Часть вторая. Надвигается.

Я — и рана и меч. И палач,

и тот, с кого он снимает кожу.

Рождество, 25 декабря 1979 года. Лондон. Лютный переулок.       В этой части города никогда не распускались в домах омелы. Небо, затянутое серой вуалью и распятое между крышами зданий, порошило снегом, более похожим на пепел, выброшенный в трубу крематория. В воздухе висел горький запах палёной плоти, мышиных гнёзд и сушёной крови. Двери лавок не украшали праздничные венки. На них были грубо приколочены цепи и странные выцветшие обереги из трав, скрученных в узоры, в которых, если хорошо присмотреться, можно увидеть саму смерть. Снег скапливался в щелях между булыжниками, таял от яда, что сочился из трещин зданий, и снова замерзал в острые, как бритва, лоскуты и копья. Из подвалов доносился давно забытый шёпот. Вывески на зданиях мотало из стороны в сторону не ветром, а липким ожиданием. По переулку уверенным шагом передвигалась девушка. Её мантия волочилась за ней, сгребая остатки чьей-то злобы и следы разлитых снадобий, навсегда втоптанных в грязь. Она шла между прилавков, заваленных гнилым товаром и закопчёнными зеркалами. В последних отражалась не она и не улица, а нечто, что стояло рядом, но никому не показывалось. Преодолев узкий проход между домами, девушка оказалась в более оживлённом месте. Из лавки древностей вышел незнакомец и отвесил ей поклон, приподняв свой цилиндр. Она не ответила тем же. Она промолчала. Как молчали все, кто узнавал её. Все, кто цеплялся взглядом за обожжённую половину её лица. Разглядеть это можно было не сразу — магия помогла излечиться. Но не до конца. Оставшийся на щеке шрам, словно смятый пергамент, отличался цветом от здоровой кожи. Бледный и розовый он тянулся через скулу и уходил к виску, всякий раз напоминая ужасные последствия неповиновения. Шрам не принадлежал её лицу. Всё ещё казался чужим. И улыбка, что была когда-то давно знакома многим, становилась незнакомой изломанной трещиной на лице. В безжизненных глазах больше не существовало эмоций. Она смотрела себе под ноги, словно под гипнотическим заклятием. Однако, точно знала, куда идёт. Магазин «Колючий змей» с небольшой дверью и молотком по центру открылся до того, как она в него постучала. Её приняли не как случайную клиентку, но как важную гостью. Лысый мужчина со впалыми потемневшими глазницами и щеками проводил взглядом уставившихся зевак и запер дверь заклинанием. Он вытер руки о засаленный передник, цвет которого уже давно нельзя было определить, и жестом пригласил девушку присесть. Она отказалась. — Добрый день, мисс… — начал заискивающе продавец, но девушка его оборвала. — Не надо имён. Она сняла длинную чёрную перчатку с левой руки. Магический огонь затронул не только левую половину лица, но и руку, в тот день её закрывавшую. Потому отметины пламени, лизнувшего кожу, хорошо отпечатались на тыльной стороне кисти. — Он просил меня забрать для Него кое-что. Говорят, ты держишь при себе некую мантию, — её голос звучал лениво и спокойно. — Н-но, мисс… Если вы говорите про… То у меня никогда. Я бы, несомненно, отдал её хозяину, поверьте мне, — вытаращил он глаза. Подбородок мужчины задрожал. Его крючковатые пальцы ходили ходуном, словно кто-то опустил их в ледяную воду и заставил держать их в ней несколько долгих минут. — Ты же должен понимать, что я не могу прийти к Нему ни с чем? — с едва уловимым раздражением спросила она. Девушка вскинула бровь и опустила взгляд на дряхлый стол, заваленный документами, счетами и бумагами на товары, приобретённые незаконным путём. — Я понимаю, мисс, но у меня никогда не было даже возможности заполучить эту мантию. — Или ты уже толкнул её кому-то, чтобы погасить долги, — предположила она насмешливо. — Мисс, я никогда не обладал мантией невидимости! Вы должны мне поверить. Я бы лишился жизни, стоило только ей оказаться в моих руках, — протестовал владелец «Колючего змея». Внутри магазина словно всё замерло. Полумрак сгущался в углах, где паутина из тончайших серебристых нитей свисала с потолка и дрожала от малейшего движения воздуха. Старые полки из тёмного дерева ломились под тяжестью банок с мутной жидкостью, засушенных крыльев ночных мотыльков, извилистых костей, опасных реликвий и свитков с запретными письменами. От запаха сухого мха, плесени и едва уловимой горечи горящих трав кружилась голова. Пол покрывала изношенная доска, местами прогнившая и покрытая пятнами, похожими на старые кровавые отпечатки, которые неотступно напоминали о прошлом тех, кто сюда заходил. Девушка подумала, что ещё одному кровавому пятну не мешало бы сегодня здесь оказаться. Она взглянула на владельца из-под полуопущенных ресниц и сняла капюшон. По плечам волной рассыпались длинные светлые волосы. — И ты не лжёшь, — констатировала