Часть 7

— Перейдем к разделу о конфиденциальности… Я подпираю рукой подбородок и перелистываю очередную страницу, усердно сдерживая зевоту. С каждым монотонным словом нотариуса, зачитывающего пункты брачного договора, мои глаза слипаются все сильнее. Две порции эспрессо не сделали своего дела, а третья уже остыла — аромат горечи пробирается в ноздри, но я все равно подношу маленькую белую чашку к губам и, морщась от чрезмерной кислотности, отпиваю. Происходящее — всего лишь формальность, ведь брачный договор я давно изучила вдоль и поперек. Мне прекрасно известно, какие правки вошли в окончательный вариант, а какие были отвергнуты, и, если бы я доверяла Мадаре чуточку больше — или вообще доверяла, то подписала бы бумаги, не глядя. Голова совсем не работает, в затылке немеет, и я незаметно потираю глаз, не заботясь о макияже — сегодня на мне лишь водостойкая тушь и немного консиллера. Это все, на что меня хватило в семь утра, но другого, после моих ночных приключений, наверно, ожидать и не стоило. — Предмет регуляции связей с представителями средств массовой информации, коммерческих и некоммерческих организаций, осуществляющих рекламную и информационную деятельность, а также физических и юридических лиц, обладающих медийным статусом, подразумевает… Ему нужно зарабатывать на жизнь чем-то вроде АСМР или гипнотерапии, а не юриспруденцией. Я обвожу скучающим взглядом нотариуса и гляжу в противоположный конец переговорной. Там дела обстоят напряженнее. За стеклянной перегородкой за длинным столом сидят мои родители с нашим семейным юристом, а напротив — Сеити Накомото, словно их чопорный грозный надзиратель, которого Мадара оставил вместо себя. Тонкие губы мужчины шевелятся, как у робота — здесь не слышно, о чем идет речь. Он что-то подмечает и перелистывает на своем планшете в черной обложке, пока мама, расправив плечи в своем кремовом твидовом жакете, размеренно постукивает по полу острым носом идеальной лодочки. Сегодня она выглядит по-настоящему роскошно, не под стать мне. И, наконец, я смотрю вперед, на Мадару. Он тоже расстарался — выглядит еще лучше, чем на вчерашнем ужине, а тот, между прочим, был в честь дня рождения его невесты. Костюм сидит на нем идеально, словно мужчина был рожден в нем, или для того, чтобы его носить. Он полностью «в своей тарелке», в обстановке, к который привык больше всего, и лишь небрежно расстегнутый пиджак и слегка приподнятый уголок губ намекает на хорошее расположение духа. Конечно. Сегодня заключается более, чем выгодный для него контракт. В такие дни даже мой серьезный отец обычно устраивал праздничные ужины и улыбался. Сегодня он не улыбается. Прочтение брачного договора занимает у нотариуса еще пятнадцать минут. Каждая из них дается тяжело, но когда, наконец, он замолкает и протягивает мне бумаги для подписания, я, словно проснувшись, вздрагиваю. — Если вы согласны со всеми озвученными условиями, можете подписать. Я ищу взгляда родителей, но они не смотрят, все еще занятые перепроверкой своей части документов. И тогда я гляжу на будущего мужа. Заметив это, Мадара подается вперед и упирается локтями в край стола — черные глаза холодно блестят за прозрачными стеклами очков для чтения. Он выжидающе смотрит на меня: — У тебя остались какие-то вопросы? Я заторможенно качаю головой и утыкаюсь в бумаги, пальцами подцепляю острые углы листов и перебираю, пока не дохожу до приложений. — Подписывать сначала их? — В любом порядке, не имеет значения. Я беру ручку и, стараясь лишний раз не думать, на одном за другим экземплярах оставляю аккуратную неразмашистую подпись, прикладывая усилия, чтобы везде она выглядела одинаково. Когда последний документ оказывается подписан, я собираю стопку и протягиваю Мадаре, чтобы он сделал то же самое, и в этот момент на меня накатывает странное неожиданное облегчение. — На этом всё, — так же монотонно, как и прежде, подытоживает нотариус. — Если будет необходимость, вы можете дополнительно