Часть 9

Если раньше я переживала о недостатке личного пространства или о тотальном круглосуточном контроле Мадары, то теперь я поняла, насколько ошибалась. Этот человек просто живет на своей работе. Три дня. Три дня мы не могли состыковаться даже в пределах его дома. Мне нужно с ним поговорить. Нужно потребовать машину, потому что я уже схожу с ума в четырех стенах. Нужно поговорить о его племяннике, потому что я не понимаю, как жить под одной крышей с человеком, который, кажется, заведомо меня ненавидел еще до того, как я приехала. Мне нужно выехать из дома без Ханада-сана, маячившего за моей спиной даже в единственную поездку в супермаркет. Мне нужно позвонить Итачи, потому что его сообщения и каждая моя на них ложь уже сводят меня с ума. Сколько еще я смогу ему врать? Я прикрываю глаза, глубоко затягиваясь предпоследней мигающей электронкой. Их мне тоже надо купить, но я не рискнула сделать этого при Ханада-сане. Уверена, Мадара не будет в восторге. Стук в дверь сегодня раздался слишком рано. Раньше, чем в предыдущие дни. Я замахала рукой, разгоняя дымное облако и негромко сказала: «Да?» Это, конечно, Ханако-сан. Бесшумно приоткрыв дверь, женщина проходит в комнату. — Госпожа Морита, — со скупой улыбкой здоровается она. — Господин интересуется, не присоединитесь ли вы к нему за завтраком? Я вздрагиваю и тут же поднимаюсь с постели. — Он еще не уехал? — Нет, Госпожа. Вы спуститесь? — Да. Да, конечно, — уже скользнув в тапочки, я протискиваюсь мимо нее в дверной проем. Наверно она думает, что я соскучилась по вниманию жениха, потому что одобрительно улыбается и качает головой. Но пока я иду в столовую, в моей голове почему-то крутится Саске. Я хотела поговорить о нем, но теперь даже не знаю, с чего начать. Вчера я снова заметила его курящим под своим балконом, но на этот раз окликать не стала, только молча наблюдала исподтишка, даже не включив свет. Сгорбившись, парень долго сидел на веранде, совсем неподвижно, лишь время от времени затягиваясь и выпуская в темноту мутное дымное облако. Не знаю, почему, но было в его застывшем силуэте что-то…что заставило меня не тревожить его. Он выглядел настолько задумчивым и одиноким, прячась от чужих глаз и глядя в чернеющую стену сада впереди, что мне стало интересно, в каких же все-таки они с Мадарой отношениях? Непохоже, что он слишком счастлив, даже будучи под покровительством такого человека. Я качаю головой собственным мыслям. Возможно он просто избалованный подросток, прожигающий свою жизнь. Я знала десятки таких людей в универе. Все они были из неприлично богатых семей и считали себя чрезвычайно особенными и непонятыми. — Доброе утро, — тихо здороваюсь, проскальзывая в столовую. Стол уже накрыт для двоих. Мадара неторопливо отпивает кофе из маленькой чашки и привычно листает что-то в своем планшете. Он полностью собран — деловой костюм, галстук, часы, и я понимаю, что в моем распоряжении вряд ли много времени, прежде чем он уедет по делам и неизвестно когда в следующий раз соизволит уделить мне внимание. — Доброе утро, — он, наконец, поднимает на меня непроницаемый взгляд, когда я занимаю свое место за столом по левую руку от него. Мужчина рассматривает меня несколько долгих секунд, затем выжидающе смотрит прямо в глаза, и по моем рукам почему-то ползут мурашки. Если мне немного и неуютно от контраста его чрезвычайно делового вида и моего домашнего, я не подаю признаков. — Ты уже освоилась в доме? — сморгнув этот странный взгляд, он возвращается к своему планшету и завтраку. Я смотрю на свой, совсем не испытывая голода: рис, суп, рыба, закуски. Предыдущие дни на завтрак была более привычная для меня еда, но, видимо, это была лишь личная инициатива Ханако-сан сделать мое пребывание более комфортным. Я беру в руки кофе и отпиваю. Он кажется безвкусным, оседает странным привкусом на языке, и я с удивлением понимаю, что он без кофеина. — Да, — прочистив горло, отставляю странную субстанцию в сторону. — У вас прекрасный дом. — Тебя устраивает персонал? Они достаточно обходительны с тобой? Я хмурюсь. — Да, все хорошо. Ханако-сан очень заботлива. Как и все остальные. — Хорошо. Если что-то будет не так, сразу сообщи мне. Я подвисаю, разглядывая мужчину. Он понимает, что это звучит почти как забота? В немного извращенном, повелительном ее виде, но тем не менее. Господин проявил небывалую доброту и взял сироту под свою опеку. Почему я не могу перестать думать об этом? Придвинувшись к столу, я подхватываю палочки и начинаю ковыряться в чашке с рисом, когда заторможенно слышу собственные слов: — Я видела вашего племянника. Почему вы ничего не сказали? Мадара бросает на меня короткий взгляд и до конца пережевывает, прежде, чем ответить. — Не то, чтобы мы много разговаривали, — со смертельным спокойствием вдруг выдает он. — Ты была занята отрицанием происходящего, хоть это твоя семья предложила брак. Я судорожно вдыхаю, словно получив удар под дых. Он может не быть невыносимым. Но не хочет. — Не говорите так, будто вас заставили, — невольно злобно огрызаюсь я, получив очередной молчаливый взгляд. Каждый раз, когда он тычет в то, что, вообще-то, я здесь выгодоприобретающая сторона, внутри все вскипает, и я просто ничего не могу с этим поделать. Мужчина молчит, будто не замечая моей уязвленности. — Мальчишка не должен тебя волновать, — спустя пару секунд снова отвлекается он. — Он съедет, как только окончит университет. Если только он тебя не побеспокоит, постарайся не обращать внимания. В любом случае, он не очень общительный. «Не очень общительный — это мягко сказано», — думаю я, но не рискую рассказать об обстоятельствах нашего знакомства. Судя по снисходительному, почти презрительному тону Мадары, отношения между ними и правда натянутые, как и сказала Ханако-сан. Почему же он