То, что забыто, ещё не утеряно

      Время тянулось, как засохшая древесная смола — липко, неумолимо, оставляя на душе тяжёлый осадок. Каждый шаг отзывался гулким эхом, теряясь среди исполинских стен древнего города, погружённого в вечное великолепие. Глаза блуждали по изящным узорам колонн, по каменным завиткам арок, по мозаичным полам, отражающим бледное сияние, но искали не красоты. Искали хоть что-то, что смогло бы развеять тревогу.       Здесь было печально. Не той печалью, что приходит с осознанием былого величия, а глубокой, пронизывающей тоской — сотканной из зыбкой, полупрозрачной ткани украденных у кого-то снов. Тишина не утешала, не приносила покоя. Она давила. Стены сменялись одна за другой, открывая перед Элланой живую мозаику прошлого, но вместо цельной картины память этого места лишь путала её, мелькая фрагментами жизней, что давно угасли.       Чёрный гранит Зала Доблести возвышался мрачными, строгими плитами, вбирая в себя тени давно ушедших воинов. Если бы задержаться здесь подольше, можно было бы почти услышать глухой ритм шагов, лязг доспехов, негромкие, но полные решимости голоса.       Белоснежный мрамор Зала Созидания, напротив, слепил. Он сиял, будто свет исходил из самой его сути, создавая ощущение невесомости. Казалось, стоит сделать неосторожное движение — и пространство рассыплется на крошечные светлые осколки.       В комнате, где стены были вырезаны из цельного янтаря, их встретили алмазные глаза белоснежных галл, мерцающие мёртвым светом из-под каменных век. — Зал Надежд, — пояснил Солас, едва заметно подталкивая её к следующей двери.       Эллана замерла, задержав взгляд на статуях. Здесь не было надежды. Как не было ни доблести, ни созидания, ни любви. Лишь тщеславие, запечатлённое в одном огромном городе.       Внимание вновь вернулось к Соласу. Он говорил без умолку, на удивление охотно, но его голос оставался мягким, терпеливым. Он объяснял назначение этих залов, вплетал в рассказ долийские легенды, а затем привычно поправлял их, с лёгкой улыбкой уточняя, как всё было на самом деле.       Но слова тонули в воздухе, не оседая в сознании. Эллана не слушала. Она смотрела. Солас был другим. Не тем, кого она знала. Не тем, кто прятал свои мысли за ровной, отстранённой маской. Сейчас он… нет, он не стал кем-то новым — он стал самим собой, тем, кем был прежде. Будто вспомнил, каково это — идти знакомыми тропами, произносить родные слова, касаться камня, в котором ещё хранится тепло его былой жизни.       Его глаза сияли, но это не был холодный свет разума, к которому она привыкла, — это был живой, искренний огонь. Он говорил легко, свободно, с радостью, которую не пытался скрывать. Он жестикулировал больше обычного, посмеивался, иногда даже коротко смеялся — и его смех звучал так… естественно. Как будто в этом мгновении Солас действительно был счастлив. Как будто в этом мгновении он забыл обо всём. Даже походка его изменилась. Он не просто шагал — он двигался так, словно каждая клеточка его тела помнила этот город, помнила его улицы, залы, коридоры. Словно возвращение домой было утешением не только для души, но и для тела, для каждого его движения, для каждого вдоха.       Эллана могла только зачарованно смотреть. Она ловила каждое изменение в его голосе, в жестах, в выражении лица. Почти не слушала, не вникала в слова — только запоминала его таким. Он никогда не был таким рядом с ней. Никогда не был таким в этом мире.       Солас был дома. И, возможно, чувствовал себя так, как тысячи лет назад, когда этот город ещё дышал жизнью, когда здесь звучали голоса, когда он не был один.       А если бы она сама вернулась в свой клан спустя столетия разлуки? Была бы так же счастлива? Наверное.       Но взгляд снова нашёл Соласа — и тогда Эллана вдруг поняла.       Солас не вернулся домой.       Этот город был пуст. Здесь не осталось ни одного знакомого лица, ни одного голоса, ни одной души, которая могла бы узнать его, обнять, назвать по имени. В этом месте звучали только его шаги и его голос — и даже камень, пусть и помнил его, не мог ответить.       Солас был один.       В этом мире он никогда не найдёт тех, кого когда-то любил. Никогда не услышит их смех, не увидит их улыбок, не сможет протянуть руку, чтобы коснуться их лиц. Они все исчезли, давно, безвозвратно. Остались только безжизненные камни.       