загрузить в базу и подписать все электронно, когда Госпожа Морита получит соответствующие документы в Японии. Я не знаю, почему, но на душе становится намного легче. Наверно, потому что мне теперь не придется то и дело в самые непредсказуемые моменты натыкаться на пресловутое «А вдруг…» в своей голове. Словно я все это время боялась и готовилась к сложному экзамену, и вот он сдан. На тройку, но теперь хотя бы нет смысла попусту переживать. Дело сделано. — Спасибо за работу, — собранно благодарит Мадара и пожимает мужчине руку, когда мы встаем. — Думаю, мы можем приступить ко второй части. Проходите к остальным, мы присоединимся к вам через несколько минут. Я провожаю удаляющуюся спину, облаченную в серый пиджак, — когда он заходит в переговорную, взгляды стремительно обращаются к нам, но не на долго — и опускаюсь обратно на свое место. Мадара откидывается на спинку кресла и внимательно рассматривает меня несколько секунд, прежде, чем заговорить. — Ты сегодня неважно выглядишь. Плохо спала? Я украдкой кошусь на своей третий эспрессо и киваю. — Не стоило так переживать. Мы ведь заранее все обговорили и не один раз. Сюрпризов не будет. Он, очевидно, подумал, что плохо я спала из-за него. — Это хорошо. Я не фанатка сюрпризов, — наклонив голову, отвечаю ему прямым взглядом. И сдерживаю зевоту, надеясь, что не выгляжу в этот момент глупо. — Значит в чем-то мы с тобой похожи. Понятия не имею, к чему этот жест вежливости, но мне хочется поскорее покончить со всем, поехать домой и провести свои последние часы в Бордо в относительной тишине и спокойствие. Я поглядываю в сторону переговорной — нотариус уже нашел свое место рядом с Господином Накамото, и подумываю предложить уже присоединиться ко всем, ведь без Мадары ничего подписывать не начнут, как он снова заговаривает: — Готова к долгому перелету? Это может быть тяжело, так что не стесняйся брать все необходимое. Мне хочется сказать, что я не маленькая девочка и отлично знакома с долгими перелетами, но сил спорить с ним просто нет. Если он решил на время закопать топор войны, спорить не стану — я слишком изнеможена и вряд ли смогу найти что-то достаточно остроумное, чтобы не выглядеть капризной и мелочной. — Хорошо. Пойдемте? Я хочу встать, но он останавливает меня жестом руки. — Я надеюсь, ты не в обиде за вчерашнее? Мне показалось, что ужин дома соответствует ситуации. К тому же, мы ведь женимся. По правде говоря, я сам ждал от вас приглашения в соответствие с правилами хорошего тона. — Сожалею, что не оправдали ваши ожидания, Господин Учиха, — его имя ощущается на языке кислее остывшего кофе. — Но мне кажется, что у нас еще будет достаточно времени, чтобы обсудить плохие манеры моей семьи в самолете. Люди ждут. Я смотрю на него в упор и вздыхаю, когда он не сдвигается с места. — Господин Учиха, вам правда необходимо делать это сейчас? — Делать что? — В том и дело, что я не знаю. Какой ответ вы хотите от меня получить? Он придвигается, упирается локтями в стол и хищно щурится. — Знаешь, я не люблю оставлять недопонимания, но еще больше мне претит оставаться в неведении. Чем ты так недовольна со вчерашнего дня? Несмотря на усталость и нежелание развивать эту тему, мои брови все же ползут вверх от удивления. Со вчерашнего? Он правда думает, что до этого все было прекрасно? Внутри меня разгорается уже такой знакомый огонь испепеляющей ярости, но пока это лишь искры, и я стараюсь дышать ровно и успокоить себя прежде, чем совершу очередную глупость. Я смотрю на отца. Он сидит за стеклянной перегородкой, склонив голову над бумагами, от которых зависят наши жизни. Конечно, не в прямом смысле, но кто знает? Может, если мы останемся беззащитны, кто-то из конкурентов, почуяв вкус победы, решится пойти еще дальше. Время от времени такое происходит — бизнесы растут, как грибы и так же быстро пропадают, но самые долгоиграющие из них испытывают на себе риски иного рода, нежели простое банкротство. Я не хочу в один