продолжает заботиться о нем? — Я хотела поговорить с вами, — тем не менее, кивнув, сворачиваю тему Саске. — Мне нужна машина. — Ханада в твоем полном распоряжении. Я откладываю палочки на стол, бросив безуспешные попытки съесть хоть кусочек. На часах половина восьмого утра — слишком рано, чтобы проголодаться, для моего организма. К тому же, разговор явно к этому не располагает. — Я…привыкла сама водить машину. Я стараюсь. Правда стараюсь звучать вежливо, спокойно, несмотря на только что перенесенный укол ярости, но он просто не дает мне шанса. Мадара непреклонен. — Исключено. — Почему нет? Мужчина тихо вздыхает и смотрит на меня, как на несмышленое дитя. — Левостороннее движение, незнание местности, различия в знаках и правилах. Этого достаточно? — Уверена, навигатор здесь работает. Насчет остального…я быстро приспособлюсь. У меня большой стаж. Кажется, мои аргументы все же находят в нем отклик. Всего на секунду мне так кажется. — В чем проблема ездить с водителем? Не нравится Ханада, я выделю другого. — С Ханада-саном никаких проблем, — тихо говорю я, понимая, что это тупик. — Тогда это просто прихоть. Он полностью утратил все свое внимание ко мне и неторопливо расправился с остатками завтрака. Я сижу неподвижно рядом, уверенная, что в горло не полезет ни крошки, даже если попытаюсь снова притронуться к еде, и потому даже не понимаю, почему продолжаю оставаться здесь. Он не хочет идти мне навстречу. Это всего лишь маленькая просьба. — Но вы же сказали, что нормально относитесь к девушкам за рулем, — уже ни на что особо не рассчитывая, все же напоминаю я. — Тогда в Бордо вы были не против, когда я подвезла вас. Мадара допивает остатки того, что у меня язык не поворачивается назвать кофе, и откладывает палочки на подставку. Я скольжу взглядом от них к своим, просто валяющимся на столе, но не тянусь, чтобы исправить. Затем замечаю, как аккуратно выглядят даже остатки еды на его почти пустых тарелках. Мой жених долго молчит, прежде чем вдруг тихо произносит: — Что мы будем делать, если ты попадешь в аварию? От звука его стихшего, вдруг ставшего вкрадчивым и низким, голоса, я вздрагиваю и поднимаю глаза. Мы молча смотрим друг на друга, я скорее рассматриваю. В лучах солнечного света, льющегося из окна напротив стола, его кожа теперь не кажется такой бледной. Я почему-то подмечаю его ресницы. Длинные и густые, они оттеняют его глаза, отвлекая внимание от мелких морщинок, и делают взгляд более загадочным. — Этого не будет, — тихо прошу, отбросив остатки достоинства. Знаю, что не могу этого обещать, но все равно прошу. — Пожалуйста. Для меня это важно. Долгие мгновения Мадара изучает меня. Солнце странно-завораживающе бликует в непроглядной черноте его раскосых глаз. Наконец, он дает свой ответ: — Не раньше, чем Ханада подтвердит, что ты можешь водить сама. Поезди сначала с ним. Когда освоишься, я куплю тебе машину. Мои брови ползут вверх от удивления. Он согласился, хоть я уже и не рассчитывала. Это сила женского «пожалуйста»? — Спасибо, — мой голос вдруг охрип, и я поспешила смочить горло водой из высокого прозрачного бокала. — Ты уже придумала, куда хочешь поехать? — Что? — не сразу понимаю вопрос, застигнутая врасплох собственным достижением. — Ты хотела путешествовать. Я кладу бокал на место и ерзаю на стуле. Мои движения почему-то становятся нервными и рваными. — А. Я составлю список. Пока не выбрала. — Хорошо, — заключает мужчина все так же тихо. — Составь и передай Ханако. — Мгм. Проходит несколько секунд, прежде чем я поднимаю взгляд и понимаю, что все это время мужчина не сводил с меня глаз. Мне кажется, он даже придвинулся — в носу щекочет от аромата его парфюма. Снова это что-то древесное, кожаное, теплое и чисто мужское. Я сильнее натягиваю рукава накинутого поверх майки вязаного кардигана, потому что чувствую, как мурашки расползаются по телу. Мне хочется верить, что тут просто прохладно, но когда я украдкой рассматриваю его в ответ, замечаю совсем другие вещи. То, как дергается его кадык, когда он сглатывает. Как он машинально поправляет кожаный ремешок часов на изящном белом запястье. Как белоснежная рубашка обтягивает крепкие руки. Ему сорок пять, разве он должен быть в такой хорошей форме? А потом я замечаю его взгляд. Такой же, как тогда, в машине. Так мужчина смотрит на женщину, когда он… — Почему вы так смотрите? Его заводит, когда женщины его просят? С чего такая перемена? Еще пять минут назад ему было плевать. Взгляд Мадары опускается к моим голым ключицам, и я почти задыхаюсь от смущения, прежде, чем он возвращает его обратно к лицу. — Твои глаза, — вдруг низко произносит он. — Каждый раз они приводят меня в замешательство. — Что? Мне кажется, я просто глупо открываю и закрываю рот. Нет, нет, нет. Все не должно быть так. Мы ведь просто разговаривали, ничего не предвещало…я думала, все эти странные взгляды и жесты остались в прошлом. Остались для открытых нарядов, коротких платьев и голых коленок. Не для домашних велюровых брюк и вязаных кофт, не для завтраков с серьезными разговорами. Я судорожно облизываю пересохшие от волнения губы и с ужасом понимаю, что и это движение он не обделил вниманием. — Я говорю, что ты красивая. Я хочу сейчас же встать и уйти. Желудок больно сжимает спазмом, тянет от предчувствия чего-то… От Мадары волнами растекается странная уверенность, превосходство, власть и что-то, что я не могу назвать правильным, но буквально ощущаю это кожей. Я и раньше чувствовала эту ошеломляющую ауру, исходящую от него, но сейчас она будто готова меня раздавить. Я вижу, как темнота расползается в его глазах, но прежде, чем успеваю отреагировать, он смаргивает и как ни в чем не бывало встает с места и направляется к выходу, бросая через плечо: — Это традиционный японский завтрак. Попробуй.

