Часть 8

— Мы купили несколько пачек крекеров, так что давайте покормим этих милашек! Боже, ахах, надеюсь, они не кусаются. Картинка на экране дергается и переключается на заднюю камеру, пока худощавая девушка пробирается через кусты, окружающие площадку, покрытую газоном, на котором беспрепятственно и свободно разгуливает стайка оленей. Мои глаза невольно округляются от вида непринужденно контактирующих с людьми животных, без страха поедающих угощения прямо с рук, благодарно бодающих безрогими головами кормящих людей и проворно подскакивающих за добавкой, стоит только коричневым кожаным носам учуять припрятанное в кармане лакомство. Мне сложно представить нечто подобное в Европе, во Франции. У нас оленя можно разве что случайно сбить на безлюдной трассе, пролегающей через лес, но никак не встретить на свободном пастбище, в парке среди толпы. Не пугающихся случайного шороха, принятого за охотника или хищника, а сосуществующих в гармонии с человеком. И девушка на экране, облаченная в, на азиатский лад, антуражное платье, но абсолютно точно, судя по акценту, родом с севера Франции, удивлена не меньше моего: напрочь забывает о качестве картинки, трясет камерой, восторженно восклицая, когда оленья морда утыкается в ее ладонь, сметая крекеры с упорством и скоростью пылесоса. Большие ореховые глаза животного, до умиления и щемящей в груди тоски доверчивые, попадают в кадр крупным планом, и я задерживаю дыхание от подступающего к горлу кома эмоций. Это настолько прекрасно, насколько только может быть. — Ты всех животных любишь? — глухо, сквозь наушник раздается голос сбоку. Чувство восхищения отступает, точно угасающая волна на отливе, возвращая меня в реальность, туда, где я есть. В замкнутое пространство самолета, время в котором, кажется, течет в разы медленнее обычного. Я подцепляю ногтем беспроводной наушник, вынимаю его и поворачиваюсь к мужчине, невольно морщась от фонового гудящего вакуумного шума, давящего на уши. Он снова уткнулся в свой планшет, листая какой-то новостной форум, но при этом все равно счел, что стоит прервать мое единственное отвлечение на перелет — загруженные в базу внутреннего медиахаба влоги про Японию. К этому моменту я посмотрела от начала до конца уже два — герои, снимавшие их, не отличались харизмой и изобретательностью в плане маршрутов и монтажа, но стоило наткнуться на самородок — «Big vlog Osaka Nara» от некой lauren traveling , как будущему супругу приспичило поговорить. — Думаю, да, всех. Кот мирно сопит в переноске у меня в ногах, окутанный едва уловимым ароматом успокоительного спрея, который, все же, пришлось еще раз распылить на основание клетки, и каждый раз, когда мой взгляд падает вниз, я благодарю все высшие силы за то, что он у меня есть. Не представляю, как одиноко и потеряно чувствовала бы себя сейчас, будь я совсем одна. — У вас когда-нибудь были питомцы? — раньше, чем я могу подумать, пространно произношу в воздух, полностью уверенная, что ответ окажется отрицательным. На удивление, это не так. — Двое сторожевых псов, — без энтузиазма констатирует мужчина, а затем добавляет. — Поэтому советую не выпускать его на улицу. Смысл его слов сначала проскальзывает мимо, но когда до меня доходит, я вспыхиваю так сильно, что едва не вскакиваю с кресла, и полностью поворачиваюсь к нему. Готова поспорить, мой взгляд сейчас может и убить. — И вы только сейчас решили мне сказать?! Возглас раздается настолько неконтролируемо громко, что парочка пассажиров первого класса осуждающе оглядывается на нас из соседнего ряда. Мадара кидает на меня косой взгляд, его бровь дергается, когда он хмыкает, а затем он снова утыкается в экран. — Это как-то изменило бы твои планы? Я прикусываю язык, прекрасная понимая, что он прав. Ни за что на свете я не отправилась бы в это путешествие без своего кота. И пусть внутренний голос и твердил, что, может, Жюльену и было бы намного лучше дома, со знакомыми ему людьми, где он беспрепятственно мог лазать по саду и наслаждаться жизнью, но вот мне лучше бы не было точно. И все же, он мог и сказать. Внутри поселяется противное беспокойство. Я стараюсь отогнать отвратительные мысли о том, что кто-то в доме забудет закрыть дверь или окно, и мой пушистый друг по привычке выскочит на улицу и окажется растерзан свирепыми сторожевыми собаками, наверняка столь же опасными, сколь и их хозяин. Мне придется включить всю свою осторожность и выкрутить внимательность ни максимум, чтобы не допустить беды. Я и Жюльен против Мадары и его псов. Это даже иронично, насколько сильно мы не сочетаемся. Словно масло и вода. Заметив мое явное напряжение, мужчина все же поворачивается ко мне. — Они воспитанные собаки, но я не могу ничего обещать. Это животные. Попытка успокоить меня, если это была она, не увенчалась успехом, и уже к этой секунде я решила, что не выпущу кота из дома ни под каким предлогом и испепелю любого, кто допустит хоть малейшую оплошность, способную навредить моему любимцу. Я ведь могу это сделать на правах «хозяйки дома», не так ли? Я снова отворачиваюсь к экрану, думая, что на том мы и закончим, но его голос снова настигает меня. — Кстати, насчет планов, — мужчина буравит взглядом застывшую картинку с девушкой, кормящей оленя. — Куда-то собираешься? Я вздрагиваю и тоже смотрю на оленя. Наверно, это логичный вывод со стороны мужчины, половину полета наблюдавшего за моим просмотром тревел-влогов, когда в арсенале медиахаба более, чем достаточно кинофильмов, чтобы помочь скоротать перелет. От догадки, что он действительно все это время наблюдал, а не делал вид, что просто находится рядом, на самом деле становится слегка не по себе, но в моей голове зарождается другая идея. На самом деле, за прошедшие часы меня несколько раз посещала одна интересная мысль, но, как озвучить ее вслух, я