прекрасный день проснуться и услышать, что на отца завели дело из-за какой-то чепухи, только бы был повод отжать остатки его дела. С новым вектором развития, новыми деньгами и новой поддержкой влиятельного холдинга этого не случится никогда. Возможно, я должна быть благодарна судьбе за то, что полгода назад Мадара Учиха оказался на том же форуме, что отец. Возможно, это один из тех случаев, когда стоит замять конфликт. Возможно, я все еще под впечатлением от вчерашнего и слишком устала. Я поворачиваюсь обратно к Мадаре и делаю беззвучный выдох. Одно его присутствие эмоционально истощает меня и заставляет все мои мысли истерически метаться в противоречиях. — Господин Учиха, некоторые вещи не нуждаются в дополнительном объяснении. И, прошу, давайте оставим эту тему, сейчас у нас рабочий день. Его губы кривятся в едва заметной усмешке, и я понимаю — он не отстанет. — Ты слишком сурова. Хотя не скажу, что мне это не нравится. И, все же, я хотел бы услышать ответ на свой вопрос. В моей голове не возникает ни одного ответа, кроме правды. Придумывать нелепые причины — глупо, после всего, что я ему наговорила вчера, а притворяться, словно ему показалось, когда я даже не могу себя заставить улыбнуться ему по-человечески, слишком неправдоподобно. Я еще раз смотрю в другой конец переговорной и задерживаю взгляд на сидящих там людях. Они все ждут нас — уверена, не в первый раз перечитывают одно и то же, лишь бы себя занять. Все уже готово и будет подписано через несколько минут. Я уже вряд ли смогу что-то испортить, не так ли? — Без сюрпризов? — аккуратно требую подтверждения своих выводов. — Без. Даю слово. Я внимательно смотрю на него пару секунд и ровно произношу: — Вы меня раздражаете. Слова даются на удивление легко, хотя, наверно, я до конца не осознаю их. Обычно я не настолько прямолинейна и груба с людьми, даже с теми, что доставляют мне неудобства, поэтому последующая за такими высказываниями реакция все еще для меня загадка. Но Мадара Учиха не медлит с ответом: — Хорошо. Что именно во мне тебя раздражает? Уголки его губ напряженно приподнимаются в холодной усмешке, но в его глазах за стеклами очков блестит азарт. Возможно, он затеял какую-то ловушку, и я без труда в нее попалась, но мне все еще слишком сложно осознать все эти хитросплетения деловых отношений с большими партнерами. Я новичок во всем, что между нами происходит — и он прекрасно об этом знает и пользуется. — Ваше высокомерное поведение, — решаю не преподносить никакую новую информацию о своем к нему отношении, ведь так будет безопаснее выкрутиться. — Вам кажется, что вы имеете на него право и, возможно, так и есть, но… — Я уже говорил, что мы еще не достаточно знакомы, чтобы делать поспешные выводы. Его слова звучат снисходительно. Кажется, Мадара разочарован моим ответом. Наверно, ожидал чего-то поострее. Он откидывается на спинку кресла — кожа под ним скрипит, как в дешевом детективе, и одергивает полы пиджака. И смотрит. Небрежно, как на несмышленое дитя. Делает то, что я больше всего ненавижу. — Боюсь, что первое впечатление слишком затянулось, — холодно цежу, щурясь. — Все решаемо. Разговор стал ему неинтересен — я вижу это по глазам и слышу по ставшему скучающим тону. Он бросает взгляд в сторону переговорной, и мне непонятно, как так быстро переменилось его настроение. Он только разбудил во мне желание противостоять ему, и тут же отшвырнул в сторону. Уверена, если я сейчас начну говорить, он и слушать будет лишь вполуха. Грубые слова скребут мне горло, и, чтобы успокоиться, я одним глотком допиваю остывший кофе, морщась. Горькие песчинки гущи оседают во рту, и я провожу языком по зубам, стирая их, но ледяной маски не снимаю. — Отлично, теперь мы можем идти? Я уже поняла, что в приглашении вы не нуждаетесь, но мы и так слишком задержались. Он поднимает на меня взгляд, значение которого я не могу распознать, и рассматривает, поправляя ремешок часов на бледном запястье. Возможно, он хочет