Глава 27. Smorgasbord (Шведский стол)

Той ночью, уже в который раз, Люциус вторгся в сны Гермионы. В первый раз, когда он явился ей во сне, после того, как они поссорились, она пришла в ужас. Она не могла поверить, что ее подсознание могло создать подобный сценарий с мужчиной, на которого она была так невероятно зла. Она изо всех сил боролась со своим «я» во сне, отчаянно пытаясь отрицать неизбежное, пока не проснулась. Она была вся в поту, постельное белье безнадежно спуталось вокруг ее ног, а тело дрожало от неудовлетворенного желания и жажды, и она сразу же пожалела, что не позволила сновидению идти своим чередом. Когда он навестил ее в следующий раз, она уступила без всякого сопротивления. Зачастую секс в ее снах был слегка сюрреалистичным и даже близко не был похож на тот шведский стол ощущений, который мог обеспечить Люциус из плоти и крови. Однако, у секса во сне было явное преимущество, которое заключалось в том, что взаимодействовала она только сама с собой, и поэтому риск эмоционального срыва от ее действий был довольно ограничен. Порой она ощущала чувство вины от того, что использовала воспоминания о Люциусе для получения такого восхитительного удовольствия в одиночку. Но потом она вспоминала о множестве колких замечаний с его стороны на том судьбоносном ужине и не желая зацикливаться на этом, задавалась вопросом, как она в принципе все еще могла хотеть его. На этот раз ее сон был другим. Ощущения усилились до такой степени, что ее захлестнула волна тактильных импульсов. Покрывало тяжелым грузом давило на ее чувствительную кожу, и она остро ощущала прикосновение теплого мужского тела к своей спине. Она чувствовала его растущую эрекцию у своих ягодиц, а его большие руки скользили по ее животу, вызывая крошечные толчки удовольствия и заставляя ее прижаться к нему в ответ. Он едва прикасался к ней, но этот сон уже превосходил все остальные. Плавным движением руки он откинул в сторону ее волосы, и горячие губы прикоснулись к чувствительной коже ее шеи. Она наклонилась навстречу его губам, вспоминая следы, украсившие ее шею, после того, как они в последний раз спали вместе. Он укусил сильнее, тихий голодный рык завибрировал на ее коже, когда большая рука обхватила ее грудь. - Люциус, - выдохнула она от удовольствия, теперь распутно извиваясь в его руках, когда ее маленькая ручка потянулась назад, чтобы обхватить его бедро. - Гермиона? - его голос был хриплым и огрубевшим, как после сна. Его губы замерли у нее на затылке, а затем, внезапно, он перевернул ее на спину, и его тело оказалось на ней, прижимая ее к кровати, в то время как его серые глаза пронзали ее насквозь. Гермиона едва могла разглядеть выражение его лица в тусклом свете, проникавшем сквозь тонкие занавески. Ей показалось, что он выглядел смущенным, неуверенным, чего раньше не было в ее снах. - Гермиона, - повторил он. На этот раз почти с удивлением в голосе. - Прости меня, - он наклонился и коснулся губами ее губ. Если бы Гермиона была в состоянии приподнять бровь, она бы так и сделала. Она уже отчаялась, что когда-нибудь услышит эти слова от Люциуса Малфоя. Очевидно, Люциус Малфой в ее сновидениях был способен на подвиги, недоступные его физической оболочке. - За что? - спросила она. - За все, - теперь он осыпал поцелуями ее лицо. - За то, что обманул тебя, за то, что не был честен в своих намерениях, - его рука снова накрыла ее грудь, ловкие пальцы потеребили сосок пока он не затвердел. - За то, что слишком боялся признаться в глубине своих чувств. И больше всего я сожалею о том, как вел себя на ужине с Драко и Асторией. Это было непростительно грубо. - Да, это было грубо, - согласилась Гермиона, хотя связная речь давалась ей с трудом, когда он вот так стимулировал ее грудь. - Пожалуйста, прости меня, - его слова были серьезными и не содержали ни намека на фальшь. Гермиона была застигнута врасплох. В реальной жизни она не была уверена, что сможет простить его, даже учитывая, как связно звучали его извинения, но здесь, в своем воображении, когда его горячее и возбужденное тело прижималось к ней, это был спорный вопрос. Прощение, дарованное бестелесному человеку, не было подлинным прощением, и она хотела, чтобы сон продолжался так, как начался. Люциус, похоже, истолковал