***

Я резко вырулила с пустынной дороги частного сектора на основную и с силой выжала газ. Черный немец подо мной глухо заурчал, плавно, но стремительно набирая скорость. Мои пальцы плотно сжали кожаный руль, глаза заблестели азартом и восторгом. Я не привыкла водить кроссоверы — неповоротливые и тяжелые на разгон, но эта малышка по ощущениям ни на грамм не отстает от моей горячо любимой купешки, которую я с удовольствием взяла бы с собой, если была такая возможность. Асфальт мягко шуршит под колесами идеальной гладкой скатертью. Ощущение скорости приятно покалывает в затылке, когда я в считанные секунды разгоняю машину до ста и выше. — Превышение скорости, Госпожа Катрин. На этом участке не более шестидесяти. Я кисло кошусь на мужчину на пассажирском и отпускаю газ. Этого не хватает, и приходится подтормаживать. — Зачем нужны такие хорошие дороги, если ограничения такие низкие? — Для безопасности, конечно, — Ханада-сан смеряет меня странным изучающим взглядом и качает головой. — Когда выедем на трассу, можно будет ехать сто. — Не сто десять? — Нет. Я недовольно морщусь. Идеальная, просто образцовая полоса требует поддать газу, но неосторожное превышение скорости может аукнуться запретом на самостоятельное вождение, поэтому предпочитаю не рисковать и включаю круиз. Ханада-сан одобрительно хмыкает. Водить в левой полосе оказалось не так уж и сложно, как могло показаться сначала. Да, немного непривычно, и мы еще не доехали до города, но, в любом случае, все не так уж плохо. — Вы давно ездите за рулем? — уточняет мужчина, кажется, немного расслабившись. Я резко перестраиваюсь, обгоняя тормозящее впереди авто. Праворульная. Слава богу, в арсенале Мадары, кажется, таких не имеется. Вот это бы я точно не вывезла. — С восемнадцати. Папа купил мне первую машину на день рождения. — Так у вас довольно большой стаж, да? — кажется, водитель искренне удивился. Наверно, когда я подскочила к нему и попросила «научить водить по японским дорогам, потому что Господин Мадара разрешил», он ожидал практически нулевого уровня. Я сдержала довольную ухмылку. — Да. Дома я почти всегда ездила сама и даже немного учила водить сестру. Задумавшись, интуитивно тянусь вниз, чтобы выудить из кармана электронку, но тут же замираю. Чертова привычка курить за рулем. Чуть не прокололась. Интересно, как бы Мадара отнесся к моей маленькой и не очень полезной привычке, если бы узнал? Судя по всему, он приверженец здорового образа жизни (потому что, черт, что не так с его бицепсами и…кофе без кофеина, серьезно?). И этот пункт с регулярными чекапами раз в полгода в той мерзкой красной папке… Лучше ему ни о чем не знать, а мне прятаться так же, как пряталась от родителей. Почему-то мысль об этом раздражает меня сильнее, чем должна бы была. Чтобы отвлечься, бросаю взгляд на навигатор и с удивлением обнаруживаю приближающийся съезд. Развязка оказывается чуть более запутанной, чем я привыкла. — Здесь съезжать? — Нет, — кивает вперед Ханада-сан, не заметив моего маленького кризиса. — В следующий. Мы построили маршрут почти до самого центра Токио, договорившись, что в случае, если что-то пойдет не так, я без разговоров уступлю руль, и на сегодня мы закончим. Конечно, этого не случится. Я поставила себе цель максимум к концу недели выбить разрешение на самостоятельное вождение. Дольше я просто не выдержу, серьезно. На подъезде к городу мы, наконец, встаем в адскую пробку. «Примерно обеденное время», — бросаю взгляд на часы. Все-таки, что-то неизменно везде. Интересно, по сколько часов Мадара добирается после работы в пригород? Я бросаю скучающий взгляд на пролетающую справа встречку и ежусь. Все-таки, это чертовски непривычно. — Как думаете, сколько времени нужно, чтобы освоиться на местных дорогах? Мужчина, последние пару минут неподвижного простоя что-то отвлеченно листавший в телефоне, поднимает голову. — С вашими навыками, думаю, недолго. Главное привыкнуть к движению в городе и не торопиться. — Мм, — тяну, задумчиво глядя вперед. Надеюсь, даже если это неправда, мой временный инструктор проявит ко мне снисхождение и замолвит словечко перед Мадарой. — А Господин Учиха водит? — Я уже очень давно не видел его за рулем. Неудивительно. Для людей вроде него, время слишком ценный ресурс, чтобы тратить его на самостоятельный контроль за дорогой. — А где находится его офис? Стоячая пробка и яркое палящее солнце начинают плавить мне мозги. Мы не двигаемся с места уже минут десять. — Почти в самом центре, — слышится спокойный голос мужчины. — Мы проедем мимо, если не отклонимся от маршрута. — Вот как. Надо музыку, что ли, включить. Я несколько раз щелкаю на кнопки и приглушаю звук, когда из динамиков раздается звук какой-то местной радиостанции. Мне хватает секунд пятнадцати, чтобы понять, что J-pop это не мое. — А Господин Мадара всегда так загружен на работе? — Сейчас загруженнее обычного из-за поездки. Но скоро станет легче, когда он передаст часть полномочий. Просто сейчас это не представляется возможным. Я вскидываю бровь. — Кому? — Своему преемнику, — мужчина сдержанно улыбается. — Думаю, он обязательно вас познакомит. Мы молчим еще какое-то время. Пробка медленно, но начинает продвигаться вперед, а я замечаю, как Ханада-сан заметно расслабился с начала нашей поездки. Возможно, границы субординации слегка размылись из-за нашей общей страсти к дорогам, и тогда я решаю еще немного подаканывать его. — Ему, наверно, тяжело так долго добираться в пригород по вечерним пробкам. Почему дом, почему не квартира в каком-нибудь элитном здании в центре? Водитель хмыкает и вздыхает. — Госпожа Морита, не сочтите за грубость. Почему бы вам не задать ему эти вопросы самому? Я удивленно смотрю на него и обнаруживаю на зрелом, испещренном маленькими морщинками, лице доброжелательную улыбку. Почему-то, от него всегда веет спокойствием. Что тогда, в Париже, когда я чуть ли не сходила с ума от волнения, что в аэропорту, что сейчас. Он напоминает того самого доброго взрослого, в глазах и словах которого невольно ищешь поддержки. — С вами проще говорить, — не подумав, тихо бормочу, отводя взгляд к дороге. Музыка по радио становится просто невыносима, и я ее выключаю. — Это только пока. Вы просто еще не освоились. Я хочу сказать, что к «освоению» это не имеет никакого отношения, но не решаюсь. Жаловаться на разногласия и проблемы с взаимопониманием с Мадарой его же человеку было бы просто неприлично. — Тогда, что насчет Саске-сана? — парень вдруг снова всплывает в моей голове. — Может, расскажете что-то о нем? Как ни странно, мужчина молчит достаточно долго, чтобы я могла принять это за отказ. Мы уже трогаемся дальше, наконец, выезжая из эпицентра пробки и двигаясь дальше по шоссе, когда он вдруг отвечает. — Что именно вы хотите узнать, Госпожа Морита? Ухватившись за возможность выудить хоть какую-то информацию о странном парне, я не задумываюсь ни на миг. — Он всегда был таким замкнутым? Ханада-сан довольно шумно вздыхает. Кажется, он знал, что будет предметом разговора, но надеялся на иное. — Юный господин пережил много трудностей. Раньше это не так сильно бросалось в глаза, но теперь, в этом возрасте, некоторые вещи воспринимаются особенно остро. И старые раны запоздало дают о себе знать. Я молчу, стараясь обдумать его слова наиболее деликатным образом, но моему кипящему суетящемуся мозгу это не под силу. — Будет наглостью спросить, что именно случилось? Ответ раздается почти незамедлительно. — Боюсь, это вы точно должны узнать не от меня, Госпожа. Я поражено склоняю голову, искоса наблюдая за заметно помрачневшим лицом мужчины. Есть в нем что-то…по-отечески доброе, заботливое и надежное. Он, наверно, действительно искренне сопереживает Саске. Возможно, даже по-родительски любит его, если мои предположения верны, и они знакомы с самого детства парня. Когда мы заезжаем в город, я понимаю всю суть слов «главное привыкнуть к движению в городе и не торопиться». Торопиться и не получится. Мне едва удается понять, с какой полосы правильно повернуть, чтобы случайно не оказаться на встречке. — Почему здесь так много пешеходных переходов… — злобно бормочу себе под нос, остановившись на очередном светофоре. Спустя пару городских кварталов я почти привыкла, но, чем ближе мы подъезжаем к центру, тем кратно они множатся. — В Токио очень много пешеходов. Далеко не все здесь имеют личный автомобиль. — А по количеству машин и пробок так и не скажешь… — Это в основном приезжие из пригородов. Ага, и мы одни из них. — Кстати, вот и оно. Когда мы в очередной раз сворачиваем, оказываясь на широкой улице с просто бешеным трафиком и встаем на светофоре, Ханада-сан указывает пальцем куда-то в сторону. Пригнувшись, я смотрю в том же направлении, и только тогда понимаю, что речь об огромном небоскребе, возвышающемся настолько, что со своего места мне не удается рассмотреть верхние этажи. Высотка сверкает в солнечных лучах голубым стеклом панорам и фасадной облицовки, а охранники на входе недвусмысленно намекают на высокий приоритет безопасности и исключительность в сравнении с «соседями» по району. Это бизнес-квартал, понимаю я. — Тут работает мой муж? Слова вырываются на автомате, пока я разглядываю здание, и мне с трудом удается подавить смущенный вздох. Ханада-сан впечатленно вскидывает брови, но не комментирует. Муж. Он еще не твой муж, Катрин. Не торопи то, что и так несется, как поезд. — Да, здесь работает Мадара-сама. Сзади начинают сигналить. — Трогайтесь, Госпожа Морита. Уверен, скоро вы сможете рассмотреть его лучше, как снаружи, так и изнутри.