сказать что-то еще — ответить на мою грубость очередным едким и колким замечанием или нравоучением. Но потом лишь выдыхает и говорит: — Ты выглядишь истощенной. Возвращайся сразу домой и выспись перед отъездом. Я закажу что-нибудь легкое на перелет. Без мяса, верно? Я удивленной моргаю и в очередной раз теряюсь от резкой смены предмета разговора. Мне требуется пара секунд, чтобы снова собраться. — Да. Без мяса, лука и лишних разговоров, пожалуйста. Мужчина мрачно ухмыляется. — В Токио разговоров будет не избежать, ты же понимаешь? Мы ведь, — он кладет руку на стопку подписанных нами несколькими минутами ранее бумаг. — Почти одна семья. Я слежу за движением его руки, за тем, как длинные пальцы перебирают краешки листов. Словно подтверждение сказанного покоится на столе между нами, и он не собирается дать мне об этом забыть. Но он неправ. Семья — это не то, что напечатано на бумаге, даже если там стоят наши аккуратные подписи. Семья не создается под давлением, с человеком, которого ты едва знаешь. Хоть я и не знаю, как это происходит в его мире, но в моем — называть происходящее семейными узами — это настоящая дикость. У меня есть семья. А от Мадары мне нужно только разумное партнерство. И мне на миг показалось, что ему тоже. Разве не поэтому никто из нас не потрудился включить в дополнительное соглашение пункт об изменах? Он не появился там и сегодня. Это не может быть случайностью. Я поднимаюсь из-за стола и смотрю на будущего мужа сверху вниз. Так, словно его слова ничего для меня не значат. — Почти. И, не дожидаясь его, направляюсь в сторону переговорной.

***

Машина останавливается у ворот дома, и я выдыхаю, чувствуя, как утро в офисе всё ещё сдавливает виски. Пока мы ехали, небо над Бордо окончательно затянуло серыми тучами — всегда красочные кусты лаванды и самшита во дворе теперь выглядят удручающе тусклыми, словно кто-то выключил цвет. Мама возится с сумками на заднем сиденье, её кремовый жакет помялся в дороге, но она всё равно держится безупречно. Я же чувствую себя развалиной. — Я возьму, — говорит она устало, когда тянусь к папке с документами на сиденье. Я молча захлопываю дверь машины, но не иду за ней. — Ты идёшь? — Минуту, — бормочу я, отводя взгляд. — Хочу…подышать. Она хмурится, точно догадавшись, зачем мне задержка, но кивает. Я жду, пока стихнет цокот ее каблуков по брусчатке, и как только хлопает входная дверь, достаю из сумки припрятанную пачку Мальборо. Пальцы гудят и немеют от сонливости и прохлады, пока прикуриваю. Горький дым обжигает лёгкие, и я прислоняюсь к холодному багажнику машины, глядя на стремительно чернеющее небо. За высотой кроссовера меня не видно из дома, а отец точно не заедет в уже закрывшиеся кованые ворота в ближайшее время, и это хорошо. Просто отлично. Потому что после Мадары, его триумфа и подписанных бумаг мне нужна хоть минута, чтобы не думать. Я широко выдыхаю мутное дымное облако и понимаю, что должна радоваться. Это и наш триумф. Мой. Я спасла компанию от банкротства, сделала так, что теперь дела пойдут только в гору. Мы станем богаче, весомее, увереннее. Я должна радоваться, да, но почему-то не могу. Все годы в университете и после, я пахала, чтобы быть в состоянии когда-нибудь уверенно взять компанию в свои руки. Когда родители бы постарели и больше не смогли бы заниматься делами, я должна была стать той надежной опорой, которая точно со всем справится. Я изучала всю эту кухню изнутри — не сидела в гламурном офисе, закинув ногу на ногу, а общалась с работниками, ездила на поля, вела дела на месте. После уроков в школе я училась правильно собирать виноград. Делала все, чтобы в случае любых встрясок быть в состоянии справиться. Таков был план, а что в итоге? Весь мой труд и ум оказались ничего не стоящими. А когда настали реальные проблемы, все, чем я смогла помочь — продаться, чтобы теперь чувствовать себя куском мяса, которое даже не ем. Сегодняшняя подпись на документах обесценила, как минимум, последние