не имела ни малейшего представления. Как к этому отнесется Учиха Мадара, мой без пяти минут муж, еще даже не успевший привести меня в свой дом и представить семье? Не навлечет ли это на меня очередную порцию его гнева и не испортит ли отношения между нами окончательно? — Я хотела задать тот же вопрос насчет планов. До свадьбы два месяца. А что до этого? Я замолкаю, непроизвольно сжимая кожаный подлокотник сидения, теперь кажущегося еще более неуютным. Прямой непроницаемый взгляд черных глаз напротив давит на виски, но мужчина ничего не говорит — кажется, ему нужно больше, чем мой размытый вопрос. Прозрачные стекла очков бликуют в голубоватом свечении планшета, по которому он постукивает пальцем. Я не уверена, что могу и хочу продолжить, но набираюсь смелости и уточняю: — Что мне нужно делать до тех пор? Он чуть наклоняет голову, уголок рта дёргается в намёке на улыбку. Не насмешка, а что-то другое — как будто он ждал, что я, наконец, заговорю об этом. Нет, я не избегаю темы нашей свадьбы, просто мне казалось, что все уже давно обсуждено вдоль и поперек. Мужчина берет со своего столика стакан с минеральной водой и немного отпивает. Тянет. Хочет, чтобы я ждала его ответа, очевидно. И я жду. Довольно послушно, как ни странно. — Готовиться к свадьбе, — наконец, буднично сообщает он. — Платья, встречи, формальности. Это займет какое-то время. Я едва не морщусь, представляя бесконечную череду примерок нарядов и фальшивых улыбок. Но это ясно, как день — без предсвадебной, не всегда приятной, суеты не проходят дни ни одной невесты — неважно, фармацевтического магната или офисного работника. Мой вопрос не об этом, и он это знает. — А что насчет работы? Кажется, мне удается в достаточной мере завладеть вниманием Учихи Мадары. Он откладывает планшет на столик и пальцем поправляет очки, сквозь которые легко можно увидеть промелькнувшее в глазах любопытство. Оно осторожное и медлительное, такое, словно он собирается прощупать какие-то мои границы. Бросьте, Господин Учиха. От моих границ скоро не останется ровным счетом ничего, ведь я как дура, как настоящий ребенок, собираюсь спросить у вас разрешения. — Ничего полноценного, пока не представим тебя официально. Я мысленно соглашаюсь с таким решением, как с самым оптимальным. Мне приходится вложить все свое упорство в следующие слова, потому что я просто ненавижу сам факт того, что приходится его ПРОСИТЬ. Я не знаю, с чем именно мне придется столкнуться в Токио, но точно уверена, что просто взять и сорваться с места, куда душе угодно — не входит в расписание, спланированное мне моим консервативным немолодым женихом. Я осторожно тычу пальцем в картинку с пронзительными глазами оленя на экране. — Тогда могу я съездить туда? Мне не нравится, как тускло звучит мой голос, несмотря на приложенные усилия. Сказать, что он меня раздражает было почему-то легче. Наверно, потому что тогда я говорила своим собственным голосом, а не голосом этой незнакомки. У той меня были родители за спиной и еще не подписанные на компанию бумаги. Был отчий дом в получасе езды на случай побега. Сейчас я безоружна перед ним, и это давит гораздо сильнее, чем я могла представить. Мадара медленно переводит взгляд на экран, его брови слегка приподнимаются, но он не язвит. Вместо этого он молчит, обдумывая мои слова. Я ловлю себя на мысли, что заведомо жду негативной реакции, когда молчание затягивается — чего-то вроде «это неуместно» или «не лучшее время для этого», но он лишь деловито произносит: — Хочешь поездить по стране? — Это здорово помогло бы познакомиться с культурой, — озвучиваю единственное оправдание, которое выглядит достаточно достойным в моей голове. Это не ложь, мне хочется новых впечатлений, хочется узнать страну, в которой буду жить, не по его блестящему офису и дому с горничными, а по природе и людям. Но еще мне нужно быть уверенной, что в случае, если я начну задыхаться, у меня будет возможность убраться хоть не на долго из поля его зрения. Он смотрит на меня дольше, чем обычно, и я чувствую, как горло сжимается. Мои пальцы то и дело теребят край кашемирового рукава, грозясь разобрать мягкую пряжу на ниточки, но я стараюсь стойко выдержать это молчаливое испытание. Выглядеть достойно. Не так, словно прошу подачки. — Я не против, — наконец, говорит он ровно. — Нара, Осака, Киото — что хочешь. Только ставь в известность заранее, чтобы это не помешало делам. Я моргаю, сбитая с толку. Его слова — «Я не против» — звучат как разрешение, но в них есть что-то ещё...будто он действительно считает это неплохой идеей? Не пустой тратой времени? Того самого, драгоценного, в которое я должна учиться быть его женой? — Спасибо, — бормочу я, стараясь звучать нейтрально, но голос выдаёт мою настороженность. Я не знаю, как читать его. Чего ожидать. Как говорить, не опасаясь за последствия. Возможны ли эти последствия в принципе и могут ли зайти дальше словесных перепалок? Я почему-то вспоминаю, как его заинтересовала моя любовь к шай. Как он терпеливо слушал мои лекции о тех частях шато, что не представляли для него никакого интереса. О том, что в его чемодане в багажном отсеке летят пара бутылок нашего вина. От этих мыслей становится беспокойно. Этот человек, мой будущий муж, кажется то холодным стратегом, то кем-то, кто правда хочет понять, кто я. Его взгляд, всё ещё прикованный ко мне, заставляет щёки холодеть, и я отвожу глаза к экрану, концентрируясь на чем-то таком далеком, как олений парк. — Только не забывай, что ты не туристка, — и добавляет. — Не за что. Не удержавшись, я кошусь на него, когда Мадара возвращается к своему планшету, но, прежде, чем он перелистывает, я замечаю, как он хмурится и задерживает взгляд на экране, где мелькает заголовок: «Сенджу Хаширама вновь отклонил предложение Учиха Фарма о сотрудничестве».

