голос подрагивает. — Если он всё равно сломает меня? На несколько мгновений в погребе воцаряется тишина. Я вижу, как вспыхивают глаза напротив, и папа хмурится. — Ты не сломаешься. И я буду рядом, даже если ты этого не видишь. Я киваю, чувствуя, как его слова оседают в груди, как семена, которые ещё дадут ростки. Его вера вселяет в меня слабую уверенность, но молча наблюдая за его удаляющейся спиной, покидающей погреб, я раздумываю о том, насколько сильный вес имеют все эти слова? Сегодня они с мамой казались сломленными. Они опустили свои всегда гордо поднятые головы и склонили их. И как бы мой отец не хотел верить в сказанное, там он не сможет мне помочь. Никто не сможет. Лишь я сама. Если решила бунтовать, делай это так, чтобы он уважал тебя после. Что ж.

***

Я просыпаюсь от жужжания под боком, будто кто-то врывается в мой сон с кувалдой и бьет по голове. Густая темнота спальни почти не рассеивается, только лунный свет сочится через щель в шторах, рисуя серебристую полосу на полу. Жюльен свернулся клубком у ног, тёплый и мягкий, и вроде все, как обычно, но что-то продолжает назойливо вибрировать. Заторможено оглянувшись, я вытаскиваю из-под себя телефон и переворачиваю — резкий свет бьет в глаза. Я щурюсь на экран. От кого: Итачи [Fan] Видеозвонок Сердце спотыкается, прежде чем начинает усиленно долбить грудную клетку. 3:46 Это, что, шутка? Глупо пялюсь в смартфон еще несколько секунд, пытаясь проснуться и понять, не случайный ли это вызов, и лишь затем тянусь к прикроватной тумбе за наушниками, боясь перебудить весь дом. Голова гудит, как от забористого похмелья, все перемешалось — утро, ужин, разговор с отцом. Наверно, это, все же, случайный звонок. Или глюк в приложении. Такое ведь случается время от времени, верно? Воткнув наушники, я нажимаю «принять», и его лицо тут же заполняет экран, заставляя меня замереть и удивлено приподнять брови. Итачи лежит на боку в кровати. Свет телефона выхватывает в полумраке его высокие скулы, тёмные растрепанные волосы и край белой мятой футболки. Его глаза лихорадочно блестят, медленно моргают, будто мир вокруг покачивается, и я тут же понимаю: он пьян. Это видно по его ленивой улыбке, растягивающей губы, по плывущему расфокусированному взгляду. — Катрин, — я вздрагиваю от тихого мягкого голоса, будто он шепчет мне прямо в ухо. — Ты…ты почему такая красивая? Сон снимает мгновенно. Я подскакиваю и сажусь в кровати, подтягивая колено к груди. Одеяло сползает вниз, прохлада пробегается по оголенным плечам, но мне нет до этого дела. Я прокашливаюсь. — Итачи, у меня почти четыре утра, — пытаясь звучать раздражённо, понижаю голос, но уголки губ предательски дёргаются. — Ты где так успел? В Нью-Йорке же… черт, и десяти нет? Он смеётся, коротко, неловко, и откидывается на подушку, глядя в потолок. — Мы заглянули в бар после баскетбола и... — с его губ срывается страдальческий стон. — Этот идиот напоил меня, а теперь храпит в гостиной, как долбанный медведь. Его взгляд возвращается ко мне — скользит по экрану, будто хочет поймать мои глаза. — Я…просто захотел тебя увидеть. Пьяный я — не самый умный, да? Я сглатываю от ощущения жара, облизывающего щёки. И опасности. Мне стоит быть умнее и положить трубку прямо сейчас, но вместо этого я поочередно прижимаю наушники к ушам, вслушиваясь в тяжелое дыхание. — Пьяный, но настойчивый, — бормочу, закатывая глаза в попытке скрыть, как меня трясёт. — Звонишь посреди ночи, чтобы делать комплименты? Он ухмыляется, и в его глазах мелькает что-то озорное, но тёплое. — В точку. Пьяный, но честный. Он замолкает, проводит рукой по лицу, словно пытаясь смыть усталость и дурман, и я вдруг понимаю, что что-то не так. Мне вспоминается прошлая неделя, мой необдуманный ночной звонок из отеля. Тогда мне было так плохо, что я искала абсолютно любую возможность отвлечься от всего происходящего в жизни дерьма. Но вляпалась в еще большее, когда трубку взяла "Кэм". — Эй, правда. Ты в порядке? Итачи поворачивается на мой осторожный вопрос, долго смотрит и качает головой, подтверждая мои мысли. — Что случилось? — пытаюсь снова. — Паршивый день, — мой "друг" тяжело вздыхает и снова перекладывается набок, подкладывая руку под голову. — Кое-кто позвонил во время игры. Насчет моего брата. — Проблемы? — выпрямившись, усаживаюсь поудобнее, застигнутая врасплох неожиданным откровением. Если честно, я не ожидала, что он так сразу расскажет, но, что ж, признаем, что алкоголь иногда творит настоящие чудеса. — О, да. Мой брат, он...