ее колебания как отрицательный ответ. - Пожалуйста, Гермиона, - его голос был практически пропитан отчаянием. - Пожалуйста, позволь мне показать тебе, как я искренне сожалею, - с этими словами он начал покрывать поцелуями ее шею и грудь, задержавшись лишь на мгновение, чтобы лизнуть затвердевшие соски через ткань ночной сорочки, его конечная цель была ясна. Гермиона не смогла удержаться и приглашающе выгнула грудь навстречу ему. Если он хотел извиниться именно так, то кто она такая, чтобы вставать у него на пути? Его губы проложили дорожку из поцелуев вдоль ее живота, и только когда он снял с них обоих одежду, она осознала, что на ней вообще что-то было надето. Забавно, но Люциус был одет в свободные черные одежды, и, теперь, когда она подумала об этом, то поразилась тому, что они напоминали одеяние Камелии. Какую интересную деталь добавило ее подсознание, размышляла она, прежде чем Люциус оказался у нее между ног, успешно лишив ее способности мыслить. Его большие руки легли на мягкую плоть на внутренней стороне ее бедер и раздвинули их, оставляя ее беззащитной перед его изучающим взором. И все же он не стал задерживаться, чтобы насладиться видом; как только путь был свободен, он принялся облизывать ее внешние половые губы. Его язык опустился ниже, и он использовал ее бедра как рычаг, чтобы манипулировать ее тазом, открывая ему доступ к ее сморщенной дырочке. Она удивлялась, как, черт возьми, ей удается видеть во сне то, чего она никогда не испытывала наяву. Детали были такими же четкими, а удовольствие таким же сильным, как в реальности. Любое подобие смущения было вытеснено даруемыми им ощущениями, и она сильнее прижалась к его рту. В прошлый раз, когда они занимались сексом в реках шоколада, она сдерживала себя, боясь прикоснуться к нему своими липкими руками. Здесь же не было правил; и она вцепилась своими маленькими кулачками в его волосы и резко дернула, направляя его туда, где хотела больше всего. Он замычал от удовольствия, когда она практически затащила его на свой клитор, а затем послушно втянул маленький бутон в рот, когда два его пальца погрузились в нее. Он умело орудовал ими, проводя по упругим стенкам влагалища, исследуя мягкую плоть и без труда отыскивая ту самую точку, которая приведет ее к кульминации. Стимулируя переднюю стенку, он обнажил зубы, касаясь ее чувствительного комочка нервов. Оргазм пронзил Гермиону насквозь, она успела забыть о практически болезненном удовольствии, которое испытывала каждый раз, когда Люциус доводил ее до края. Волны наслаждения прокатились по ее животу, и она отпустила волосы Люциуса, чтобы вцепиться руками в простыни. Спускаясь с вершины блаженства, она с внезапным страхом огляделась по сторонам, желая убедиться, что ни Камелии, ни других незваных гостей в комнате нет. - Что-то не так? - Люциус посмотрел на нее снизу-вверх, его голова все еще покоилась у нее между ног, а волосы были восхитительным образом взъерошены. Гермиона отрицательно покачала головой, ее грудь тяжело вздымалась, и она едва могла вдохнуть достаточно кислорода, чтобы заговорить. - Нет, я просто хотела убедиться, что поблизости нет Драко... или Блейза, - она содрогнулась при воспоминании одного из своих снов. Люциус выглядел озадаченным. - Ты рассчитывала, что они присоединятся к нам? - Нет, конечно, нет… Это просто... - она резко замолчала. Как можно объяснить своему призрачному любовнику, что во время их предыдущего (приснившегося) любовного свидания им помешал его столь же призрачный сын и друг? - Не бери в голову, - несмотря на оргазм, ее тело все еще гудело от возбуждения, она чувствовала, что никогда не насытится им, и кто знает, сколько времени у нее осталось, прежде чем видение исчезнет. Она схватила его за плечи, подтаскивая его гораздо более крупное тело вверх по кровати, пока он не оказался лежащим на спине под ней. Он посмотрел на нее удивленными серыми глазами. - Что вы делаете, мисс Грейнджер? - от его голоса у нее по спине побежали мурашки. Ей так не хватало этой аристократической манеры растягивать слова. Она должна была презирать даже звук его голоса, но вместо этого возбудилась еще сильнее. - Теперь я - главная, - серьезно сказала она, оседлав его бедра. Он приподнял бровь, но