***

Аэропорт Ханэда оказался именно таким, каким я его помнила, за исключением лишь, наверно, того, что когда я была маленькой девочкой, высокие стены из металла и стекла казались выше, а багажные ленты напоминали аттракционы с призами. Будучи здесь в последний раз я с восторгом ждала свой яркий желтый чемоданчик, подпрыгивала и тянулась к нему, пока папина рука ловко не перехватила его, спуская на пол. Теперь же, в сопровождении своего высокого статного жениха, я прохожу мимо лент, едва ли взглянув на них. Мадара идет впереди, его уверенные шаги и точное знание каждого поворота и подъема заставляют меня задуматься, как часто он покидает Токио. Возможно, раньше это происходило нередко. Но не теперь. Теперь, как он сказал, у него будет больше свободного времени, что бы это ни значило. Мы проходим очередной контроль так быстро, что я едва успеваю привыкнуть к странному спокойствию коридоров и залов зеленой зоны, как вдруг шум и суета обрушиваются на меня. Яркий полуденный свет заливает широкое пространство через высокие стеклянные потолки, бликуя на табло, оповещающих о прибывших рейсах и на массивных металлических колоннах. Огромный многометровый купол, наполненный запахом пластика, всех возможных ароматов духов и пота, сырым воздухом и шумом голосов, живых и механических. Я незаметно оглядываюсь по сторонам, пока мы направляемся к выходу. Люди обтекают нас со всех сторон — однотонная масса костюмов, портфелей и черных масок с яркими пятнами туристов с пресловутыми массивными рюкзаками и мятыми футболками. Вдоль стен — ровные длинные ряды автоматов со всем, что только может понадобиться, кабинок и автоматизированных стоек с яркими лого. И экраны. Бесконечность экранов, везде и всюду, мелькающих со всех сторон заголовками и рекламами. Одна из них транслирует прогрессивные БАДы, и я гадаю, принадлежит ли новинка компании семьи, частью которой я очень скоро стану. Минуя толпу встречающих с табличками, очень скоро мы выходим на залитую солнцем площадку перед терминалом, и меня почти сбивает потоком густого, влажного воздуха, совсем не привычного после кондиционированного холода самолета и аэропорта. Воздух Бордо в июне всегда был нежен и пьянящ; воздух Токио в тот же месяц плотный, тяжелый, с примесью выхлопов и далекого запаха океана, и я почти уверена, что этот убийственный уровень влажности в два счета сделает мои локоны ужасно непослушными, но сейчас у меня нет намерений беспокоится о своем текущем внешнем виде. Пока Мадара коротко обменивается репликами с подошедшим к нему мужчиной в темном костюме — его местный помощник, как я поняла, — я стою как вкопанная, пытаясь осмыслить открывшуюся картину. Прямо перед нами, отражая безупречный, словно жидкий темный асфальт, припаркованы два черных автомобиля, массивных и бесшумных, как хищники. Багаж — и мой, и Мадары — уже исчезает в нутре одного из них под чутким руководством шофера. Все происходит с отлаженной, почти пугающей скоростью. Их двое. Две машины. — Катрин. Я вздрагиваю, поворачиваясь к Мадаре. Он передает планшет помощнику, его взгляд направлен на машину, которую загружают. — Водитель отвезет тебя. Мне нужно в офис. Я глупо моргаю, начиная осознавать всю нелепость ситуации. Он привез меня сюда. В страну, в которой я буду теперь жить. В общество, в котором вскоре меня назовут его женой, Госпожой Учиха. И тем не менее, с корабля на бал я вынуждена сойти в гордом одиночестве? От мысли, что мне придется самой переступить порог его дома — все еще его и только его — у меня скручивает желудок. Но я киваю, так же скупо, как и он мне в ответ. Что еще я могу? Он не говорит «до вечера» или «увидимся дома» — я и не ожидаю. Просто отворачивается и идет к своей машине, его помощник уже держит дверь. Через секунду мужчины растворяются в темном салоне, и седан бесшумно трогается, сливаясь с потоком. Я остаюсь стоять одна под лучами солнца, с сумкой через плечо и кошачьей переноской в руке, из которой доносится недовольное движение. Что это было? — Госпожа Морита, — раздается позади. — Мадемуазель. Пожалуйста, садитесь. Я внимательно смотрю на мужчину — того же, что отвозил меня в Париже, — почтительно склонившего передо мной голову. Странное ощущение неправильности колет в затылке — на родине мы не заставляем водителей (и не только) кланяться, особенно диким это кажется, когда мой взгляд падает на седины, проступающие на его висках. Это все особенности менталитета, говорю я себе. У них так принято, и, надеюсь, в их понимании это не унижает ничьего достоинства. Отвлеченная мыслями, я даже забываю как положено поздороваться, когда забираюсь внутрь прохладного салона. Дверь хлопает — одна, затем другая, отсекая шум аэропорта, и мы, наконец, трогаемся. — Вы хорошо добрались? — вежливо интересуется мужчина за рулем. Я бросаю взгляд вперед, пока толкаемся в пробке на выезд. Все в нем можно описать одним простым словом: умеренность. — Да, спасибо. Как и тогда, он отвлекает меня от безрадостных и напряженных мыслей. По крайней мере, я хочу верить в это. — Извините, я не спросила, как вас зовут? Мужчина почти незаметно улыбается краешками губ и скашивается в зеркало заднего вида. — Нобуо Ханада, — ясно произносит он, чтобы я смогла расслышать каждый звук и снова смотрит на меня. — Вам не нужно переживать, мадемуазель. Дома все давно ждут вас. Я хочу