Эллана украдкой взглянула на него ещё раз. Солнечный свет, преломляясь в хрустальных витражах, падал ему на лицо, кожа казалась почти прозрачной, а в уголках глаз тонкими линиями залегли морщинки. Он выглядел таким… живым. Но и таким бесконечно уставшим.       Город умер. И он умер вместе с ним.       Он почувствовал, что она смотрит. Лёгкий поворот головы — и взгляды встретились. В уголках его глаз залегли тонкие морщинки, чуть глубже, чем секундой раньше. На мгновение мелькнула улыбка. Не та насмешливая, что он иногда позволял себе в разговорах, не осторожная, какой сопровождались редкие моменты близости между ними. Эта улыбка была мягкой, тёплой, спокойной. И оттого сердце Элланы сжалось, как от крепко затянутой петли.       Она поняла.       Солас не радовался тому, что вернулся домой. Не это придавало лёгкость его шагам, не это озаряло его голос радостью, не это смягчало его черты. Он был рад, что здесь она. В городе, полном теней прошлого, он не одинок.       Эллана отвела взгляд, спасаясь от той бездонной, разрывающей печали, что хранилась в его глазах, почувствовав, как внутри поднялась волна чувств, слишком сложных, чтобы назвать их одним словом. Свет от хрустальных витражей вспыхнул на её руке, внимание зацепились за кольцо на пальце — простое, сильвановое, оно казалось незначительным украшением, но сейчас почему-то сверкнуло, напоминая о чём-то важном. Оно должно было быть символом предательства Фен’Харела. Символом обмана.       Но Эллана вспомнила другое.       Как в Морозных горах Солас, мягко, почти с любовью, объяснял ей, что теперь Инквизиция — её клан, а она — его Хранительница. Как сказал, что будет её Первым. Тогда в его голосе было столько тепла, столько нежности, что Эллана поверила, пусть и ненадолго.       Её искусно вырезанные из слоновой кости пальцы скользнули по гладкой поверхности кольца, и в голове закрутилась новая мысль, неожиданная, почти пугающая.       Мог ли он считать её своим кланом? Она, глупая, наивная долийка, действительно верила, что за эти несколько лет смогла стать для него чем-то большим? Что он видел в ней что-то родное, дорогое сердцу?       Но если это правда… Если она действительно была тем последним, за что он держался, чтобы сохранить хотя бы тень человечности…       Мысль эта была тяжелее, чем хотелось признать. Эллана не знала, как унять его боль. И не была уверена, что хочет.       Но что, если Солас потеряет последнее, что удерживает его?       Хранительница Дешана всегда говорила, что боги не только благодетельны, но и бесконечно жестоки. Безжалостность Эльгарнана, мстительность Митал, кровожадность Фалон’Дина, безумие Андруил — всё это тысячи раз воспето в легендах. Но ни одна из них не говорила о жестокости Фен’Харела. Он был хитрым, завистливым, коварным. Но никогда жестоким. Только последствия его поступков были жестоки.       Что, если он окажется в отчаянии? «Нельзя дразнить злого волка. Зверь в ярости — больше себе не хозяин. Укус будет смертельным, Эллана, запомни. Но не потому, что он хочет тебя убить, а потому, что не может иначе», — всплыли в памяти слова Дешаны.       Она подняла голову, посмотрела на него, всматриваясь в знакомые черты, эти спокойные, но полные скрытой печали глаза. Лицо его было таким светлым.       Нет, он не был жестоким. Он был просто потерян. Просто одинок.       Солас встревожился. Его взгляд метался по её лицу, цепляясь за каждую эмоцию, за каждое едва заметное движение, будто он пытался понять, что именно скрывается за тенью в её глазах. Он ожидал видеть её другой. Но сейчас в ней было что-то, от чего сердце неприятно сжалось. — Я ждал тебя не для того, чтобы расстраивать, — тихо сказал он, и его губы дрогнули в мягкой, почти извиняющейся улыбке.       Он протянул руку, словно намереваясь коснуться её ладони, но пальцы Элланы вновь юркнули в карманы мантии. Этот жест был слишком резким, слишком отчётливым, чтобы не заметить его истинный смысл. Она не хотела позволять себе эту близость. Мгновение он просто смотрел на неё, и в его глазах появилось что-то глубокое, тёмное — не упрёк, нет, скорее, осознание неизбежности. Будто он знал, что так и будет. Он едва заметно кивнул самому себе, принимая этот молчаливый отказ, а затем легко, как ни в чём не бывало, жестом указал направление. — Идём, — сказал он.       