в общем-то сам своего рода ходячая проблема. Я не могу понять, о чем он, черт возьми, думает. — У вас какие-то семейные разногласия? Итачи кивает. — Больше, чем хотелось бы. И меньше, чем нужно, чтобы так ломать свою жизнь. Оу. Я не рискую спросить напрямую, но могу лишь предположить, что речь идет о наркотиках. Или об алкоголе. Или обо всем вместе. — Знаешь, — вместо расспросов, обнадеживающе улыбаюсь и потираю глаза. — Когда моей сестре было шестнадцать, вся наша семья хапанула такого дерьма... Ее бросил парень, она связалась с дурной компанией. Не раз и не два я ловила ее в комнате с косяком в зубах. Но со временем мы справились с этим. И, представь, она с отличием перешла уже на второй курс медицинского. Я...вся семья очень гордится ее достижениями, — я мнусь, думая, стоит ли сказать что-то еще, но решаю не углубляться слишком сильно. Все-таки это слишком лично и, может, ему совсем не помогает моя излишняя болтовня. — Я просто хочу сказать, что тяжелые периоды могут случиться с каждым. И ошибки тоже. — Он уже слишком взрослый, чтобы делать такие глупости. — О. Ты, что, сейчас включил режим строгого японского старшего брата? — с удовольствием посмеиваюсь, видя, как он пьяно хмурится. — "Живи достойно или умри" — что-то в этом духе? Не ожидала от тебя такого. Итачи бурчит себе под нос что-то, чего я не могу разобрать. Мое веселье медленно стихает. — Не думал съездить к нему, раз все так плохо? — я прекрасно понимаю, насколько это опасный вопрос. Его брат, скорее всего, в Японии. Я тоже скоро там буду. Не хочу, чтобы это звучало, как приглашение. — Или, еще лучше, перевезти его к себе? Парень лишь отмахивается. — Сразу, как только позвонишь своей сестре. Я возмущенно распахиваю глаза и рот, когда по его губам проскальзывает нахальная ухмылочка. Вот ведь. — Туше, Итачи, туше. Комната снова погружается в тишину. Я немного сползаю вниз по подушкам, слегка расслабившись, и в одиноком свете экрана наблюдаю за Итачи. За тем, как он заторможенно моргает, как приоткрываются от выдохов его губы и как он время от времени едва заметно скользит по ним кончиком языка и поджимает их, словно хочет сказать что-то еще, но раздумывает, стоит ли. Мое дыхание тихое и размеренное, глаза немного слипаются, но я совсем не хочу уходить. Тишина между нами такая уютная, теплая и волнующая. — Сегодня...ты была не в настроении, — наконец, первым заговаривает он. — Не знаю, что у тебя случилось, но...я воспринял это на свой счет. Когда ты сказала, что подарок это слишком, я подумал — вдруг ты хочешь, чтобы я отстал. — Итачи на мгновение замирает и хмурится. — Это тоже не выходило у меня из головы весь вечер. Мои пальцы, теребящие край одеяла так настойчиво, словно это может удержать меня от глупостей, замирают. Он проницательный. Чертовски. Но я не думала, что моя дохлая попытка развеять его надежды на большее, возымеет такой эффект. Когда я молчу слишком долго, Итачи придвигается ближе к камере и смотрит внимательно и почти осознанно — настолько, насколько позволяет море алкоголя в его крови. — Мне отстать? Мое сердце проваливается в желудок. Когда вопрос, что призрачной тенью все это время висел между нами, наконец, звучит прямо и без подтекстов, вся безвыходность ситуации и невыносимая тяжесть дня вдруг рушатся на мои плечи. Я глупо открываю и закрываю рот, не находя ни единого правильного слова, от дискомфорта начиная ерзать на месте. Не так. Совсем не так я хотела это сделать. Я скажу ему. Может, завтра, может, на следующей неделе, но не сегодня. Возможно, когда я окажусь в Токио, в незнакомой обстановке, один на один с Мадарой, и весь ужас реальности обрушится на меня, я смогу это сделать. В конце концов, я могу начать его игнорировать или вовсе удалить Lingva, когда пойму, что готова, и общение сойдет на нет. Но не сейчас. Не в своей спальне, не будучи еще незамужней. Не тогда, когда он пьяный и смотрит так. Кажется, на сегодня я готова смириться с ролью эгоистичной стервы. — Я не хотела, чтобы ты понял это так, — глядя в его застывшие глаза на экране, нервно кусаю губы. — Просто...