спросить, кто это — все, но мое горло сжимается. Его «мадемуазель» все такое же кривое, как и в первую нашу встречу, но, кажется, он действительно пытается меня успокоить. — Спасибо, Ханада-сама. Мужчина молчит, затем неуверенно поправляет меня. — Сан. Хорошая попытка, Катрин. Чертова иерархия. — Спасибо, Ханада-сан. Мы наконец покидаем территорию аэропорта. Я отвлекаюсь, разглядывая блестящие в ослепительных лучах солнца глубокие воды токийского залива, пока мы едем по мосту. И стоит нам его пересечь, Токио показывает себя во всей красе. Бордо — это горизонталь. Растянутые зеленые ленты виноградников, низкие дома цвета кирпича, песка и полей, улицы, упирающиеся в линию горизонта, где небо медленно перетекает в землю. Токио — это вертикаль. Бесконечная, давящая, ослепительная вертикаль. Небоскребы из стекла и стали вздымаются впереди по обе стороны скоростной трассы, такие высокие, что, запрокинув голову, я не смогла бы увидеть их вершин — они теряются в дымке, которую я сначала приняла за облака. Этот город — миллионы частичек пыли, жизни и выхлопов, висящие в воздухе. Тысячи и тысячи людей, мелькающих в окнах небоскребов, пересекающих улицы. Город мигающих светофоров, подземок, громких сигналов и пробок. Рекламных билбордов, гигантских цифровых экранов, мелькающих иероглифов — все это сливается в один непрерывный пульсирующий поток информации, цвета и света. И на фоне этого ослепительного великолепия, на самом краю горизонта, медленно, но верно наползает тяжелая, свинцовая туча. Предвестник грозы, контрастирующий с яростным солнцем над головой. Как бескрайний древний океан и весь этот результат прогресса и развития человечества, развернувшийся на его берегу. Две реальности в одном кадре. Я невольно прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, пытаясь уловить детали в этом мелькающем калейдоскопе. Пешеходные мосты, опутанные проводами, как лианами; крошечные, втиснутые в первые этажи гигантов, забегаловки и магазины с традиционными потрепанными вывесками; люди — бесконечные реки людей на тротуарах, движущиеся с непостижимой асинхронностью. Ничего общего с неторопливой, разморенной солнцем жизнью Бордо. Машина сворачивает на скоростную трассу, затем еще раз съезжает, и мы погружаемся в лабиринт более узких, но таких же стерильно чистых улиц. Шум смягчается, высотки сменяются рядами современных, но невысоких особняков, скрытых за высокими заборами. Наконец, мы останавливаемся у массивных ворот, и я понимаю, что разинув рот, упустила все то время, что было отведено мне для того, чтобы собраться и морально подготовиться. Водитель что-то говорит в домофон, ворота бесшумно разъезжаются, и мы въезжаем на идеально ухоженную территорию. «Черт возьми» — чуть не вырывается у меня. Это не то…чего я ожидала. «Чего же ты ожидала?» — едко проплывает в голове. — «Мраморных колонн и фонтанов?» Честно говоря, я и сама не знаю. Не этого. Мои глаза в неверии впитывают вид открывшегося передо мной архитектурного произведения искусства. Фасады цвета выбеленного песка пересекаются широкими линиями отполированных панелей из темного дерева — не лучшее решение с учетом вечно повышенной здесь влажности, но, уверена, тот, кто создавал этот дизайн, точно предусмотрел все меры защиты, ведь веранды и балконные террасы, оплетающие здание так же полностью выстланы деревянным покрытием. И панорамными окнами. И ровными линиями точечных фонарей, уверена, в вечерних сумерках создающих просто невероятную атмосферу. Он прекрасен, этот дом, словно с обложки архитектурного журнала. — Добро пожаловать, Госпожа Морита, — на пороге меня уже ждет собранная и ухоженная женщина средних лет — управляющая или вроде того, насколько я могу понять. Конечно, она должна здесь быть. Не Мадара же лично следит, чтобы все это великолепие оставалось в должном виде. Двое охранников пересекают подъездную площадку, чтобы разгрузить наши чемоданы. Я даже не могу нормально реагировать на присутствующих, лишь скромно здороваюсь, сжимая переноску до побелевших костяшек, когда женщина — она представляется Ханако — ведет меня в дом. — Учиха-сама просил передать, что будет к ужину, а пока вы можете чувствовать себя, как дома. Я удивленно вскидывая глаза, услышав внезапно довольно беглую английскую речь. Наверняка она думает, что я плохо говорю по-японски. И учитывая, как быстро и смазано могут говорить местные, она недалека от истины. Мы пересекаем холл и оказываемся в просторной гостиной. Внутри все так же безукоризненно…стильно. Роскошно стильно, если выразиться точнее. Стены цвета песчаных дюн, идеально гладкие и матовые, перетекают в деревянные настенные панели, дополняющие наполированный до деликатного едва уловимого сатинового блеска паркет. Высокие потолки многометрового второго света пронизаны тонкими нитями свисающие люстр с россыпью деревянных и металлических пластин — что-то на очень (я имею в виду о-о-очень) высокодизайнерском. Кожаные (уверено, баснословно дорогие) диваны и кресла, обитые кожей цвета табака не выглядят так, словно готовы принять гостей в свои уютные объятия даже там, что должно считаться зоной отдыха, но это все равно не останавливает мою челюсть, которая медленно ползет вниз. Я видела дорогие интерьеры. Роскошные интерьеры, интерьеры, в которые были вложены сотни тысяч евро, интерьеры, созданные лучшими европейскими