Он не стал ждать. Не обернулся, не проверил, идёт ли она за ним. Просто двинулся вперёд — как всегда один, как всегда погружённый в свои мысли, как всегда печален. Эллана последовала за ним, стискивая зубы от неожиданного комка в горле, и попыталась не думать о том, насколько естественно для него это одиночество.       Путь к Башне Радости был недолгим, но тишина между ними тянулась мучительно долго. Гулкие шаги отзывались эхом в пустом городе. Когда они остановились перед высокой дверью, Эллана почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло.       Как только Солас приблизился, массивные створки, покрытые тончайшей резьбой, дрогнули, а затем медленно начали открываться. Каменные петли застонали, пробуждаясь от векового сна. Изнутри хлынул приглушённый золотистый свет — манящий и в то же время тревожный, будто он мог растворить каждого, кто решится ступить за этот порог.       Но Солас не двигался. Он остановился на пороге, сложив руки за спиной, и на мгновение склонил голову, собираясь с мыслями. В этом жесте было что-то напряжённое, едва уловимое — ожидание? Надежда? Или страх? Эллана заметила, как он коротко взглянул на неё, быстро, выразительно, глазами полными чего-то не сказанного, но… она не выдержала.       Отвернулась, сделав вид, что рассматривает что-то в стороне.       Он сделал шаг вперёд. Зал оказался высоким и светлым, но не так, как освещённые солнцем залы на поверхности. Свет здесь был рассеянным, мягким, без явного источника, сам воздух мерцал, наполняя помещение волшебным свечением. Это место не знало темноты, но и живого тепла в этом свете не было.       Воздух был пропитан насыщенным ароматом. Сирень. Так в клане называли кустарники, что каждую весну расцветали у храма Силейз, наполняя воздух густым, сладким запахом. Эллана помнила, как Хранительница Дешана добавляла сиреневое масло в травяные смеси, чтобы пропитывать волосы. Её можно было найти в лесу, даже если она не издавала ни звука — звери чуяли аромат издалека. Охотники шутили, что из-за этого она никогда не сможет подкрасться к добыче, поэтому больше на охоту её не брали, и, похоже, Дешана не слишком жалела об этом.       Эллане этот запах всегда казался слишком тяжёлым, удушающе сладким, но когда Хранительница курила свои травы, их дым придавал аромату терпкость, делая его глубоким, даже немного горьковатым.       Здесь пахло так же, но сильнее. Чересчур насыщенно, почти удушающе. На мгновение Эллана ощутила странное беспокойство, будто она зашла туда, куда ей идти не стоит. Тревога шевельнулась внутри — бесформенная, неуловимая. Она не могла сказать, что именно её насторожило: запах, отсутствие теней или что-то невидимое в самом воздухе. Но она всё равно сделала шаг вперёд.       Наверное, здесь всё осталось таким, как и было в день, когда последний эльф покинул зал. Несколько столиков и кресел стояли без всякой логики, вразброс, будто кто-то резко оборвал разговор и так и не успел прибрать. На столах остались недопитые кубки, раскрытые книги с аккуратными заметками на полях, изящные письменные принадлежности. Фигурки зверей, старинные украшения, сверкающие камни – всё это лежало нетронутым, ждавшим возвращения своих хозяев.       В центре зала, окружённые мягким мерцающим светом, возвышались саркофаги. Камень их крышек был отполирован до совершенства, а на поверхности можно было различить элегантные письмена на эльфийском. Вдоль округлых стен, а также на втором ярусе, выстроились статуи. Они были исполнены с пугающей точностью – черты лиц, складки одежды, выражения, движения запечатлённые в моменте. Казалось, что их создатели хотели увековечить каждую деталь, но в этом мастерстве сквозило что-то пугающее, застывшее в прошлом, оторванное от времени.       Солас двигался медленно, с каждым шагом его движения теряли уже привычную лёгкость. Плечи, обычно гордо расправленные, теперь были слегка опущены, и он выглядел так, словно внезапно почувствовал тяжесть лет, которые оставил позади. Его взгляд остановился на золотистой шали, небрежно лежавшей на полу. Лёгкая ткань была здесь неуместной, слишком живой среди безмолвных каменных изваяний.       