возражать не стал, с кошачьей грацией откинувшись на подушки и разглядывая ее сонными, полуприкрытыми глазами. Она прикусила губу и взялась за его член обеими руками. Они выглядели такими маленькими по сравнению с его большим пенисом, и она не в первый раз поразилась способности своего тела вместить такой агрегат. Люциус тихо застонал и прижался к ее рукам, когда она погладила его. Блестящая капелька жидкости появилась из щели на головке его члена, и она опустила голову, чтобы провести по ней языком, наслаждаясь солоноватым вкусом на нёбе. Люциус снова застонал, и другая капля мгновенно заменила ту, которую она проглотила. - Гермиона, пожалуйста. Ее глаза метнулись к нему. Раньше она не слышала, чтобы он умолял, и это десятикратно усилило ее возбуждение. Все еще крепко держа его в руке, она разместилась над его членом и стала медленно опускаться на него. Это оказалось труднее, чем она ожидала. Она распухла от собственного возбуждения, и была ужасающе тесной. Она никогда не проявляла инициативу подобным образом, и вместе с волнением в ней промелькнул легкий страх причинить боль себе или Люциусу. Но судя по выражению отчаяния на его лице и по тому, как он вцепился в безнадежно смятые простыни, она сомневалась, что ему больно, и, наконец, опустившись на него полностью, она восторжествовала, ощущая себя невероятно наполненной. Головка его члена прижималась вплотную к шейке матки, нанося удар в самое сердце даже при малейшем движении ее бедер, посылая искры удовольствия и боли по всему ее телу. Это невероятное ощущение могло полностью поглотить ее; она должна двигаться предельно осторожно. Люциус, похоже, упустил это замечание из виду. С сокрушительной силой он резко схватил ее за бедра и так сильно толкнулся в нее, что чуть не сбросил с себя. Гермиона действовала совершенно не задумываясь. Позже, анализируя свои действия, она пришла к выводу, что, возможная причина кроется в том, что она не простила его окончательно, как ей показалось вначале. Или, возможно, она просто пришла в ярость от его попытки отобрать у нее контроль над ситуацией. Или, может быть, темная сторона ее личности, которая до сих пор не была раскрыта, вырвалась наружу. Какой бы мыслительный процесс ни стоял за этим, она наклонилась, отвела руку назад и залепила ему пощечину. Люциус откинулся на подушки, на его бледной коже расцвел красный отпечаток ладони. Гермиона замерла, рука побаливала, а ее лоно все еще пульсировало от желания, но ужасное чувство дурного предчувствия пронизывало ее сознание. Что она натворила и как, черт возьми, отреагирует Люциус? Он прижал руку к лицу, в его глазах было странное выражение, которого она не видела раньше. Они были широко раскрыты, зрачки настолько расширены, что серые радужки почти полностью исчезли, и в его взгляде было что-то пугающе дикое. - Сделай это еще раз, - его голос звучал как шуршание наждачной бумаги по шелку. Гермиона тяжело вздохнула. В его словах не было двусмысленности, и, судя по тому, каким твердым он был и выражению его лица, ее удар скорее возбудил его, чем наказал. И тем не менее, хватит ли у нее духу ударить его снова, на этот раз хладнокровно? Звук от удара ее ладони по его щеке эхом разлетелся по безмолвной комнате, и на этот раз его реакция была безошибочной. Он рычал от удовольствия, подкрепляя свое возбуждение еще одним сильным толчком. Воодушевленная, она ударила его снова, сорвав с его губ протяжное «дааааа». Повинуясь инстинктам, она наклонилась вперед и впилась своими короткими, но ощутимыми ноготками в гладкую кожу его груди, яростно проводя ими вниз по его телу. - Мерлин, ведьма... - его голос был напряженным, и прежде чем Гермиона поняла, что происходит, она потеряла власть. Люциус приподнялся, схватил ее за запястья и бесцеремонно скинул с себя, уложив на спину. Через несколько секунд она была прижата к кровати, ее запястья крепко держали над головой, а Люциус снова глубоко вошел в нее. Его бедра начали двигаться ей навстречу с неистовой силой, когда его губы обрушились на ее. Гермиону смыло волной ощущений. Их скользкие от пота тела прижимались друг к другу, его горячий и требовательный рот терзал ее губы, а его таз терся о ее клитор, когда он снова и снова вонзался в ее нежное и набухшее