дизайнерами…и это один из них. «Чего ты ожидала, Катрин?» — снова мерзко раздается в голове. — «Золотых вазонов и бархатных гардин?» Не знаю. Не знаю, черт возьми, но не этого. Если дом должен многое говорить о своем хозяине, то считанная информация произвела на меня более, чем сильное впечатление. У Мадары действительно есть вкус. Он не кичится своим богатством — по крайней мере, не в стенах собственного дома. Он, должно быть, до невозможности утонченный визуал, ценитель искусства и переплетения современного и традиционного. Он зрелый. Стабильный. Воистину, он то, что называют старыми деньгами и тихой роскошью. Женщина впереди меня резко останавливается и оборачивается ко мне. Я вижу, как ее взгляд концентрируется на моей руке, сжимающей переноску. — Меня не предупредили насчет вашего питомца, — начинает она, сощуривая глаза. — Не уверена, что у нас что-то подготовлено. — Ничего. Я съезжу за покупками позже, — мямлю я, неуверенная, что могу свободно распоряжаться временем водителя Мадары. Пометка: спросить, могут ли мне выделить собственный автомобиль. Ханако-сама — сан, Катрин, сан, черт бы побрал иерархию — качает головой. — Напишите список, я отправлю кого-нибудь в магазин в ближайшее время. Лааадно… Мы продолжаем свой путь через коридор и оказываемся в столовой. Я не знаю конечную цель нашего назначения, но кажется Ханако-сан специально водит меня окольными путями, позволяя познакомиться с пространством. Чем больше я осматриваюсь, тем больше отступает первое впечатление, позволяя мне смотреть глубже. Дом идеален, но он…безжизненный. Я имею в виду, нет, здесь чувствуется рука мастера, создававшего все это, чувствуется эстетика Мадары (если это все и правда сделано в его вкусе, а не по шаблонному заказу под руководством третьих лиц), но нет ощущения присутствия. «Персонал нужен как раз для того, чтобы поддерживать эту идеальную чистоту, Катрин» — говорю я себе, но дело не в отсутствии следов жизни в виде пыли и отпечатков пальцев на стеклянных поверхностях подсвеченных витрин и винных шкафов. Здесь нет ни одного фото, ни одной личной вещи (хотя откуда мне знать, что в понимании Мадары личная вещь?), ни одного напоминания о нем, как о хозяине дома. Могу ли я выпустить Жюльена побродить по дому, не разрушив этот храм порядка и чистоты? Могу ли сбросить после прогулки куртку в прихожей? В моей голове одна за другой появляются картинки, пока каким-то невообразимым образом мысли не приходят к словам, сказанным Мадарой на «первом свидании-собеседовании». Дети. Если предположить самую дикую и отдаленную перспективу, в которой у нас теоретически (я просто положу эту идею в коробку с надписью «никогда не знаешь, что будет») появится ребенок, как именно он сюда впишется? Я на мгновение пытаюсь представить яркий кубик на фоне глубины орехового паркета, плюшевого мишку на изысканной коже диванов, бантики и заколки, раскиданные на гладкой поверхности массивного стола. Картинка не складывается. Это пространство, казалось, отторгает саму возможность беспорядка, жизни с её неизбежными следами. — Ваша спальня на втором этаже, — голос Ханако-сан возвращает меня к реальности. — Учиха-сама распорядился подготовить для вас отдельные апартаменты. Отдельные. Слово звучит как благословение. Я молча следую за ней по лестнице с деревянными перилами в дальней части дома, ощущая под ногами упругость плотного коврового покрытия. Комната, в которую она меня проводит — продолжение той же эстетики: спокойные тона, дерево, качественные натуральные ткани. Большая кровать, диван, туалетный столик, дверь в ванную, устрашающая масштабами гардеробная. В воздухе стоит стойкий запах лилий — созданный искусственно, ведь самих цветов нигде нет. Всё продумано до мелочей, но ничего лишнего. Но моё внимание сразу привлекает широкая раздвижная дверь, ведущая на террасу. — Ваши вещи сейчас поднимут, пожалуйста, располагайтесь. Я распоряжусь подать обед и чай. Я едва слушаю ее, когда укладываю на пол переноску, подхожу к прозрачному, словно его и вовсе нет, стеклу и раздвигаю ставни. Воздух, густой и влажный, пахнущий прелыми листьями и цветами, обдает мое лицо, проникает в ноздри. Терраса, выстланная тёплыми под солнцем досками, открывает вид на… стену. Стену из зелени. Я замираю на пороге, не веря своим глазам. Я помню, как Мадара за праздничным ужином обмолвился о саде. Тогда я представляла себе нечто ухоженное и педантичное, где каждое дорогое дерево выставлено напоказ, как в музее под открытым небом. Но это что-то иное. Почти лес. Деревья, густо высаженные, сплетаются ветвями, создавая непроходимые, на первый взгляд, заросли. Солнечный свет пробивается сквозь эту гущу, отбрасывая на дощатый пол террасы причудливые, колышущиеся тени. Между стволами мелькают пятна цвета — белые, розовые, сиреневые — неухоженные кусты гортензий, пробивающаяся сквозь папоротники азалия. Никакой геометрии, никакого строгого плана и расстановки. Только буйство, только жизнь, непокорно прорывающаяся сквозь каменные и стеклянные рамки, в которые её попытались заключить. Этот сад дикий. Тайный. Совершенно не в стиле Мадары Учихи, но…в моем. И почему-то именно глядя на него, на эту непокорную зелень, я впервые с момента приземления могу сделать по-настоящему глубокий вдох. «Хорошо, — думаю я, глядя в эти зеленые джунгли. — Здесь есть что-то живое».