восемь лет моей жизни. Это чертовски, чертовски обидно. Я стряхиваю пепел в последний раз и наклоняюсь, чтобы потушить сигарету, когда шорох сбоку привлекает мое внимание. Жюльен, пробираясь через кусты, выбегает к машине, весь всклокоченный — рыжая шерсть слегка влажная из-за садовых разбрызгивателей, под которыми он, наверняка, опять валялся, и с прилипшими кусками земли и травинок. Нужно его помыть перед отъездом, иначе Мадару, наверно, хватит удар. Он встаёт на задние лапы, тянется ко мне и мяукает, требуя внимания. Я не могу заставить себя даже улыбнуться, но все равно подхватываю его на руки, ничуть не беспокоясь о сохранности блузки — стараниями мамы и ее шопинг консультанта, на перелет у меня подготовлен отдельный аутфит. Кот льнет к моей груди, прижимается и мурлычет. — Грязнуля, пойдем мыться. У тебя впереди большое путешествие. Поцеловав рыжую макушку, иду в обход дома к веранде, чтобы зайти через задний вход — не хочу пересекаться с мамой — но только ступив на дощатый настил, замираю. Мама сидит в кресле за стеклянным столиком, ее телефон прислонен к вазе рядом с чашкой кофе. Я не слышу, с кем она говорит — в ее ушах беспроводной наушник, но вполне могу догадаться с первого раза. Едва я делаю шаг назад, половицы скрежещут под моими каблуками, а кот на руках протяжно мяукает. Я едва не стону от досады, когда мама поворачивается. От неожиданности она зовет меня по имени, и лишь через секунду ее небесно-голубые глаза округляются от осознания. Теперь я не могу просто взять и уйти. Я неторопливо подхожу и опускаюсь в соседнее кресло, укладывая кота на коленях, пока мама снимает наушник и переводит звонок на громкую связь. Она, уверена, почуяв запах сигарет, задерживает на мне взгляд буквально на пару секунд, прежде, чем повернуть телефон ко мне. Я вдыхаю полной грудью воздух, пропитанный озоном и ароматами лаванды и шалфея, цветущими в саду. На экране, ожидаемо, Марго. — Привет. Ее все еще заспанное лицо (в Бостоне сейчас около восьми утра) искажается пониманием очень медленно, но, когда это все же происходит, ее глаза едва заметно ожесточаются и холодеют. Марго наклоняет голову и произносит: — Привет. Я молчу, не зная, что сказать. Когда мы говорили в последний раз? Глупо будет спрашивать "что нового". Нового у нее, наверно, часа на три разговоров, и вряд ли она захочет поделиться этим со мной. — Как дела? — Супер, — бормочет Марго почти механически. Я знаю, что отношения между нами остыли уже очень и очень давно, но теперь мы словно совсем чужие. Я бросаю косой взгляд на маму, рассчитывая, что, может, она придет на выручку с какой-нибудь разряжающей нейтральной фразой, но нет, она молчит. Кажется, даже дыхание задержала, словно в преддверии какого-то катарсиса. Она много раз говорила мне позвонить сестре. Если бы я хоть раз ее послушалась, возможно, нынешний разговор не был бы таким неловким. — Как учеба? Нравится в Гарварде? — Да, все ок. Она отводит взгляд и хватает в руки мобильник, что-то быстро печатает и, не поднимая глаз, спрашивает: — Как отметила? Я хочу соврать, что прекрасно, но прикусываю язык, неожиданно вспомнив, что в суматохе так и не ответила на ее сообщение. Сообщение, пришедшее в 00:01. Проклятье. — Слушай, прости, — натягиваю дружелюбную извиняющуюся улыбку. — Я так забегалась. Я видела смс. Спасибо за поздравление. — Ага, — небрежно бросает сестра, не поднимая взгляда от телефона. — Не за что. Она больше не смотрит на меня. Я гадаю, что бы было, если бы я сейчас вывалила на нее всю правду? Уверена, мама предполагает подобный вариант, поэтому так нервничает — сейчас, вот прямо в эту секунду, я могу лично рассказать ей обо всем, и никто не сможет меня остановить. Но чем больше я смотрю на Марго, на ее безразличное лицо и, понимая, что за этим безразличием, возможно, прячется обида, тем яснее понимаю, что не смогу открыть и рта. Что я скажу ей? Что мне пришлось продать себя в обмен на благополучие семьи? Она будет