Эллана заметила эту перемену. Ещё несколько минут назад он был полон жизни, улыбался, в глазах плясали тёплые искры. А теперь выглядел так, словно стоял перед чем-то важным, чем-то слишком личным.       Её взгляд скользнул по статуям, и вдруг сердце пропустило удар. Одно из изваяний было ей знакомо. Она замерла, вглядываясь в лицо. Ясные глаза, высокий лоб, острый подбородок, нос с лёгкой горбинкой. Широкие плечи, горделивая осанка, руки сложены за спиной – поза человека, привыкшего наблюдать и размышлять.       Она украдкой взглянула на Соласа, пытаясь понять, заметил ли он её реакцию, а затем, сдерживая внезапное волнение, сделала несколько осторожных шагов к статуе. — Это Зал Перворождённых, — тихо сказал Солас.       Даже его приглушённый голос разнёсся по залу эхом, задевая невидимые грани прошлого. — Никто, кроме них, не мог войти сюда. Было запрещено.       Эллана не сразу осознала смысл слов Соласа — её внимание было приковано к статуе. Каменная фигура возвышалась перед ней, отбрасывая длинную тень под мягким, рассеянным светом зала. Чем дольше она вглядывалась, тем сильнее охватывало странное, тревожащее чувство.       Она сделала ещё один шаг вперёд, задержав дыхание. Её пальцы дрогнули, но всё же коснулись каменной ладони. Холод пробежал по коже. Камень был шершавым, но высеченные линии пальцев, их расположение, даже малейшие изгибы суставов были слишком узнаваемыми, слишком живыми.       Внутри что-то сжалось, когда её ладонь скользнула выше, по резкому изгибу скулы. Наощупь — та же знакомая шероховатость, что она привыкла ощущать на его коже после долгих битв, когда он уставал следить за своими иллюзиями.       Эллана подняла взгляд. Высеченные глаза статуи не были пустыми, как у других изваяний в этом зале. В них читалось что-то… дерзкое, насмешливое, уверенное. Не маска благородной сдержанности, не холодное величие древнего эльфа — в этом взгляде было слишком много жизни, слишком много своенравности.       Сердце внезапно забилось быстрее. Эллана резко обернулась, переводя взгляд на Соласа. Он стоял чуть в стороне, повернувшись к ней боком. Казалось, он нарочно не смотрел в её сторону, но плечи его были напряжены, а пальцы сжаты в кулак. — Это ты, Солас? — голос её прозвучал тише, чем она ожидала.       Он медленно поднял голову. В выражении его лица промелькнуло нечто странное, едва уловимое — смущение? Она никогда не видела его таким раньше. Он всегда был уверен в себе, спокоен, непоколебим. Но сейчас…       Он молча кивнул и отвернулся, уходя в другую сторону.       Эллана шла между статуй, чувствуя, как от них веет чем-то древним, величественным. Высокая эльфийка с причудливо уложенными волосами, её лицо было безупречно красивым, но в застывшем взгляде читалась холодная расчётливость. Чуть дальше — мужчина с гордо поднятым подбородком. Самодовольная усмешка застывших губ, но руки — в мозолях, с шершавыми, потрескавшимися ладонями. Был среди них и худой эльф с заострёнными чертами лица, чья осанка и выражение напоминали о тени, затаившейся в углу комнаты. Он выглядел опасно, загадочно, словно мог ожить в любую секунду.       С каждым шагом перед ней раскрывались новые образы. Узкие носы, тонкие, решительно сжатые губы, широко распахнутые глаза. Различные одежды, одни богато украшенные, другие простые, но мастерски сшитые. Некоторые статуи застыли в движении, их позы выражали силу, грацию, стремление вперёд. В глазах рябило от этого множества, от красоты и количества изваяний, которые заполняли весь зал. Эллана сбилась со счёта, едва пытаясь прикинуть, сколько их здесь на самом деле.       «Все они Перворождённые?» — мелькнуло у неё в голове. Солас говорил, что первые из эльфов стали эванурисами. В Разрушенной библиотеке она читала, что Перворождённые обладали невероятной силой и властью, что именно это сделало их богами. Но здесь было больше восьми статуй. Намного больше.       Она колебалась. Вдруг за этим стоит печальная история? Может, не стоит спрашивать? Но сдержаться не смогла. — Это всё боги? — спросила она, отстраняясь от статуи полуобнажённой эльфийки, чьё тело было прикрыто лишь лёгкой тканью.       