***

К ужину Мадара не вернулся. Не уверена, что этот факт меня расстроил — мне понравилось мое затворническое уединение, за которое я лишь дважды спустилась в столовую, и не потому, что хотела есть, а потому что неудобно отказываться. Большую часть времени я просто проспала (привет, джетлаг). Но так ведь не будет продолжаться вечно? Маленькая одинокая реабилитация это супер, но я просто не смогу удержать свою задницу в четырех стенах. Даю ему не больше трех дней. Мне нужна машина. В прочем, к ночи это начало волновать меня меньше всего. От кого: Итачи [Fan] Ты уже долетела? От кого: Итачи [Fan] Катрин, мы можем поговорить? От кого: Итачи [Fan] Ок. Просто напиши, что у тебя все в порядке. Сообщения ползут и расплываются перед уставшими глазами. Мне кажется, я смотрю на них с тех пор, как поменяла симку на местную и подключилась к вай-фаю (Ханако-сан сказала написать список, и, о, я написала. Накатала. Жюльен сыт, связь есть, и этого мне пока хватит). Я хочу ответить. Но не хочу разговаривать о той ночи. Не здесь, не в доме Мадары. Мне придется позвонить Итачи, а Мадара может вернуться в любой момент. В конце-концов, Ханако-сан может подслушать (может я и пересмотрела сериалов и фильмов, но в незнакомом месте и у стен могут быть уши). Не хочу ставить себя под удар, едва переступив порог чужого дома. Мне нужна чертова машина. И место, где я смогу уединиться — по-настоящему уединиться и поговорить с ним. Он заслуживает хоть какого-то ответа. Ты сама его провоцировала. Просто напиши хоть что-нибудь. От кого: Кэтрин [Cat] Я долетела, все отлично. Позвоню, как будет время. Пока вся в делах. В делах. В каких-то гребаных делах в одиннадцать ночи, и он в состоянии посчитать, сколько времени в Токио, молодец, Катрин. Тру пальцами виски, но импульсивное сообщение уже улетело, и я просто отбрасываю мобильник в сторону. И какого хрена я решила, что после переезда в дом жениха порвать с Итачи будет легче? Сейчас я, как никогда раньше, понимаю, что еще не готова его отпустить. Наш последний разговор — наша ночь — самое яркое и волнующее, что произошло со мной за последнее время, теперь как якорь держит меня, стоит только подумать о доме. Я то и дело ловлю свои утекающие в этом направлении мысли за хвост, не позволяя интригующей картине восстановиться целиком. Иначе мне уже просто ничего не поможет. Пометка на будущее: не усугубляй то, что и так чертовски запутано. В комнате резко становится душно, когда я слышу звук ответного сообщения. Посчитай, Катрин, хоть раз. Десять утра по NY, разгар рабочего дня. Посчитай и не удивляйся молниеносным ответам. От кого: Итачи [Fan] Ты уже разместилась? В каком отеле? Прости, Господи, мою грешную душу. От кого: Кэтрин [Cat] Сняла AirBnb на первое время. От кого: Итачи [Fan] Хорошо. Будь осторожнее. И дай пожалуйста знать, когда сможем созвониться. Я медлю ровно три вдоха. И выдоха. Не помогает. От кого: Кэтрин [Cat] Это что-то срочное? От кого: Итачи [Fan] Кроме того, что я схожу с ума от стыда и беспокойства? Нет. От кого: Кэтрин [Cat] Я же сказала, что все в порядке. От кого: Итачи [Fan] Ты знаешь, о чем я… От кого: Кэтрин [Cat] И ты знаешь, о чем я. Все в порядке, правда. Он перестает отвечать. Я жду, жду, сама не заметив, как снова опрометчиво втянулась в переписку, но ответ все не приходит, ни спустя пять, ни спустя десять минут. «У него работа, Катрин» — говорю я себе. — «Это ты сидишь бездельничаешь в четырех стенах и не знаешь, чем занять себя, кроме глупых мыслей». Я снова бросаю телефон и, встав с кровати, направляюсь к террасе. Здесь нечем дышать — или это просто нервное, но мне нужен воздух. Я раздвигаю стеклянные панели и ступаю босиком по прохладному дереву, делаю глубокий вдох. Пусть ночь и холод успокоят эти мысли, пожалуйста… но вместе с освежающим ароматом буйного сада, в мои ноздри пробирается еще какой-то…странно-знакомый, сладковатый запах, от которого немеет задняя часть глотки. Я удивленно моргаю, хмурюсь и поначалу не понимаю, что это. А потом понимаю. Осмотревшись по сторонам и никого не заметив, подхожу к перилам, смотрю вниз и вижу…кого-то. Молодого и абсолютно точно незнакомого мне парня, если верить глазам и едва различимому в темноте силуэту. Подсветка веранды почему-то выключена (возможно, она работает на датчиках движения), так что он нашел отличное место, чтобы незаметно уединиться. С косяком в зубах. Под моим балконом. Можно было бы подумать, что чуть белеющая в ночи вялая неаккуратная самокрутка в его руке — сигарета, но нет. Мне хорошо знаком этот запах. По университетским тусовкам. По ночевкам у бывшей подружки. По комнате Марго. Почему этот парень курит траву под моим окном? Здесь, что, это в порядке вещей? — Ты кто? — негромко