чувствовать вину и угрызения совести. Не говорить об обстоятельствах, а сообщить лишь о факте женитьбы? Марго подумает, что, пока она трудилась и получала образование (в необходимости которого я всегда ее убеждала), я нахожу себе папика. Глядя на нее сейчас, рассматриваю возможность того, что ей вообще будет все равно, и это хуже всего. — Слушай, мне на пары надо собираться, — вдруг резко роняет Марго. — Давай, поболтаем как-нибудь. Пока. И отключается. Как только экран телефона гаснет, а веранда погружается в тишину, где-то вдалеке грохочет гром, и я замечаю первые мокрые следы на земле. Дождь набирает обороты всего за какую-то минуту, приводя сад в движение: тяжелые листья глухо шумят и дрожат под барабанящими каплями, трава тяжелеет от влаги, как и покачивающиеся бутоны цветов. Отяжелевший воздух наполняется ароматом лаванды все гуще и гуще, пока ее запах не становится почти тошнотворным. Мы сидим молча — я, мама и свернувшийся уютнее на моих коленях Жюльен. Я думала, в день моего отъезда, словно назло, будет светить солнце, и я смогу хотя бы запомнить наш сад ярким и пышущим жизнью, но все случилось наоборот. Мне приходится приложить немало усилий, чтобы воскресить в памяти хоть какие-то счастливые воспоминания в попытке немного разбавить окутавшую пространство апатию. Как мы с Марго играли в карты на полу веранды, пока лил дождь и нельзя было гулять. Как мы всей семьей (вместе с помощниками и декораторами) украшали веранду на Хэллоуин, пока над нами сверкали молнии. Как на этой веранде я обнаружила мокрый дрожащий рыжий комок, укрывающийся под навесом от беснующейся бури. Все это было так давно. Я запускаю пальцы в мягкую шерсть и прикрываю глаза. Мамина рука опускается на мое плечо. — Ты...молодец. Ее голос звучит плоско, и я не поворачиваюсь, продолжая методично почесывать кота. — Я думала ты скажешь ей. — Я тоже думала, — слова все меньше слышно за шумом дождя, но я не прикладываю усилий, чтобы говорить громче. — А потом поняла, что ничем не лучше тебя. Может, мои слова звучат обидно, но я не волнуюсь об этом. Мама молчит, но руки́ не убирает. — Я просто знаю, что рано или поздно она узнает, и это будет еще хуже. Всё это...очень глупо. Рука соскальзывает с моего плеча, я слышу, как мама поворачивается обратно к саду. — Это не глупо, Катрин. — Нет, глупо, — жестче цежу сквозь зубы. — Марго не какой-то хрустальный цветок, который нужно оберегать. Она могла бы учиться на медицинском в местном универе или даже в Сорбонне — нам бы хватило оплатить ей квартиру в Париже. Ты могла бы продать драгоценности и машины. Я нашла бы работу в другом шато. — Ты права, — тихо соглашается мать. — А твой отец? Чем бы занялся он? — Он... Я напрягаю остатки уставшего мозга, но не могу придумать ничего достойного. Он бы тоже пошел работать в другом шато и провел бы остаток жизни в глубокой депрессии из-за развалившейся на куски жизни, которую строил столько лет. Мы бы не умерли с голоду — в нашей семье все достаточно талантливы, чтобы "не пропасть". Но это все не то. И на второй такой подвиг отцу просто не хватит жизни. — Он был бы раздавлен, об этом ты думаешь? — Да. И он то же самое, уверена, думает о нас. — И это называется семья, Катрин. Глухой гул дождя снова становится единственным звуковым фоном на веранде. Мне не приходится обдумывать сказанное матерью — я знаю, что она права, потому что считаю так же. Если бы не считала — никогда бы не согласилась на эти условия. — Мы скажем ей. Обязательно скажем, она же не будет в неведении вечно, — старается приободрить мама, но ее слова разбиваются о мой скептицизм. Дело не в том, узнает Марго или нет. Дело в том, как и когда это произойдет, и кем я буду к тому времени. Но мама вряд ли поймет, даже если объясню. — Мне нужно помыть Жюльена и поспать перед вылетом. Я встаю с кресла, перехватывая кота и прижимая к груди, и направляюсь к входу в дом. — Он сказал, машина будет к десяти, — доносится мне вслед. — Да. Я слышала.