день был дерьмовый и...столько всего навалилось. Не знаю, чего я боюсь больше — что он в очередной раз поверит мне или продолжит искать правду. Итачи внимательно слушает, и проходит пара секунд, прежде чем он заторможенно кивает, а на лице появляется мягкая усталая улыбка, будто он нёс это весь день. Я неожиданно для себя выдыхаю от облегчения. — Хорошо. Потому что я тоже этого не хочу. Черт возьми... Не давая мне времени опомниться от первой атаки, он продолжает. — Я часто думаю о тебе, Катрин. Знаешь, я ведь пытаюсь держать дистанцию, но ты...ты совсем не помогаешь, — он еще раз внимательно щурится в экран, а затем, качая головой, вдруг смеется — тем самым смехом, которым смеется человек на краю, и в этот момент что-то сжимается внутри меня. — Серьёзно. Ты же выглядишь как чертова мечта. Знаешь, хотел бы я сказать, что устал ждать, но это не так. Иногда мне кажется, что я могу ждать сколько угодно. Я моргаю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он не говорит прямо, но я знаю: он о тех моментах, когда я отшучиваюсь, стоит ему слишком близко подойти к черте, когда бегу. На меня накатывает вина, потому что он и не должен ждать, что что-то изменится. Не изменится. — Ты не должен так стараться, — не в силах смотреть на него, отвожу глаза, но слова слишком жалкие — они вязнут в горле. Я пытаюсь улыбнуться и закусываю губу, потому что выходит совсем криво. Не нужно было отвечать на звонок. Трезвым он бы никогда не завел этот разговор — по крайней мере, не в ближайшее время, а мой эмоциональный фон за сегодня и так слишком сильно расшатан, чтобы достойно выдержать такой натиск откровенности. Все, что я могу сейчас — лишь жалко соглашаться, отнекиваться, поддаваться и юлить в ответ на его честность. Это неправильно. Так не должно было случиться. Я снова смотрю на экран, когда тишина слишком затягивается, и тут же вздрагиваю, встречаясь с остекленевшим взглядом. Итачи медленно смаргивает, поверхностно дышит, и я слишком хорошо могу это расслышать. — Катрин, — его голос вдруг ломается. — Я так хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. Вот дерьмо. Сердце проваливается в желудок, и меня мгновенно бросает в жар. Я чувствую этот огонь и то, как он поднимается от груди к шее и лицу, цепляюсь влажными пальцами за одеяло, пытаясь удержать себя на месте, но правда в том, что удержать собственную фантазию не получается. Я почти ощущаю его губы и дыхание на коже, и это так легко представить, когда он так близко и воздействует на все органы моих чувств, что едва ли кажется нереальным. Мое дыхание сбивается, и, уверена, это не укрывается от Итачи. — Ты пьян, — шепчу я быстрее, чем успеваю понять, что не стоило открывать рта. — Не говори так, если не серьёзно. Он болезненно хмурится, но не отводит взгляда ни на секунду. — Пьяный, но серьёзный, — с нажимом цедит он. — Я бы целовал тебя так медленно. Так долго. Губы. Шею. Всё. Черт, я хочу делать это, пока ты не задрожишь подо мной, — Итачи замолкает, будто ловя себя, и, тяжело сглотнув, проводит ладонью по лицу. — Дерьмо, я слишком далеко зашёл, да? Скажи, что я идиот, и я заткнусь. Кровь неистово шумит в ушах. Я должна сказать "да". Сказать, что он "идиот" и чтобы он "заткнулся", но мой мозг буквально плавится. Черт возьми, я едва могу дышать от возбуждения. Я сползаю вниз, перекатываясь набок, скрещиваю ноги, чтобы хоть немного облегчить напряжение и перехватываю