***

Я стойко выдержала поездку по городу, и Ханада-сан даже ни разу не попросил меня остановить машину и сесть на пассажирское. Эта маленькая победа и его одобрительный взгляд, стоило нам покинуть город, настолько сильно воодушевила меня, что к тому моменту, как мы подъехали к нашему частному сектору, я уже полностью расслабилась и начала рулить одной рукой, как всегда делала раньше. Впереди замаячили крыши элитных коттеджей, а где-то в конце улицы, за поворотом, уже и наш. С охраной, Ханако-сан, наверняка караулящей у порога, с моим бедным Жюльеном, не покидающим комнату уже третий день… — Кстати, — меня осеняет так резко, что я совсем неаккуратно сворачиваю с главной дороги, позабыв про поворотник. Сзади громко сигналят и пролетают дальше. По лицу Ханада-сана видно, что маневр был оценен как не самый безопасный. — Вы что-то хотели спросить, Госпожа? — Да. Мадара-сама говорил, что в доме живут двое сторожевых псов. Я обошла почти всю территорию, но их нигде не видно. Вольеры тоже, кажется, пусты? Водитель указывает на поворот к дому, чтобы я его не проворонила. — Когда вы прилетели, Господин Мадара распорядился перевезти собак в пляжный коттедж. — Что? — возмущенно охаю я. Конечно, мне, наверно, теперь гораздо спокойнее от мысли, что Жюльену не грозит опасность быть растерзанным собаками, но просто взять и сослать своих питомцев? — Они там, что, одни? — Конечно нет. За ними обеспечивается должный уход. Господин очень бережно относится к своим собакам. Ничего не понимаю. Если так, то зачем он сослал их? В самолете об этом не было и речи. Он просто поставил меня перед фактом и сказал, чтобы я не выпускала кота, если не хочу…неприятного исхода. Мы останавливаемся у высоких ворот дома, и они медленно разъезжаются в стороны. — Возможно, — вдруг как бы нечаянно роняет мужчина, скосив на меня отчего-то довольный взгляд. — Это как-то связано с новым пушистым постояльцем в доме? Медленно, но верно, я догоняю, к чему он клонит. Мадара сослал своих псов, чтобы они не угрожали Жюльену. Он правда сделал это ради безопасности моего кота? Мне с трудом в это верится, но другие объективные причины, почему-то, мой мозг упорно находить отказывается. Стараясь излишне не драматизировать этот странный жест в своей голове, я заезжаю на подъездную дорожку, когда вдруг вижу яркий кричаще-красный седан, припаркованный перед домом. Возле него странная парочка молодых людей, держащихся за руки, а на встречу им, как ни в чем не бывало, из дома выходит Саске. Первый раз вижу его при свете дня. — Юный Господин любил этих собак… — вдруг тихо разносится сбоку, но когда я поворачиваюсь, мужчина уже качает головой. — Не берите в голову. Вы сегодня отлично справились, Госпожа. Я передам Господину Мадаре о ваших успехах. Думаю, нам все-таки потребуется гораздо меньше уроков, чем он предполагал. Мы выходим из машины и неумолимо движемся мимо сформировавшейся около седана компании. Не уверена, должна ли я поздороваться первой? Пока Ханада-сан проходит дальше, я замедляю шаг и останавливаюсь. Наверно, это будет вежливо. — Привет. Три головы — и все разных цветов — тут же поворачиваются ко мне, хотя, уверена, Саске заметил меня намного раньше. Я внимательно разглядываю его гостей — высокого парня, японской крови в котором явно меньше, чем какой либо другой, судя по пшеничным волосам и поразительным голубым глазам, и миловидную миниатюрную девушку. Ее волосы выкрашены в удивительно нежный розовый оттенок, умные пытливые глаза с довольно натуральными зелеными контактными линзами сканируют меня с ног до головы. «Может, из какой-то субкультуры» — думаю я, но не заостряю внимания. — Здравствуйте, — первым спохватывается блондин и, распихав остальных, протягивает мне руку. Его светлое лицо настолько сильно сияет доброжелательностью, что у меня просто нет шансов не ответить на приветствие улыбкой. — Вы новая соседка? Чего? — Приятно познакомиться, я Сакура, — девушка выглядывает из-за широкого плеча своего приятеля, на ее губах распускается улыбка, делающая ее черты чрезвычайно нежными и утонченными. — А я Наруто, — еще громче голосит блондин, явно в ожидании, когда же я уже представлюсь. Клянусь, если бы он не говорил по-японски, приняла бы его за туриста. — Я Катрин. Приятно позна… — Это жена Мадары. Голос позади их спин грубо прерывает мое приветствие. Он произносит это, словно что-то оскорбительное — с таким рваным жестким пренебрежением, что даже мне, уже пережившей вспышку его грубости, становится не по себе. Да какого хрена я тебе сделала? Глаза его друзей округляются. — Ой, — парень неловко чешет затылок. Такой глупый, но простой жест. Как вообще они, такие разные, начали общаться? — Извините. — Все в порядке, — качаю головой, пытаясь незаметно рассмотреть грубияна за их спинами. — Вы друзья Саске-сана? — Да… — О-о, вы хорошо говорите по-японски, — снова воодушевляется парень, тараторя так, что я едва разбираю слова и перебив тихий женский голос. Она предпринимает еще одну попытку: — Откуда вы? Не могу распознать акцент. — Юг Франции. — О боже! — восклицает девушка, прикрывая рот. — Всегда хотела туда съезди… — Так и будете стоять? Мне хочется закатить глаза от того, насколько чешутся руки проучить засранца. В первый раз здесь я наконец познакомилась с людьми ближе к своему возрасту, чем к пенсии, а он и этим недоволен. Что ж, понятно. Границы. Твои друзья только твои, придурок, ясно. Наруто закатывает глаза, снова потирая затылок, и мне останется лишь бросить им на прощание скупую улыбку. — До свидания, Катрин-сан, — приятный слуху голосок Сакуры доносится мне вслед, но я уже быстро скрываюсь в доме. Внутри стоит почти скорбная тишина. Ни Ханако-сан, ни водителя, ни горничных — никто не выходит, чтобы встретить меня, и это даже приносит облегчение. Не уверена, что хочу сейчас с кем-то разговаривать. Это жена Мадары. Слова этого глупого невежественного мальчишки все еще звучат, как что-то неправильное, противоестественное, словно этим ярлыком он вынес меня куда-то за забор и велел сидеть там. Не приближаться к его территории. Раздражение накатывает, когда я осознаю, что начинаю испытывать стыд. Мне совсем не хочется, чтобы люди вокруг тыкали в меня этим статусом, потому что он исключает любую возможность сближения — Саске красноречиво это продемонстрировал на примере своих друзей. А мне так не хватает простого человеческого общения. Разговоров по душам, возможности разделить с кем-нибудь свои интересы, смеяться… Если бы я не запорола отношения с Марго, могла бы позвонить ей сейчас. Когда мы ругались, мама всегда говорила: «Вы сестры, и должны быть лучшими подругами. Как вы не понимаете? Друзья приходят и уходят, но сестра всегда остается сестрой. Ближе друг друга у вас никого не может быть. Некоторые мечтают о сестре, а вы просто этого не цените…» Я с большим скептицизмом воспринимала ее нотации, а Марго и вовсе шла в свое пубертатное отрицание, но теперь в словах матери мне видится больше смысла, чем когда-либо. Да, я могу позвонить ей, почему нет? Она даже не знает, что я здесь. К тому моменту, как прохожу по коридору мимо столовой, гудки в телефоне уже идут, звуча слишком громко в мертвенной тишине дома. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, отгоняя любое напоминание о почти жутком поведении жениха за завтраком, но смутная тревога ощущается почти перманентно, фоново. Твои глаза каждый раз приводят меня в замешательство. Я говорю, что ты красивая. Мне успешно удалось не думать об этом во время поездки, но теперь, когда я снова здесь, волна паники накатывает с новой силой. Ядовитый, животный интерес в его глазах, скользящих по моей шее и губам, заставил меня задуматься…а станет ли он ждать? Не потребует ли чего-то уже после официальной регистрации брака? Черт возьми. Это же уже послезавтра. Я делаю над собой усилие и прохожу вперед, взбегая вверх по лестнице. Монотонные гудки сопровождают мой путь до самой спальни, когда я понимаю, что Марго не ответит. Я нажимаю отбой и открываю дверь, в которую почти сразу пытается выскочить кот. Мне едва удается поймать его. — Не сейчас, сладкий, — шепчу, почесывая за рыжим ухом и запираясь. — Обещаю, попозже вместе погуляем. Вымотанная, я падаю на диван, утягивая за собой кота. Его шерсть приятно щекочет пальцы, теплое мурчание с каждой минутой успокаивает все больше, позволяя тугому узлу беспокойства в животе немного ослабнуть. Нет. Мадара не получит от меня ничего — не раньше, чем я сама захочу этого. Саске не будет вить из меня веревки — если будет нужно, я сама возьмусь за воспитание засранца. Марго… Тишину разрезает звук уведомления. От кого: Марго Это срочно? Я на пары собираюсь. Я удивленно вскидываю брови, но быстро пишу ответ. Нет. Просто позвонила поболтать. От кого: Марго Ок. И едва морщинка успевает залечь между моих нахмуренных бровей, вдогонку приходит: От кого: Марго Могу набрать после учебы. Тень тревоги проползает мурашками по моему позвоночнику, когда пишу: «Давай». Я все равно не смогу ей пожаловаться на свою ситуацию, но, с другой стороны, судя по нашему последнему разговору, вряд ли она будет особо тщательно интересоваться о моих делах. Просто спрошу, как у нее дела. Пусть расскажет про своего парня. Мне не обязательно говорить, я могу и послушать. Да. Все в порядке. Жюльен растягивается на мне и мягко бодает мордочкой подбородок. Я медленно и методично поглаживаю нежную шерстку, и минуты все текут, пока тишина не начинает сводить меня с ума. Можно разобрать оставшиеся два чемодана. Или попробовать составить маршрут для своей первой поездки. Я куплю тебе машину. Маленькое предвкушение, как огонек загорается в моем животе. Можно присмотреть себе машину. Я хватаю телефон и открываю первый попавшийся сайт с подбором новых автомобилей. Интересно, даст ли он мне выбрать или возьмет что-то на свой вкус? Я листаю страницы, то и дело натыкаясь на свою машину, теперь наверняка одиноко пылящуюся в гараже, и гадаю, когда родители примут решение продать ее? Ни мать, ни отец на таких не ездят. Сколько времени им потребуется, чтобы счесть ее ненужной, попусту занимающей место? Было бы правильно взять такую же машину здесь, но внимание почему-то склоняется к чему-то новому, незнакомому. Я вспоминаю, как необычно и комфортно было ездить за рулем кроссовера, пока листаю мерседесовские каталоги. Совсем на меня не похоже. Подумать только, я сама вела машину в стране с совершенно другим движением, и справилась на отлично с первого раза. Это заставляет меня пересмотреть не только свои водительские навыки, но и адаптивные — маленький повод для гордости, появляющийся в последнее время так редко. И мне так хочется поделиться этим с кем-нибудь. В голову приходит только один человек. От кого: Кэтрин [Cat] Представляешь, я сегодня сама вела машину по левостороннему и даже ничего не нарушила. Ну, кроме скорости, может… Сообщение улетает, а я, кажется, окончательно смиряюсь с мыслью, что пока не готова оборвать общение со своим «другом», когда меньше, чем минуту спустя, читаю эти слова: От кого: Итачи [Fan] Серьезно? Это так круто, Катрин! Понравилось? Удивленный вздох срывается с моих губ от того, насколько быстро прилетает ответ, но смотря на текст на экране, я не могу не улыбнуться. В последнее время, он как будто вообще не выпускает телефон из рук. От кого: Кэтрин [Cat] А то. Было непривычно поначалу, но зато дороги тут шикарные. Если бы, конечно, не пробки ( От кого: Итачи [Fan] Так это же местная достопримечательность. Я хихикаю под нос, но тут он продолжает. От кого: Итачи [Fan] Кстати, насчет этого. Куда посоветуешь сходить в Париже? Улыбка маской застывает на моих губах, а сердце пропускает удар. Что-то давящее и болезненное расползается в груди, и я слишком легко могу узнать эту непреодолимую тоску, опускающуюся на плечи. Он же скоро будет в Париже. От кого: Кэтрин [Cat] Когда твой рейс? От кого: Итачи [Fan] Завтра. Пальцы сжимают телефон с такой силой, словно одно это слово способно причинить боль. О, и оно причиняет. Бьет по самой уязвимой бреши — по сожалению о том, что я могла бы быть там, с ним. Хоть раз, хоть ненадолго увидеть его вживую. Улыбнуться. Обнять. Может, тогда у меня наконец получилось бы закончить эту историю? Это невозможно. От кого: Кэтрин [Cat] Обещаешь позвонить, как будешь в Париже? Я с силой прикусываю губу — зубы беспощадно впиваются в кожу, и замираю, чувствуя мучительную резь в глазах. Внутри происходит что-то невообразимое — чувство, что я упускаю самую главную возможность и опыт в своей жизни приносит такую тревожность, что мне едва удается с ней справиться. Я перечитываю