***

Вечер наступает слишком быстро. Я стою в спальне, глядя на заливающий землю дождь сквозь покачивающиеся ветви платана под моим окном и гадаю, не отменят ли наш рейс. Небо чёрное, как мои мысли. Собранные чемоданы уже ждут внизу, Жюльен время от времени мяукает в переноске, его рыжая шерсть едва видна через решётку. Я глажу холодное стекло, вглядываясь в темноту, рассеивающуюся холодным светом фонарей и напряженно жду. Когда ворота, наконец, отворяются, и через них въезжает знакомый черный внедорожник, на котором эти дни Люсьен возил Мадару, я механически отхожу, беру переноску и спускаюсь вниз. Нет смысла гадать: даже если рейс отменят из-за погоды, мы полетим следующим. Мои родители уже внизу. Папа открывает дверь, впуская шофера, тут же принимающегося за мои чемоданы, а сам выходит под навес поприветствовать зятя. Или, вернее сказать, попрощаться. Мама отводит меня в сторону. Ее глаза слегка опухли, и я гадаю, плакала ли она или же это просто от усталости. — Позвони, как приземлишься, — говорит она, обнимая меня. Её цветочные с дорогими нотами ванили духи обволакивают меня, и на миг я снова становлюсь ребенком в ее объятиях. Мне настолько не хочется уезжать, что приходится стиснуть зубы, чтобы удержать спокойное лицо. — И береги себя, Катрин. — Хорошо, — бесстрастно отвечаю, отстраняясь. — Позвоню. Я быстро обнимаю отца, не давая возможности ни себе, ни ему не проронить и слова, чтобы не расклеиться, и спускаюсь по ступенькам. Мадара уже ждёт у машины под зонтом — как всегда в темном костюме, он выглядит невозмутимым, как будто дождь его совсем не волнует. Он открывает дверь, пока водитель все еще занят моими вещами, и жестом приглашает внутрь. Я сажусь и ставлю переноску на колени, избегая его взгляда. Жюльен хрипло и протяжно мяукает, недовольный сыростью и прохладой улицы, и я просовываю пальцы через решетку, успокаивая его. — Это твой кот? — голос Мадары ровный, но с лёгким раздражением. Он садится рядом, и машина трогается. — Жюльен, — отвечаю я, глядя на переноску. — Он не любит сидеть в клетке. Надеюсь, будет тихо. Мадара хмыкает, бросая взгляд на кота, а затем изучающе смотрит на меня. Уверена, на мне лица нет. — Если он начнёт шуметь, это хотя бы оживит наш полёт, — говорит он, и я слышу намёк на иронию. Я сжимаю зубы, чтобы не огрызнуться. Мне не нужны его утешения, не нужно сочувствие или жалость, но он может хотя бы не насмехаться надо мной. Я и так чувствую себя не в своей тарелке — он словно собрался на деловую встречу прямиком с самолета, весь такой собранный и ухоженный, а я...уверена, в аэропорту нас примут за отца и дочь. Очень и очень замученную и недовольную дочь, которую силком потащили в поездку и в качестве утешения разрешили хотя бы взять с собой кота. Я делаю вдох, затыкая собственные мысли и отворачиваюсь к окну. Туда, где дождь размывает огни фонарей, унося их прочь.