она факт. — Конечно, мисс. Стал бы я лгать самому Тёмному Лорду! Передайте ему, пожалуйста, что я совершенно не… В его глазах не успел отразиться ужас, как тело пронзило зеленоватое свечение убийственного заклинания. Она сделала  это так просто и непринуждённо, словно убивать волшебников непростительным заклятием ей было не в новинку. Словно она делала это каждый день. И оттого это выглядело так жутко. Оттого волшебники и волшебницы, завидев её в дверях, что отперла она простым Конфундусом, не смели поднять глаза, проходя мимо. Она не получила того, что от неё требовали, но забрала с собой нечто иное. Чужую жизнь. И зелье невидимости, которое успела отыскать до прилёта Ордена Феникса. Они следовали за ней по пятам. Бывшие знакомые, друзья и подруги, что раньше называли её по имени, и в их груди разливалось тепло, отныне испытывали глубочайшее разочарование, кольями впивающееся им в горло при звуках этого имени. Её это ничуть не трогало. Ну, или же она делала вид, что уже давно не трогало. В любом случае, встречаться ни с одним из них она не собиралась. Она сделала несколько глотков зелья. Этого должно было хватить на пару часов. Однако, всё же к одной подруге стоило заглянуть перед тем, как трансгрессировать в особняк Блэков, что служил сейчас Пожирателям временным штабом. Они постоянно перемещались между двумя семьями, готовыми пожертвовать ради Тёмного Лорда всей своей чистой кровью — Малфоями и Блэками. К тому же совсем недавно оба семейства породнились, что упрощало задачу. Лютный же переулок, служивший ранее Пожирателям местом, где они могли спокойно вести свои дела, теперь находился под надзором Ордена Феникса, и только в одном магазине они могли укрыться в случае облавы — лавка «Горбин и Бэркес». Девушка прошла мимо лавки и вывернула на пустую улицу, в домах на которой больше никто не жил. Или хорошо скрывался. Она сунула озябшие пальцы в карманы мантии, только сейчас вспомнив, что забыла перчатку в магазине. Оглянувшись, девушка поджала сухие губы и продолжила свой путь. Она помнила каждый камень, каждый булыжник под ногами, каждую выщербленную ступень знакомых домов. Никто не шёл за ней, никто не следил. Во всяком случае, она убеждала себя в этом, постоянно оборачиваясь. На одинокой безлюдной улице гораздо сложнее спрятаться, чем в узких проходах Лютного переулка. Свернув мимо чьего-то разграбленного дома, девушка вышла на голую землю с застрявшими в ней каменными плитами, словно неровными гнилыми зубами. Некоторые вросли в землю по самую середину, другие были разломаны пополам, словно кости, что не выдержали времени. Мох пробирался между букв, застилал имена, стирал даты, превращая память в шёпот. Ветер не выл, он делал медленные вдохи, словно сам был на грани смерти. И среди этих древних, словно пыль, смертей, одна выделялась, будто свежая рана. Гранитный камень по-прежнему тускло отсвечивал гладкой ровной поверхностью. Буквы на инициалах не плыли, наоборот, всё ещё были острыми и чёткими. Рана не могла затянуться уже два года. Она не могла не прийти именно в этот день. 14 июля 1960г. — 25 декабря 1977г. «Ты всегда смеялась первой — даже в темноте. Теперь тишина смеётся тобой. И я слушаю.» Девушка проглотила сухой воздух во рту и стёрла каплю с обожженной щеки. Была ли то слеза или растаявшая снежинка — не узнает даже небо. — Здравствуй, милая подруга, — прошептала она ветру и присела рядом с камнем. — Я не могла оставить тебя в этот день. Помню, как мы объедались конфетами в Большом Зале. Такая глупость, — фыркнула она. Земля ещё не успела осесть и топорщилась пологим бугром. Покрытая снегом, точно белым одеялом, она прятала в себе увядшие разложившиеся цветы. Её любимые ромашки. Девушка знала, что они всё ещё там. Кое-кто наверняка приносил их в прошлом месяце. Она видела его, но держалась поодаль. — Молчишь, — вздохнула она сама себе. — Я знаю, что виновата перед тобой. И ты меня в этом не переубедила бы, даже если бы могла говорить. Но я пытаюсь сделать всё возможное, чтобы твоя смерть была оправданной. Я… — она запнулась, осознавая, что говорит в пустоту. Тяжёлый выдох сорвался с языка вместе с клубами пара. Она поднялась и направила палочку, которой совсем недавно убила человека, на могилу. И с гранитной плиты свесились красивые хвойные веточки, украшенные ягодами промерзшей рябины. Веточки заслонили собой часть эпитафии и даты, оставив лишь инициалы. На концах они почему-то выглядели обугленными. Словно палочка уже забыла, что значит создавать что-то хорошее. Девушка наклонилась и прислонила пальцы обнаженной ладони к губам, чтобы коснуться ими затем каменной плиты в месте, что обжигало не меньше, чем заклинание огня. Кожу запекло, хотя плита была холодной. На кончиках замерла первая буква имени — М.