собственное сообщение десять раз, прежде чем осознаю его чрезмерность и навязчивость. Два текста появляются на экране одновременно. От кого: Итачи [Fan] Первым делом. От кого: Кэтрин [Cat] Просто хочу погнать тебя на Эйфелеву башню и заставить показать вид. Мои щеки теплеют от решительности и твердости его настроя, а собственное сообщение, в котором я вернула ему его же слова, теперь кажется глупым, будто я снова пытаюсь его слить. Уже давно так не делала. От кого: Кэтрин [Cat] Как там Нью-Йорк? Пришли какие-нибудь фотки. Я бы никогда не призналась себе, что под «какими-то фотками» имею в виду селфи. Он присылал мне их несколько раз. С работы, из центрального парка, модной галереи, название которой я уже и не вспомню. Все они сохранены в закрытой папке на моем телефоне. От кого: Итачи [Fan] Нью-Йорк скучает по тебе. От кого: Итачи [Fan] Я, кстати, тоже. Сообщения появляются на экране почти мгновенно — каждое прокатывается мурашками от затылка до поясницы. Он не шутит. Он не отшучивается. Его слова будто распахивают невидимые двери, и всё, что мы до этого скрывали, начинает просачиваться наружу. После той ночи что-то внутри нас сломалось, и теперь, каждый его ответ наполняет меня чем-то — тонким, острым, будоражащим. Я проваливаюсь в мягкие подушки дивана, прижимаю телефон к груди, будто он сможет почувствовать, как бешено колотится моё сердце. Жюльен, всегда восприимчивый к моему волнению, тычется мокрым носом в ладонь, пытаясь отвлечь меня. Я не отвечаю. Не могу. От кого: Кэтрин [Cat] Ты скажешь — в NY недостаточно интересных девушек, чтобы скрасить твою скуку, я скажу — ни за что не поверю. Зажмуриваюсь, пытаясь вернуть себе хоть немного контроля. Зачем я написала это? Чтобы он стал меня убеждать в обратном? Чтобы получить свою порцию внимания? Это отчаяние, с которым я пытаюсь сохранить хоть малейшие остатки лица — жгучее и постыдное. Оно заставляет меня писать глупые, глупые вещи. От кого: Итачи [Fan] Тогда я отвечу, что ни одна из них не заставляет меня считать часы до звонка. Господи. Он просто берет и пишет это, прямо сейчас, когда я сидя в доме своего будущего мужа, пытаюсь собрать остатки силы своей воли в кулак и не позвонить ему. Разве это честно? От кого: Итачи [Fan] А насчет фото…что ты хочешь, чтобы я сфотографировал? «Себя» — чуть не пишу я. Мне не нужны чертовы городские пейзажи. Кажется, венка на моем лбу вздулась и начала пульсировать от того, как сильно я нервничаю, подбирая наиболее тактичную формулировку. Уверена, он обрадуется, если я напишу прямо, но какой-то проклятый ограничитель внутри меня все еще не позволяет этого сделать. Да, Катрин. Это называется, совесть. Или то, что от нее осталось. От кого: Кэтрин [Cat] Как насчет поздороваться? На экране мелькают три точки, пока он печатает, и я жду почти с благоговейным ужасом, сама не зная, чего. От кого: Итачи [Fan] Будет не слишком презентабельно. Я только проснулся, еще в постели. И тут чувство границ рушится. Я болезненно морщусь от образов, затопивших мое сознание. Вижу его перед собой и мгновенно начинаю собирать картину из месива рваных лоскутов распаленных воспоминаний. Его растрёпанные черные волосы на белой подушке. Его голос, хриплый и низкий, глубокий и густой. Тяжело опущенные веки, свет, играющий на бледной коже. Когда этот образ, развязный, бессовестно сексуальный и непристойный, окончательно формируется в моей голове, я понимаю, что мне уже ничего не поможет. Я не хотела об этом думать. Не вспоминала, отгоняла эти мысли прочь. Теперь я чувствую себя бессовестной. Пальцы на экране начинают выстукивать ответ, прежде чем я успеваю остановить себя. Неважно, я и не пытаюсь. От кого: Кэтрин [Cat] Именно такое фото и хочу увидеть. Я замираю, замирает и экран. Никаких трех точек. Тишина. Губы горят от этого признания, будто я сказала это вслух. Это не шутка. Это даже не флирт. Это что-то, чего я абсолютно-нахрен-точно не должна была писать. И, скорее всего, из нас двоих это понимаю только я. Тишина в ответ длится целую вечность, и я почти вижу, как на той стороне экрана он замер, оценивая мою дерзость. Это впервые, когда я так откровенно провоцирую, возможно, даже сильнее, чем в ту ночь. И тут, вместо текста или фото, экран загорается входящим вызовом. Сердце проваливается куда-то глубже, мной движет какое-то сумасшествие, потому что я понимаю, что не в состоянии проигнорировать, пусть и должна. Прежде чем страху удается меня остановить, я хватаю со стола наушники и принимаю вызов. — Зачем фото, — его голос тихий, с утренней хрипотцой, ощущается, как физическое прикосновение, — если я могу просто позвонить тебе? На экране — Итачи, именно такой, каким я его представляла. Сидя на кровати, в простой черной футболке, растянутый ворот оголяет изящно очерченные ключицы. Растрепанные ото сна волосы падают на лоб. Соблазнительная дразнящая улыбка на губах и осязаемый, липнущий к коже взгляд теплых глаз. Я не могу вымолвить и слова. Просто смотрю, поглощаю его образ, ощущая, как сладкая истома растекается по моему телу. Это всё так реально — словно я стою перед ним. Я просто не в силах оторвать глаз. — Катрин? — он тихо зовёт, легкомысленная улыбка становится шире. — Да, — сипло откликаюсь я. — Привет. — Привет, — Итачи повторяет, небрежно проводит рукой по лбу, убирая упрямо лезущие пряди, и я не могу не заметить, как мышцы широкого плеча играют под тонкой тканью футболки. Мои щеки теплеют, деревянный язык не слушается. Его образ почему-то настолько смущает меня, что я нервно заправляю за ухо прядь волос и жеманно улыбаюсь, словно какая-то глупая школьница перед старшеклассником. — Ты прекрасно выглядишь, — бормочет Итачи. Его взгляд становится все мягче, будто он давно уже раскусил меня и теперь пытается быть снисходительным к моему глупому сердцу. — Как ты на новом месте? У тебя все хорошо? — Да. Думаю, скоро привыкну. — К Токио сложно быстро привыкнуть, — качает головой парень. — Сутки там пролетают даже быстрее, чем в Нью-Йорке. И в целом, все очень отличается. — Может, тогда дашь пару советов новичку? — Ну, — Итачи забавно морщится и ухмыляется. — Я не лучший советчик, учитывая, что был там последний раз черт знает когда. Но когда я впервые приехал в США, в любое свободное время путешествовал. Катался по штатам, устраивал поездки с одногруппниками. Это