***

Самолёт гудит, готовясь к взлёту. Мы слишком быстро добрались до аэропорта, слишком быстро прошли посадку. Сегодня вообще все происходит слишком стремительно. Я сижу у окна — Мадара по-джентльменски "уступил" мне это место — и наблюдаю за проезжающей по взлетной полосе спецтехникой, мигающей яркими желтыми огнями. Дождь все еще не закончился, но рейс не отменили и даже не задержали. Капли беззвучно бьют в иллюминатор, стекают по стеклу, размывая темно-графитовую площадку со световыми отражениями. Роскошь кожаных сидений первого класса кажется холодной и чужой, хоть я и летала этими авиалиниями десятки раз. Через полтора часа нас ждет пересадка в Шарль-де-Голль, а вот потом...четырнадцать часов непрерывного присутствия Учихи Мадары прямо у меня под боком. Наверно, это будет самое долгое время, которое мы проведем наедине друг с другом. От пропитанного привкусом пластика и дезинфицирующего средства воздуха першит в горле. Я смотрю в отражение в стекле и вижу, как Мадара, листая что-то в своем планшете, поправляет очки. Жюльен начинает нервничать. Тихие мяукания нарастают, и я наклоняюсь, чтобы успокоить его — как и всегда, просовываю пальцы через решетку, пытаясь погладить кончиком шерстяную спинку носа. Он немного затихает к тому моменту, как в динамике раздается голос пилота. — Дамы и господа, мы приветствуем вас на борту нашего... Мой желудок сжимается в спазме от одного только его голоса. Я наклоняюсь ниже — настолько, насколько позволяет уже пристегнутый ремень, чтобы не показать мужчине справа своей нервозности. — Ты часто летаешь? — вдруг слышится у меня над головой. Я поворачиваюсь проверить, не наклонился ли он ко мне, но нет — он даже не оторвал глаз от планшета. — Да. Как минимум, несколько раз в год. — Хорошо. Сегодня, наверно, потрясет из-за погоды. — Да, наверно. Мне уже хочется курить. Я взяла целых три электронных сигареты, что были дома, на случай, если они сядут одна за другой от моих частых побегов в туалет, но еще слишком рано, нужно хотя бы взлететь. Наконец, пилот заканчивает свое приветствие, и следом женский голос объявляет о необходимости пристегнуть ремни и выключить или перевести электронные устройства в авиарежим. Жюльен немного успокоился, а потому я снова выпрямляюсь и вытаскиваю из кармана мобильник, тут же отворачиваясь к окну. Надеюсь, не слишком резко. От кого: Итачи [Fan] Прости за вчерашнее. Нам нужно поговорить об этом или сделать вид, что ничего не было. Что выберешь? Я стискиваю зубы, еще раз невольно перечитываю сообщение и смахиваю его, выключая телефон совсем. Раздражение вспыхивает, как искра. Не он, не его слова — но вся эта чёртова ситуация. Так уж вышло, что оба моих триггера находятся в США, но сейчас я вынуждена лететь в диаметрально противоположном направлении. И делать вид, словно меня это не волнует. Разрываться и прятаться. Врать от бессилия, хотя уже даже злиться нет сил. Я пихаю телефон в карман. Пусть все остается там — его настойчивый голос, его «поцелуй», моё молчание с Марго и ее пофигизм. Пусть остается там и не вылезает, пока я не доберусь до Токио, не встану на землю и не пойму, что мне вообще, черт возьми, делать дальше. — Еда без мяса заказана, — говорит Мадара, не отрываясь от планшета. — И еще, я взял пару бутылок вина вашего производства с собой. Подумал, тебе может быть приятно. Сможешь открыть, когда прилетим. Я моргаю, вырванная из мыслей, и глупо смотрю на мужчину. Это первый раз, когда он делает что-то...почти человеческое. — Спасибо, — сухо бормочу, отворачиваясь обратно. Дождь плывет по стеклу косыми струями, потому что самолет уже тронулся и начал набирать скорость. — Не ожидала. Он отрывается от экрана — вижу в отражении, его взгляд холодный, но уголок рта дёргается в намёке на улыбку. — Я же говорил тебе о первом впечатлении, — говорит он, поправляя очки. — В прочем, в Токио у тебя будет время убедиться. Его слова — ровные, но с легкой заинтересованностью. Жюльен выбирает этот момент, чтобы начать буйствовать и скребет решетку, потому что мы уже набрали немаленькую скорость — в салоне тряска от громыхающих по земле шасси — и Мадара морщится, бросая взгляд на переноску. — Твой кот... — я оборачиваюсь, чтобы успокоить Жюльена, и натыкаюсь на холодный взгляд. Тонкие губы Мадары поджаты, словно он сдерживает свое недовольство, но оно и без того слишком явное. — ...я был прав, он определенно оживит этот полет. Я едва слышно цокаю и поднимаю переноску на колени в тот момент, когда самолет, наконец, взлетает. Кот истошно мяукает — теперь, очевидно, из-за смены давления, но меня мало беспокоит недовольство Мадары. Я глажу пушистого через решетку и не отрываю взгляда от иллюминатора. Земля озаряется сотнями ярких огней, утопающих в дожде. Впереди нас ждет долгий перелет. Жюльен будет много шуметь. Мадара будет собран и холоден, а я буду часами гадать, окажутся ли неоновые огни Токио такими же жестокими, как его глаза. Но сейчас под нами проплывает и исчезает вся моя жизнь, и я не хочу отводить взгляд. До встречи, мой Бордо.