телефон другой рукой. Шелковая пижамная майка слегка сползает вниз, приоткрывая ложбинку груди, и я вижу, как заторможенно приоткрываются в немом вдохе губы на экране. Я молчу, не говоря ни слова и оставляя решение за ним. Если он захочет, то продолжит. Итачи улавливает намек. Его брови удивленно приподнимаются, и он издает нервный смешок, будто сам не верит. — Ты убиваешь меня, — он проводит рукой по волосам, взъерошивая темные пряди, и я вижу, как его грудь тяжело вздымается и опадает. — Правда хочешь, чтобы я продолжил? Потому что…я бы не остановился на поцелуе. Его безудержное желание чувствуется даже через экран. В том, как напряжен его голос, в том, как лихорадочно блестят потемневшие глаза. Я всего лишь картинка в его телефоне — плоское изображение, не обладающее ни теплом, ни формой, но он смотрит и звучит так, будто не фантазирует, а обещает. Моя кожа покрывается мурашками и потом. Я закрываю глаза, чувствуя, как жар растекается по венам, и то, насколько это неправильно просто сводит с ума. Будит во мне что-то темное, и оно требует пользоваться ситуацией, пока есть такая возможность. Слушать этот голос в темноте. Смотреть на это красивое лицо. И впитывать горячие живые слова. — Да, — шепчу я, голос едва слышен. — Расскажи еще. Итачи замирает, и я слышу, как он сглатывает. — Ты серьёзно? Черт, ты понимаешь, какая ты сейчас горячая? — Ты правда так думаешь? — Катрин, я думаю об этом чаще, чем готов признать. Боже. — И о том, какого это было бы, будь ты здесь, — с каждым его словом напряжение внутри меня растет. — В моей квартире. В моей постели, на моем столе. Черт, везде. Моё сердце колотится, как сумасшедшее. Я прижимаю наушник крепче, ловя каждый его вздох, и это будто жидкий ток по венам. Пусть он не вспомнит и половины этого разговора завтра, но я просто не могу остановиться. Слова с придыханием вырываются из горла. — Что еще? Итачи подтупливает под воздействием опьянения, несколько секунд будто расшифровывает мои слова у себя в голове. А затем смотрит куда-то вниз (и я понимаю, зачем), откидывает голову назад и обреченно хрипло стонет. По моему позвоночнику бежит ток, во рту пересыхает. Я с силой закусываю щеку, едва не застонав сама. Боже, когда у меня в последний раз был секс? — Ты жестокая женщина, ты это знаешь? — Нет, не знаю. Ты мне расскажи. Жар расползается по моим бедрам, я крепче сжимаю их и ерзаю в постели. Не знаю, видит ли он каково мне и о чем именно он сейчас думает, но картинки в моей голове уже давно перешли все возможные границы дозволенного. Я прикрываю глаза, вслушиваясь в тяжелое дыхание, и позволяю этому захлестнуть себя. Моя рука скользит по животу, пальцы дрожат. Я представляю его губы на моей шее, его руки, прижимающие меня к стене, его дыхание, горячее и рваное, и это просто невыносимо — в животе обжигающая тянущая пустота, которую просто не унять. Влажную кожу покалывает даже от прикосновения одеяла. Я так хочу его, что это больно. — Ха, ты должна быть сейчас здесь, — глухой шепот врезается в мои фантазии, будоражит их еще сильнее. — О чём ты думаешь? Я вздрагиваю, но глаз не открываю, боясь, что он увидит, как сильно я тону. — О тебе, — шепчу я, ненавидя себя за то, что продолжаю подначивать его и за то, как умоляюще это звучит. Я знаю, что Итачи наблюдает за мной, и то, как мне это нравится, ненавижу еще больше. Он сдавленно стонет, едва не рычит и цедит сквозь зубы: — Проклятье, Катрин, я хочу снять это с тебя, — я слышу шорохи на фоне и приоткрываю глаза, видя, как он садится на постели. Темный хищный взгляд смотрит на меня так, словно я уже голая перед ним. Приходится поджать ноги, чтобы справиться с дрожью, рука скользит по бедру, комкая край майки. Мне так хочется снять ее и отдаться этой одержимости, что с трудом удается дышать. Я сильнее стискиваю бедра и, не сдержав тихого стона, распахиваю глаза, когда на том конце тут же раздается глухой стук. Картинка на экране дергается и меняется — потолок, угол кровати и его рука, подхватывающая