очень помогает. — Тогда так и поступлю, — я улыбаюсь тому, насколько наши мысли сходятся. Наверно, по Франции он тоже будет путешествовать. В следующем году ему там жить, в конце концов. — А и еще, — уточняет он. — Я бы сказал тебе больше разговаривать. Разве ты не должна сейчас особенно усердно практиковать язык? Я стараюсь не выдать себя, свою нервозность. Он, конечно же, прав. Но я просто не могу позволить себе разговаривать с ним в стенах этого дома так, чтобы хоть единая услышавшая душа что-то поняла. — Да, но я решила побеспокоиться о ком-то, кто завтра едет в командировку. Твой французский хуже моего японского, давай это честно признаем. Так что…прошу, мсье, не стесняйтесь. Итачи смеется. Каждая шероховатость и каждая хриплая нотка этого смеха бьют прямо в мою ахиллесову пяту. Я расползаюсь лужей по дивану к тому моменту, когда он обворожительно произносит: — Как скажете, мадемуазель Катрин. Это его язык. Абсолютно точно был создан, чтобы Итачи говорил на нем. Парень заговорщицки щурится. — Тогда давай попрактикуемся. Расскажи о сегодняшней поездке. Куда ты ездила? «Это работает не так», — хочу сказать я. — «Говорить должен ты». Но все равно рассказываю. О движении, пробках, ограничениях, об окрыленности и возросшей уверенности в себе и собственных силах. Он слушает, не перебивая, его взгляд сосредоточен только на мне. — Я горжусь тобой, — говорит он, когда я замолкаю. И в его голосе нет ни капли лести. Только искреннее восхищение. — И завидую. — Чему завидовать? — непонимающе уставившись в экран, склоняю голову. — Думаю, у меня бы духу не хватило. Не так быстро, по крайней мере. Его слова — бальзам на мою израненную душу. После утреннего напряжения и дневного унижения это простое «я горжусь тобой» значит больше, чем все комплименты мира. — Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как ослабевает тугой узел беспокойства в животе. Я знала, что могу довериться ему, и теперь сама не понимаю, почему так упиралась. — Кстати, кое-кто хочет с тобой поздороваться, — с глупой улыбкой отодвигаю камеру, чтобы показать сопящего на моих бедрах Жюльена. Мы втискиваемся с ним вдвоем в кадр, и даже я замечаю, какой красивой в лучах закатного солнца получается картинка. На момент Итачи замирает, но его улыбка становится шире. — Какое прекрасное утро, — выдыхает он. — Вы всегда такие уютные. Мне бы хотелось… — на долю секунды его голос затихает, а потом звучит так нерешительно, словно раскрывает тайну. — Мне бы хотелось обнять вас, зарыться в одеяло и просто лежать. Я могу вспомнить каждый наш разговор за последние полгода, но это, кажется, впервые, когда мое сердце охватывает такой трепет. Пожалуй, если все так продолжится, спросите меня лет через десять, когда я влюбилась в этого парня? Я отвечу, что в это самое мгновение. Жюльен просыпается от моих поглаживаний, тычется носом мне в щеку, и я прижимаю его крепче, целую в макушку, чтобы совладать с накатывающими чувствами и скрыть неумолимо краснеющее лицо. Я могу только представить, как нежно и тепло это бы было. Как безопасно и комфортно. С лениво скользящими по нашим лицам солнечными лучами, пробивающимися через занавеску, с утробным мурчанием кота под боком, с крепкими руками, оплетающими мою талию, с ароматом кофе из кофеварки… — Ты опоздаешь на работу… Мы оба этого не хотим, потому что картинка, подкинутая его разморенным сном воображением все еще слишком яркая. Уверена, он тоже ощутил это. — Да, мне уже пора собираться… Мы просто смотрим друг на друга, и в этот момент я чувствую его ближе, чем кого бы то ни было в этом огромном тихом доме. Каждый раз я не хочу его отпускать, это уже почти что-то привычное и обыденное. — Значит завтра все в силе? — тихо бормочет он. В черных глазах мелькает тень сомнения, надежды…беспокойства. — Я позвоню? Я сглатываю. У меня сердце не на месте, потому что я понимаю, что не могу ничего обещать. Я не знаю, смогу ли ответить на звонок. Где и с кем я буду, что буду делать. — Конечно. Обязательно позвони, — словно не мой, раздается голос в тишине спальни. Он настойчивый, он дает надежду, не дрожит ни на миг. И только когда Итачи кладет трубку, уверенный в том, что ему только что не скормили очередную ложь, мое горло сжимается, дыхание учащается. Тревога и нервное возбуждение отдают электрическими импульсами на кончиках пальцев. На какое-то мгновение я словно отрываюсь от реальности, пока мой взгляд не падает на пустой чемодан, валяющийся в гардеробной. В голову начинают закрадываться какие-то безумные мысли. Собрать его обратно. Придумать что-нибудь. Что угодно, позволяющее мне уехать, дня на два, не больше. Двух дней хватит. Я могла бы посадить Жюльена в переноску, сесть в самолет и…перелететь океан заново. Украсть эти два дня из череды обещанных дней. Увидеть его не через экран. Прикоснуться. Закрыть этот гештальт, эту мучительную, невыносимую недосказанность, которая съедает меня изнутри. Сердце колотится так, словно я уже бегу за самолетом по трапу. Адреналин от собственного безумия заставляет кровь гореть, и я почти чувствую вкус французского воздуха и поцелуя на губах. А потом я возвращаюсь. Послезавтра у меня регистрация, и придумывать что-то бессмысленно. У меня нет ни возможности, ни временного ресурса для этого. До Итачи я не умела врать, и не уверена, что смогу убедительно солгать в глаза Мадаре. Но самое главное — это не имеет никакого значения. Два дня ничего не изменят. Неделя ничего не изменит, как и месяц. Сладкий миг безумия проходит, оставляя после себя лишь горькое, тошнотворное похмелье. Ком в горле растет, становится колючим, невыносимым. Пытаюсь сглотнуть, но не могу. Я зажмуриваюсь, откидываясь на подушки, и первая горячая слеза вдруг скатывается по виску, оставляя на коже влажный, соленый след. И я больше не сдерживаюсь — просто не могу. Позволяю слезам течь тихо, растворяя в себе всю ярость, всю беспомощность, всю боль. Я плачу о доме, о его улыбке, о будущем. Глотаю слезы, задыхаюсь, мечтая о том, чтобы все это закончилось. Щелкнуло, встало на свои места, наладилось. Жюльен тревожится, я прижимаю его к себе, ищу в его тепле хоть каплю утешения. Но его недостаточно. Сейчас ничего не будет достаточно. Потому что завтра он улетает в город нашей несбывшейся встречи. А я останусь здесь. Жена Мадары.