лоно. Он так сильно удерживал ее за запястья, что ее пальцы практически онемели, неистовые удары его члена о шейку матки были где-то на грани удовольствия и боли. Гермиона беспомощно извивалась под ним, все еще отчаянно целуя его в ответ, ее язык сражался с его языком за превосходство, поскольку она отказывалась полностью сдаться. - Ты моя, Гермиона Грейнджер, - он ненадолго оторвал от нее свои губы, чтобы заговорить ей в горло, - ты всегда будешь моей. Гермиона долгое время гордилась своей приверженностью феминизму, и позже она будет ругать себя за то, что нашла его собственническое заявление таким желанным, но в тот момент она была не в состоянии сопротивляться ему. Не в силах высвободить руки, чтобы прикоснуться к нему, она обхватила его ногами за талию. Люциус одобрительно промычал ей в губы. Его толчки становились все более интенсивными и беспорядочными, она чувствовала, как он становится более твердым внутри нее, утолщаясь, готовый к своему собственному оргазму. - Кончи со мной, - его резкие слова, произнесенные ей в шею, сопровождались ощущением его зубов на чувствительной коже. У Гермионы не было выбора, кроме как подчиниться. Она закричала в его волосы, когда кончила во второй раз, ее горячее лоно сжалось вокруг него, пока она изо всех сил пыталась контролировать водоворот ощущений. Люциуса, казалось, также переполняли чувства. Он крепче прижался к ней, поток брани сорвался с его губ, прежде чем он стиснул зубы и, наконец, кончил. Она чувствовала пульсацию его члена, и разливающееся тепло внутри себя, когда он покрывал своим эякулятом ее внутренние стенки. Его беспорядочные толчки продолжались еще какое-то время. Наконец его руки отпустили ее и теперь обхватывали ее подбородок, в то время как его губы скользили по ее щекам и векам. Гермиона не смогла устоять перед желанием еще раз запустить руки в его мягкие волосы и провела пальцем по контурам его черепа и впадинке на затылке. Люциус немного отстранился, позволив их глазам встретиться. Он печально улыбнулся. Гермиона протянула руку, чтобы осторожно коснуться его губ. - Это лучший из моих снов, - пробормотала она, прежде чем закрыть глаза и снова погрузиться в сон.

***

Люциус уставился на свое нехарактерно растрепанное отражение и подавил желание врезать кулаком по беспощадному зеркалу в ванной. Что, черт возьми, он натворил? Он не хотел, чтобы так вышло. Он проснулся крайне возбужденным и уже занимался прелюдией с тем, кто, казалось, не возражал. Когда она не могла решиться, извинения показались ему единственным выходом, и как только он начал, то уже не смог остановиться. Дело в том, что он искренне сожалел. Он не мог понять, почему так долго избегал говорить об этом. Как только с его губ начал срываться длинный перечень извинений, он обнаружил, что не в состоянии закрыть шлюзы. Он извинился за каждое малейшее действие, и это казалось правильным, он почувствовал, что очистился, словно избавился от толстого слоя грязи. Он, вероятно, извинялся бы до сих пор, если бы его более низменные инстинкты не взяли верх. Однако он приехал в Стокгольм не для того, чтобы переспать с ней. Далеко не для этого. Он приехал, чтобы стать ее другом, и что-то в том, что он сделал, вызывало у него отвращение. Ему казалось, что он занимается любовью с добровольной и простившей его партнершей, и, хотя он был удивлен, что она так легко простила его, он не переставал сомневаться в ее уступчивости. До тех пор, пока она не прикоснулась к его лицу, заявив, что он - всего лишь сон, и быстро заснула. Люциус делал много такого, чем не гордился, но он никогда насильно не затаскивал женщину в свою постель, да и вообще куда-либо еще, если уж на то пошло. Мысль о том, что он каким-то образом заставил Гермиону переспать с ним, была отвратительна, он чувствовал себя запятнанным своими собственными действиями, и ему было невыносимо думать о том, как она отреагирует, когда узнает, что ее «лучший из снов» на самом деле оказалась печальной реальностью. Он застонал и провел пальцами по небольшой припухлости там, где один из ее ударов рассек ему губу о зубы. При воспоминании о том, как она ударила его, его член заинтересованно дернулся, и он с отвращением посмотрел вниз на нераскаявшийся орган. Никто и никогда