сообщаю о своем присутствии незнакомцу. Сначала кажется, будто он не обращает внимания, но затем я замечаю, как он замер. И только через несколько секунд соизволил поднять голову. Глазам сложно различить все его черты в темноте, но даже так я понимаю, что он очень молод. Очень. Точно моложе меня. Возможно, возраста Марго? Темные глаза смотрят на меня, словно часть этого мрака, расползающегося внизу. Парень не двигается, изучает, и я понимаю, что он не был в курсе моего присутствия в доме, когда выбирал место, чтобы расслабиться. Белое лицо застыло, будто маска. Я даже начала переживать. — Привет? — снова пробую позвать его, но парень все молчит, и я хмурюсь. Блант продолжает тлеть в его пальцах, источая тошнотворно сладкий травянистый аромат. Если бы это была Марго (поправка: когда это была Марго), моя реакция была бы беспощадной, но это совершенно незнакомый мне человек, разве могу я отчитывать его? — You know, drugs are not a proper option. — тем не менее вырывается из моего рта, в надежде, что он поймет и прислушается. Ничего не могу с собой поделать. Сама не знаю, почему, но эта фигня всегда меня триггерила. Парень изучающе смотрит на меня и ждет еще несколько секунд, прежде, чем нахальная ухмылка искажает его миловидные черты лица. Он подносит косяк ко рту и смачно и глубоко затягивается, задерживая дым в легких на несколько мгновений, прежде чем выпустить точно в моем направлении густое вонючее облако. Я морщусь и отклоняюсь от перил. — По твоему это забавно? Мой голос похож на рык, тем не менее, он ничего не отвечает, продолжая делать затяжки одну за другой, каждый раз поднимая голову, чтобы выдохнуть не вперед, а вверх. — Знаешь что… я спускаюсь. Я не успеваю отойти, как замечаю, что парень встает. Датчики движения срабатывают, включая подсветку, и я, наконец, могу ясно увидеть его. Очень молодой. И очень красивый. И… Твою мать, это же не его сын, да? У меня нет времени подумать. Кажется, он собирается наконец уйти, но вдруг замирает. Мрачная ухмылка снова искажает его губы, и теперь я вижу это слишком явно: какую-то беспричинную остервенелую злобу, портящую утонченные черты и глубокие черные глаза. А потом он высоко поднимает руку и показывает мне средний палец. Я охаю и едва не задыхаюсь от возмущения, вцепившись пальцами в перила. Вот говнюк. Я бросаю ему предупреждающий взгляд и тут же несусь к двери. Мне требуется меньше двух минут, чтобы как ураган пронестись по лестнице и первому этажу на улицу. Было бы быстрее, если бы я не пропустила поворот и не заблудилась, но когда я, наконец, стою под собственным балконом, парня уже нет — лишь след от затушенного бычка белеет на торце дощатой веранды. И, приглядевшись, я понимаю, что он не первый. И даже не десятый. Излюбленное место, значит. Черта с два я буду каждый вечер терпеть эту вонь. И тут меня осеняет. Он здесь живет. Не просто бывает каждый день — ни один сотрудник или гость не позволил бы себе такого — а, мать его, живет. «Мне уже сорок пять, давно пора обзавестись наследником» — слова Мадары звучат в моей голове, когда я иду обратно в дом. Разве это не значит, что у него нет детей? Или, может, текущий наследник недостаточно благонадежный, и ему нужен другой? Я не видела ни одного упоминания о детях в одной строчке с именем Учиха Мадара, мои родители не говорили об этом, и он сам не говорил, но можно ли отмести эту возможность? Богатые люди часто скрывают свою линую жизнь за семью замками. Но он ведь сказал бы мне, да? Почему они так похожи? Меня пробирает ужас. Я не буду мачехой для какого-то засранца. Мне двадцать пять, мать вашу. Разве престарелого мужа с меня не достаточно? — Госпожа Морита? — Ханако-сан окликает со спины, когда я иду к лестнице, и успевает подбежать еще до того, как я поворачиваюсь. — Боже, что с вашими ногами? Я глупо опускаю голову и смотрю вниз. Там ничего критичного — всего лишь земля, потому что я забыла обуться, пока бежала за мелким придурком. Но след грязи, тянущийся за мной по паркету по всему коридору, действительно навевает тоску. — Почему вы вышли босиком на улицу? — недоумевает женщина, но у меня в голове совсем другие вопросы. — Господин Мадара уже вернулся? Ханако-сан замирает и отрицательно качает головой. — Нет, Госпожа. Я почему-то киваю. — Кто живет в этом доме? На этот вопрос у нее не сразу находится ответ. Она вопросительно вскидывает тонкие брови на моложавом лице, но в ее темных глазах я уже замечаю зарождающуюся тень осознания. — В этом доме живет еще кто-то, кроме Господина Мадары, персонала и…меня? Ее глаза начинают бегать, и это не та реакция, которую бы мне хотелось получить. Я вздыхаю, стараясь примириться с мыслью. Не получается. — Кто этот парень? Ханако-сан