телефон с пола. — Дерьмо, — бормочет Итачи, ругаясь под нос и вставая с кровати. Я резко перекатываюсь на спину и держу смартфон на вытянутой руке. Сердце колотится, как сумасшедшее, грудь тяжело опадает. Наваждение испаряется, и меня словно обливают холодной водой. Что это, черт возьми, было? Что я собиралась сделать? Устроить ему приватный стриптиз по видеосвязи или... Боже, я воспользовалась состоянием пьяного человека и вела себя, как конченая эгоистка. Меня бросает в холодный адреналиновый пот, я растерянно гляжу в камеру, словно застигнутая с поличным, пока он подходит к окну. Свет уличных огней ярче освещает острые черты лица, выхватывает ранее невидимую глазу испарину и розовые пятна на бледной коже. Итачи облокачивается о подоконник и зачесывает пальцами влажные волосы, липнущие ко лбу. Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд, и раньше, чем он успевает открыть рот, я выпаливаю: — Прости. Я веду себя как идиотка. Он хмурится, играя желваками на точеных скулах. — Идиотка? Ты чертова катастрофа. Несмотря на то, что момент разрушен, я слышу, что он совсем не отошел — его слова сдавленные, пропитанные темным желанием и чем-то еще более опасным, чем риск ступить на эту запретную территорию. Я знала, что нравлюсь ему. Подозревала, что он хочет меня. Я просто не думала, что его желание может оказаться таким...необузданным. Мое лицо горит, но я чувствую себя просто раздавленной. — Я наговорил лишнего, — продолжает Итачи спустя время, которого мне так и не хватает, чтобы придумать вразумительный ответ. Он смотрит куда-то в окно, а затем возвращает взгляд ко мне, и этого ему хватает, чтобы справиться с эмоциями, сморгнуть и сделать взгляд немного более ясным и осознанным. — Прости. Завтра буду извиняться, как придурок. — Не нужно, — шмыгаю носом и стараюсь улыбнуться, чтобы скрыть, как меня трясет от нервов. — Я не лучше. Ну, мы...оба идиоты, да? Итачи изучающе смотрит на меня и едва заметно ухмыляется, совсем не радостно. — Я просто думал...думал, что ты будешь там, когда я приеду. Думал, что мы... — он осекается, что-то темное мелькает на его лице — не злость, но что-то дикое и необузданное, и мое сердце на мгновение замирает. — Теперь точно всё. Не хочу быть тем парнем, который всё портит. Мне становится совсем паршиво, потому что я знаю, что он хотел сказать. Он строил планы и...я их разрушила. — Ты не портишь. Мне...не неприятно такое внимание. Мне хочется загладить вину, смягчить, пусть это лишь усугубит ситуацию, хотя, есть ли куда? Сегодня ему дало очередную надежду, и я не удивлюсь, услышав, что следующий отпуск он запланирует в Японию. Мне нужно будет с этим разобраться. Потом. Я вижу, как болезненно сводятся его брови, а глаза — тёмные, как бездна, стекленеют, всё ещё полные желания. Его дыхание тяжёлое, губы поджаты, и я подозреваю — он на пределе. — Мне нужно… чёрт, спокойной ночи, Катрин, — голос надламывается, но Итачи заставляет себя улыбнуться. — Не думай обо мне плохо, ладно? — Не буду, — шепчу я, в горле стоит ком. Мне хочется попросить его остаться еще ненадолго, поговорить со мной о чем-нибудь — о чем угодно, но я приказываю себе молчать и не делать еще больше глупостей. Если он останется, в таком состоянии мы рискуем дойти до точки невозврата. Экран гаснет, крупным планом высвечивая время: 4:37 Я бросаю телефон на кровать и стискиваю пальцами одеяло, борясь с собой. Мне вставать через пару часов, нужно выглядеть бодро и быть собранной на встрече, но каждый раз, стоит закрыть глаза, я представляю, как в эту самую секунду он закрывается в ванной. Или запирает дверь своей спальни. Он будет представлять меня? В ушах словно на повторе раздается его тяжелый сдавленный стон. Между ног так горячо и влажно, что я с безысходностью понимаю, что просто не усну. Пальцы скользят под резинку шорт, спуская их вниз, и, представляя за закрытыми веками темный взгляд голодных глаз, я мысленно дорисовываю ему полубезумного блеска, издавая, наконец, протяжный стон.