***

Я теряю счёт времени, утопая в этой тягучей жалости к себе. Слёзы давно кончились, оставив после себя лишь пустоту и тяжёлую вату в голове. Комната уже полностью погрузилась в темноту, и только слабый отсвет все еще включенных садовых фонарей за окном выхватывает из мрака очертания мебели. Внутри не осталось ничего, только выжженная пустыня на месте, где раньше еще были какие-то надежды и иллюзии. Я бросаю взгляд на Жюльена, что уже несколько минут настойчиво скребет дверь, устав от моей неподвижности и напрочь позабыв о непутевой хозяйке. Не хочу спускаться вниз, но нужно взять ему еды. Да и три дня в заточении после вольных просторов, что были в его распоряжении дома…наверно, пора выпустить его погулять. Я отлепляюсь от подушек и забираю пустую миску, пересохшее горло скребет от долгих рыданий. Стоит мне открыть дверь, кот бросается за порог, но почти сразу замирает у лестницы. — Пойдем, трусишка, — тихо шепчу, бесшумно спускаясь вниз, чтобы не привлечь ничье внимание. Особенно Ханако-сан. Она умеет быть настойчивой. Пока неспешно бреду по коридорам, кот, пригнувшись к полу, осторожно крадется рядом, не рискуя сразу бросаться в незнакомую обстановку. Мы будто двое воришек в ночной тишине дома, хоть и имеем полное право здесь находиться. Мне не требуется много времени, чтобы вспомнить дорогу до кухни. Как ни странно, и тут никого нет. Никто не готовит, не убирает, не суетится. Видимо, Мадара снова не будет ужинать дома, а от своего я благополучно отказалась пару часов назад, с силой заглушая ладонью рыдания. Я быстро нахожу в шкафу купленные корма и насыпаю целую миску, затем лезу в холодильник за бутылкой воды и усаживаюсь за барную стойку. Если кто-нибудь зайдет и увидит мое зареванное лицо, будет мало хорошего, но я, все же, надеюсь, что ни у кого не хватить наглости лезть с расспросами. Вежливость и субординация. Дистанция и тактичность. Все-таки, японский менталитет не так уж и плох. Я молча наблюдаю, как Жюльен с жадностью пылесосит еду — тихий хруст разносится по пустой кухне, освещенной лишь парой подвесных светильников над стойкой, — и чувствую странное умиротворение, наполняющее пустоту внутри меня. Я выжата. Морально, эмоционально, физически, и этот слабый знакомый звук, как звук метронома, медленно вводит меня в транс. Пока вдруг с улицы не раздаются приглушенные голоса. Возможно, я бы не обратила внимание на столь отдаленный звук, но с каждой секундой голоса становятся все резче и отрывистее. И ближе. Настолько близко, что я могу расслышать почти каждое слово. — …прекрати, прекрати, Сакура! Меня это уже бесит, хватит! Моргнув, я отстраненно брожу взглядом по кухне, пока не натыкаюсь на дверь, по всей видимости, ведущую на веранду. Она прикрыта тонкой белой тюлью и закрыта, но окно рядом — на проветривании. Это голос Саске. Я с трудом могу узнать его, потому что слышала его всего лишь раз, сегодня днем. Тогда он был загробно-холодный, но сейчас — насыщен эмоциями. Грубый, нервный, отчаянный. — Но почему? Я просто…я хочу понять…ты ничего мне не объясняешь. Тонкий нежный голосок Сакуры звучит так, будто она вот-вот заплачет. Уверена, наверняка, так оно и есть. — Потому что нечего тут объяснять. — Но как же…то, что было…разве для тебя это ничего не значит? Я прикрываю глаза, чувствуя давление в висках. Не хочу быть невольным свидетелем чего-либо, что между ними происходит, но и Жюльена просто бросить тут не могу. — Ничего не было! И хватит уже говорить об этом. — Но Саске-кун… — Клянусь, Сакура… — шумно выдыхает парень, очевидно, пытаясь совладать с собой, а потом выдает своим фирменным мертвенно-ледяным тоном. — Больше ничего не хочу об этом слышать. Я все сказал. — Ты сейчас серьезно? Зарождающиеся рыдания в голосе девушки, на удивление, меня почти не трогают. Как и их драма. Мне, в общем-то, сейчас нет до нее дела, но внутри поселяется противное чувство неловкости. Не хочу, чтобы меня застали за подслушиванием. Я ведь не подслушиваю. — Он ждет тебя. Сейчас же возвращайся. Кажется, этого хватает, чтобы убить в девушке последнюю надежду на продолжение разговора. Я слышу звук отдаляющихся шагов и лениво перебираю идеи, куда же должна вернуться Сакура. К своему парню, полагаю. Тому блондину. Они, что, где-то в доме? Снова становится слишком тихо. Интересно, Саске с друзьями тусуются у него в комнате за закрытой дверью, как и все подростки? Поэтому, идя сюда, я ничего не слышала? Это, в прочем, к лучшему. Не уверена, что хочу натыкаться на пьяные лица, шатающиеся в ночи по дому. А, может, как любой мажорный подросток, он козыряет роскошью. Ханако-сан говорила, что на цоколе есть небольшой крытый бассейн. Я ни разу не спустилась посмотреть. Раньше, чем я успеваю обдумать новую догадку, дверь с веранды на кухню распахивается и на пороге появляется мой малолетний невольный сосед. Пройдя внутрь, Саске замирает, едва меня заметив. На мгновение мне кажется, что он вот-вот выплеснет все свое раздражение, но он, почему-то, молчит. Я не собираюсь спрашивать, что случилось, хоть он и прекрасно понимает, что у их с Сакурой разговора были слушатели. Ему точно не нужна моя притянутая за уши вежливая участливость. Как и мне — его неприятное присутствие и внимание. Я просто хочу, чтобы он ушел. Оставил меня дальше гнить наедине с собственными мыслями. Но парень продолжает стоять и смотреть тяжелым хмурым взглядом, будто это я одним своим видом испортила ему вечер, а совсем не его шашни с девушкой друга. Устав от этой молчаливой борьбы, я качаю головой и отворачиваюсь как раз в тот момент, как Жюльен, доев, запрыгивает ко мне на колени. И тогда Саске тоже, наконец, сдвигается с места. Я слышу, как парень проходит мимо меня, берет что-то из холодильника, затем роется в шкафах. Вся его возня не занимает больше пары минут, когда, наконец, он идет на выход из кухни. Я молча провожаю взглядом его спину, вполне довольная тем, что удалось избежать очередной стычки с подростком, как ни с того ни с сего он разворачивается и резко идет к барной стойке. На гладкую столешницу передо мной что-то падает, скользит прямо ко мне и едва не слетает на пол. Я опускаю глаза, затем снова поднимаю на него и хмурюсь. — Что это? — глупо уставившись на него, спрашиваю скорее просто ради вопроса. Я и так вижу, что это. Шоколадный батончик с орехами. Еще полдюжины таких же у него в руке. Парень смотрит на меня почти злобно и резко выплевывает: — Съешь и не реви. Смотреть тошно. И так же резко разворачивается и уходит. Кухня снова погружается в тишину, но звук удара конфеты о стол как будто до сих пор рикошетит от стен. Я бесцельно пялюсь опухшими глазами на то место, где он только что стоял. Затем на батончик. Внутри ничего не шевелится — ни благодарность, ни раздражение. Не знаю, что он имел в виду своим жестом, но это даже смешно. Как будто сладости что-то изменят. Наверно, он и правда всего лишь глупый ребенок. И все же мои пальцы разрывают упаковку, и я машинально откусываю кусок шоколада. Он липнет к раздраженному нёбу, кажется отвратительно приторным, но я все равно ем, потому что не знаю, что ещё можно делать, когда всё уже случилось. Слезы бессилия сами по себе снова наполняют глаза, заставляют их гореть, текут по распаленным щекам. Я почти со злостью откусываю кусок за куском, с силой разжевываю нугу, с хрустом разгрызаю орехи. Жую и плачу, и мне кажется, будто это одно и то же движение. Съешь и не реви. Легко сказать, мелкий ты говнюк. Легко сказать.