поджимает губы. — Я думала, Господин сам объяснил вам… — Это его сын? — Что? — женщина вскидывает голову и в неверии хмурится. — Нет. Нет, конечно. У Господина нет детей, разве вы не знаете? — Знаю. Поэтому не понимаю, кто это. — Я думаю, лучше, если Господин Мадара сам все расскажет вам, Госпожа Мо… — Ханако-сан, — я устало вздыхаю, прикрывая глаза. Кажется, у меня начнется мигрень. — Если он здесь живет, я все равно узнаю, кто это. Но обстоятельства… — видит бог, я не хочу закладывать засранца, но придется. И что-то мне подсказывает, что лучше не при Мадаре. — У вас принято употреблять в доме наркотики? Несколько секунд она молчит. Мои слова действуют на нее удручающе — я вижу это по поникшим плечам и опустившимся глазам. Она вздыхает, тяжело, почти измученно. — Нет. Конечно нет, Госпожа. Мне так жаль, что вам пришлось застать эту сцену. Ее потухший вид заставляет меня испытать стыд и вину. Я не должна была набрасываться на нее. — Ничего. У меня на родине такие сцены не редкость, я не об этом переживаю. Просто расскажите мне, кто это и почему он здесь. — Конечно, — женщина протягивает руку и указывает в направлении лестницы. — Пожалуйста, возвращайтесь в комнату, а я принесу вам чай, чтобы согреться. Я не хочу согреваться — я не замерзла, но все же, делаю так, как она просит. Мне хватает несколько минут, чтобы всполоснуть ноги, когда она заходит в мою комнату с подносом и размещает чай на кофейном столике у дивана, садясь следом поодаль от меня. — Я действительно думала, что Господин Мадара рассказал вам о мальчике. Не понимаю, почему он это скрыл, — начинает она. — Это Саске-сан, двоюродный племянник Господина. Родители мальчика давно скончались, Господин Мадара же, как глава семьи, проявил небывалую доброту и взял над сиротой опеку. Я чувствую, как в животе затягиваются узлы. Предложенный чай кажется безвкусным, когда я делаю глоток — все еще ради приличия. Он взял опеку на сиротой, над бедным родственником. Это не то, что я когда-либо ожидала о нем узнать. Но мой вопрос «мачехи» все еще открыт. — Опеку или он его усыновил? — Опеку, Госпожа. Хорошо. Ладно. — Сколько ему лет? — Будет восемнадцать. Через месяц. Несовершеннолетний, значит. Плохо. Плохо, плохо, плохо. — Господин Мадара знает о его пристрастиях? Женщина снова опускает потухший взгляд. — Знает, но… Госпожа, пожалуйста. Не рассказывайте. Я недоверчиво щурюсь, и тогда она уточняет: — Каждый подобный случай превращается в неминуемый скандал. Господин Мадара грозится лишить его хороших перспектив на будущее, а юный Господин уходит из дома. В последнее время все было тихо, так что… Она затихает, а я недовольно цокаю языком, хотя прекрасно знаю, что так или иначе не стала бы рассказывать Мадаре о случившемся. Даже с Марго я всегда разбиралась сама, без помощи родителей. Не мне стучать на посторонних. — Тц. Он не очень-то пытался остаться незаметным. — Наверно, он не знал, что вы возвращаетесь сегодня. Юного Господина не было дома последние пару дней. Я не знаю, что еще я могу получить от Ханако-сан. Все мои вопросы теперь обращены к Мадаре. Она права: почему он мне не сказал? Я бы все равно узнала, так почему нужно было отправлять меня в свой дом одну узнавать обо всем самостоятельно? Где он вообще, когда на дворе уже чертова ночь? Когда женщина уходит, я еще долго сижу с остывшей чашкой чая в руках. Какой-то абсурд начался буквально в первый же день, стоило мне лишь переступить порог этого дома. Но это не все, что меня волнует. Сколько всего я сегодня узнала о Мадаре буквально в часы его отсутствия? О его утонченном вкусе и о…прости господи, добром сердце? Эта мысль поражает меня, словно молния, раз за разом, вот уже сколько времени, что ушла Ханако-сан. Я просто не могу перестать об этом думать, каждый раз не веря по-новой. Мадара приютил сироту. Взял над ним опеку и вырастил в своем доме. Какими бы родственниками они ни были, это посторонний человек. Не очень приятный по характеру человек, скажу я так, и тем не менее Мадара продолжает каким-то образом заботиться о нем. Должна ли я спросить, почему? Зная его, он вряд ли ответит, но, в конце-концов, итога это не меняет. Он позаботился о каком-то ребенке. И теперь мы будем жить…втроем? От этой мысли меня передергивает. Я ясно вижу перед собой длинный протянутый средний палец и злобную усмешку на губах. Он знал, кто я. И, кажется, не очень-то мне рад. Слишком много для одного дня. Я хочу верить в то, что все наладится. В тривиальное «всё будет хорошо». Но пока что, сомнений гораздо больше. Я переползаю в кровать уже за полночь, и проверяю напоследок телефон. Там висит одно сообщение: От кого: Итачи [Fan] Хотелось бы мне верить, что все правда в порядке. Да, Итачи. Мне тоже.