Ответ раздался из-за спины. — Да, — голос Соласа был глухим, напряжённым.       Эллана обернулась. — Что с ними случилось? — её голос звучал тише, чем ей хотелось бы.       Солас не спешил отвечать. Он стоял в центре зала, окружённый каменными гробами, и крепко держался за крышку одного из саркофагов. Его голова была опущена, плечи напряжены, но осанка оставалась безупречно ровной, как у воина, привыкшего не показывать слабости.       Когда он всё же поднял взгляд, Эллана замерла. В его глазах не было уже привычного спокойствия, в них клубился гнев — густой, тяжёлый, словно свинец. Вокруг воздух стал плотным, давящим. Запах сирени и горького дыма, который ещё минуту назад просто раздражал, теперь душил, заставляя дышать с усилием. Даже свет в зале изменился — потерял свою мягкость, стал резким и холодным, будто кто-то сорвал с него тонкую, почти невидимую завесу.       Инстинктивно она сделала шаг назад, но остановилась, стиснув пальцы. — Я убил их всех, — твёрдо сказал Солас.       Голос его эхом разлетелся под сводами зала, заполнив собой пустоту. Он не говорил громко, но слова будто ударили в грудь. Эллана не знала, куда деть руки, которые вдруг стали чужими, бесполезными. Ей хотелось спрятаться в складках собственной мантии, стать меньше, незаметнее. Хотелось сказать что-то, что сможет разбить это напряжённое молчание, но язык не слушался.       Она смотрела на него, но не видела в его лице ни сожаления, ни раскаяния — только усталую неизбежность. — Ты… всех убил сам? — голос её прозвучал тише, чем она хотела.       Солас усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке было разочарование. То ли в ней, то ли в себе. — Не мой клинок поразил их сердца, — наконец произнёс он. — А моё подчинение эванурисам.       Эллана опустила взгляд, перебирая пальцами искусно вырезанные детали протеза. Это был жест, привычный ей в моменты растерянности — словно в мельчайших изгибах резьбы можно было найти ответы. — Но это не снимает с меня вины, — добавил он, тише.       Эллана подняла на него глаза и едва заметно кивнула. — Подойди, — голос его звучал приглушённо, он опасался, что эхо, отражаясь от стен, сделает просьбу ещё более отчаянной. В этом звуке не было ни приказа, ни требовательности, только мягкость, граничащая с мольбой.       Эллана не двинулась с места. Замерла среди безликих каменных фигур, надеясь слиться с бесконечной серостью множества статуй. Ей не хотелось подходить. Она не знала, что увидит, не была уверена, что стоит это делать. — Я долго ждал тебя, — сказал он и не отвёл взгляда. Его голос был ровным, но Эллана видела, как напряжены пальцы, как судорожно они сжимаются на каменной крышке гроба. — Я не могу сделать это…       Он запнулся, и пауза затянулась. Эллана почти услышала продолжение, несказанное, но очевидное. «В одиночестве».       Но он не сказал. Не признал.       Он молчал, словно набираясь сил, словно не мог заставить себя произнести то, что на самом деле хотел сказать. В этом молчании было что-то болезненно личное, слишком откровенное, не похожее на него. — Я не могу сделать это один, — наконец выдохнул он, крепче сжимая мраморный край. — Мне нужно посмотреть… но сам я не справлюсь.       Эти слова дались ему с трудом. Не было в них ни привычной уверенности, ни отточенной холодности, ни следа той осторожной отстранённости, что всегда присутствовала в его речи. Они прозвучали натянуто, почти вырвано, как если бы он не хотел признавать свою слабость, но больше не мог скрывать её.       Эллана невольно напряглась. Она не привыкла к подобной откровенности. Солас никогда не позволял себе показывать уязвимость. Не просил. Не допускал. — Ты ждал меня… — она замерла, переваривая эту мысль, и внезапно догадка вспыхнула слишком отчётливо. — Ты ждал меня, чтобы я тебя поддержала?       Солас прикрыл глаза. Это движение было похоже на жест ребёнка, которого только что уличили во лжи. Или, скорее, в слабости, которую он отчаянно хотел скрыть. Только сейчас его плечи опустились, напряжение ушло, оставив после себя пустоту. — Просто подойди, — сказал он, и в голосе не было больше ничего, кроме усталости.       Но Эллана услышала в этих словах подтверждение своей догадки. — Прошу.       Она осторожно сделала шаг вперёд.