не ударял его физически за всю его избалованную и привилегированную жизнь. Конечно, он сталкивался с Круцио или с более экзотическими проклятиями время от времени от его собратьев - Пожирателей Смерти, но никто и никогда по-настоящему не применял против него физическую силу подобным жестоким образом. Он счел это поразительно интимным и невероятно возбуждающим. Теперь он понял, почему так много людей хотели, чтобы их отшлепали, он закрыл глаза и судорожно сглотнул при мысли о разъяренной мисс Грейнджер, вымещающей свою обиду на его заднице. За свою жизнь он отшлепал множество задниц, но ни разу не предложил ни одной женщине ударить его. Интересно, будет ли достаточно принести себя в жертву в качестве покаяния, чтобы утихомирить гнев Гермионы. Верилось с трудом. Он плеснул холодной водой в лицо, наблюдая, как капли стекают по его встревоженному отражению. Он не мог оставаться здесь. Стало очевидным, что оборотное зелье, которое дал ему Северус, не годилось для этой задачи. Его отражение исказилось от ярости. Он бы задушил мастера зелий голыми руками, это уж точно. Люциус изо всех сил пытался вспомнить слова своего друга, когда тот протягивал ему бутылочку с оборотным зельем. «Оно соответствует твоим требованиям», - сказал он. Скользкий маленький засранец. Зелье, несомненно, действовало дольше. Накануне между приемами Люциуса прошло четыре часа, и он тайком сделал глоток как раз перед тем, как они покинули архив. К тому же он планировал сделать еще один глоток перед сном, но не ожидал, что в этом возникнет необходимость. Его инструкции Северусу были предельно ясны - он рассчитывал, что зелья хватит на целый день. Судя по тому, сколько сейчас времени, измененное оборотное зелье было рассчитано на то, чтобы продержаться ровно столько, чтобы усыпить его ложное чувство безопасности и позволить ему трансформироваться в самый неподходящий момент. Он сжал кулаки и представил, как бьет Северуса по его коварной физиономии, прежде чем напомнить самому себе, что просто предоставить этому человеку детальный отчет о том, что произошло, когда Люциус Малфой проснулся в постели с Гермионой Грейнджер, вероятно, было бы куда более действенным наказанием. Обреченно опустившись на унитаз, он обдумал свои варианты. Очевидно, он больше не мог оставаться здесь под видом Камелии. По его расчетам, действие оборотного зелья закончилось около одиннадцати вечера, то есть оно действовало шесть часов. Он ни за что не сможет провести целую ночь с Гермионой при таких обстоятельствах, особенно когда тело Камелии оказалось куда более слабым, чем он себе представлял, и, скорее всего, он просто отключится к концу дня. Риск обратного превращения в присутствии Гермионы был слишком велик. Ему невероятно повезло, что на этот раз она спала. На краткий миг он обдумал возможность выйти из ванной, разбудить Гермиону и выложить все как на духу. Он был в состоянии принести дальнейшие извинения, если потребуется. Его новая способность извиняться ощущалась как неразведанный источник где-то глубоко внутри него, готовый прорваться наружу в нужный момент. Впрочем, как он подозревал, никаких извинений не хватит, чтобы расположить Гермиону к себе, когда ей станет известно о его последнем опрометчивом поступке. Что в очередной раз подтолкнуло его прибегнуть к уловкам -других вариантов не было. Он приоткрыл дверь ванной, и его взгляд сразу же привлекла фигура, спящая крепким сном, распростертая поперек кровати. Она была прекрасна, несмотря на припухшие губы и спутанные волосы, а может быть, именно из-за них. Он проигнорировал, как болезненно сжалось его сердце, должно быть, у него было несварение желудка, и молча призвал пергамент и перо. Написав записку, он на цыпочках пересек комнату и положил ее на подушку рядом с ней. Он тихо вытащил свою палочку и осторожно залечил след от укуса, который оставил у нее на шее. Наконец, у порога он произнес слабое очищающее заклинание, готовый убежать, если это разбудит ее, но она просто вздохнула и перевернулась, подложив руку под бедра, прежде чем поудобнее устроиться под покрывалом. Люциус поборол сильное и в то же время глупое желание прижаться к ее губам в прощальном поцелуе, прежде чем беззвучно выскользнул за дверь их комнаты и исчез в ночи.