И сорваны покровы

      Я не помню, сколько проспала. Перед моим мысленным взором не проносились никакие сновидения. Только уютная и всеобъемлющая чернота. Никакие кошмары о прошлом не мучили меня и не заставляли просыпаться от моих криков, когда я после таких сновидений раньше просыпалась также в холодном поту. На этот раз я не видела во сне сцены из моего детства, когда мужчины моей матери домогались меня, а в ответ на мои жалобы мать только лупила меня первым, что попадётся ей под руку. Я не видела во сне, как последний любовник моей матери пытался меня изнасиловать в мои двенадцать лет. Я не видела во сне выловленное из Нила тело Исмана, распухшее и серо-бледное, хотя после его гибели этот сон часто меня терзал. Даже пребывая в мире сновидений, я чувствовала на моей талии крепко меня обнимающие руки Амена, ощущала на своей шее его тёплое дыхание. Едва разлепив веки и протерев кулачками глаза, широко и беззвучно зевнув, я очень осторожно развернулась лицом к Амену, чтобы его не разбудить. Мой наречённый так крепко спал, что мне было жаль его вырывать из царства сна, как бы сказали греки — из объятий Морфея. И это тот самый верховный эпистат, гроза всех черномагов — которых пробирает нервная дрожь от одного его имени? Сейчас молодой мужчина мирно спал и чему-то улыбался во сне. Светло-серебристые волосы его были в каком-то милом беспорядке, я чуть ощутимо и ласково провела по ним ладонью, отвела со лба его чёлку, поцеловала спящего в висок. Улыбка пребывающего в обители грёз молодого человека на его пухлых губах стала чуть шире. Суровые черты на его красивом лице, казалось, немного смягчились. И в этот момент он выглядел таким умиротворённым, в чем-то даже трогательно уязвимым, чем кто-нибудь мог бы воспользоваться. Только у меня никогда не поднимется рука причинить ему вред. Ни на минуту я не забывала о том, что всё же частица добра есть в Амене. Он всегда проявляет искреннюю и неподдельную заботу обо мне, о моём благополучии и безопасности, он старается научить меня быть хорошим писарем — желая, чтобы я усовершенствовала мои навыки и смогла в случае чего прокормить себя этим ремеслом, чтобы я не кончила мой жизненный путь проституткой в борделе или на улице. Наверняка у Амена была очень трудная жизнь. Ему пришлось очень тяжело. Насколько тяжело — я толком не знаю, могу только догадываться. Амен о многих событиях в его жизни умалчивает, а если и говорит — лишь сжато и в общих чертах. Поэтому и взял меня под своё покровительство, поэтому принимает столь деятельное участие в моей судьбе. Даже если опустить эти подробности моих с ним взаимоотношений, Амен помиловал Дию и вернул ей свободу. Лишь по той причине, что я умоляла его о милосердии для моей подруги. Буквально выгрызла для Дии её жизнь и свободу. Я не могла оставить это без благодарности ему. В нашу первую ночь вместе он проявлял со мной терпение, был со мною ласков и сделал всё, чтобы я тоже получила удовольствие в его объятиях. Он попросил у меня моей руки и хочет привести меня в свой дом как свою законную жену, хочет сделать меня своей семьёй и стать отцом нашим возможным детям. Дал мне ясно и чётко, без обиняков понять, что он любит меня и дорожит мною, что я для него большее — чем просто хорошенькое личико и стройное, гибкое тело. В его глазах и в его сердце я не просто прекрасная игрушка в постели, скорее желанная и любимая женщина. Причём я крепко могу быть уверенной, что для верховного эпистата я не вещь, что он правда меня любит и нисколько не лукавил, когда предложил мне стать его женой. Я поймала себя на мысли, что Амен для меня тоже не просто сделка, не просто шанс благополучно и выгодно устроить со всем комфортом мою жизнь. Сейчас, лёжа рядом с ним и крепко к нему же прильнув, я думала, что согласилась бы стать его женщиной и женой, даже если бы Амен не занимал такое высокое положение при фараоне Менесе II, даже если бы он не был верховным эпистатом и не был так богат, будь он одного со мной положения в обществе. Видимо, я безнадёжно и бесповоротно успела его полюбить, и я не знаю, чем обернётся моя любовь к самому непримиримому врагу всех черномагов — если учитывать, что я как раз одна из тех, кого он так ненавидит и всеми силами стремится уничтожить. Остаётся надеяться, что меня не постигнет судьба всех тех черномагов, отправленных в Дуат руками Амена. Я не могла врать себе, что не боюсь реакции Амена, если вдруг он сам потребует от меня объяснений, после добытой под пытками правды от Дии. Или же если я сама ему сознаюсь в том, что я отношусь к черномагам. Но рассказать ему придётся. Нет желания строить свою жизнь с ним в браке, в любви и верности, на обмане и притворстве. И лучше Амену до нашей свадьбы узнать от меня, что я тоже являюсь черномагом, как и Дия, как Реммао и Рэймсс. Ведь если вся правда обо мне выяснится до нашей свадьбы, благодаря кому-то другому или же после свадьбы, будет намного хуже. Для себя я уже всё решила, что признаюсь ему во всём. Убить — он меня не убьёт. Хотелось бы надеяться. Даже если бы всё-таки убил, то умирают всего один раз. Но если он от меня отвернётся и вышвырнет из своей жизни, будет для меня намного больнее, поскольку умирать от разрыва с ним я буду каждый день. Уже и не знаю, что из этого будет хуже. Оба исхода видятся мне чудовищными. Тихонько выскользнув из объятий Амена, я села на постели и тяжело вздохнула, крепко задумавшись о предстоящем разговоре с возлюбленным будущим мужем. Чтобы немного изгнать из сознания мысли о дурном исходе нашего предстоящего серьёзного разговора, я ступила на покрытый циновками пол моими босыми ногами и немного прошлась по комнате, выглянула в окно и немного полюбовалась сгустившейся над Фивами ночной темнотой, сияющими в небесной вышине белёсыми луной и звёздами. Ненадолго это помогло мне обрести некое подобие умиротворения. На столе я разглядела при огоньке свечи в медном подсвечнике большое разнообразие вкусной еды. В глиняном кувшине оказалась настойка на ягодах и грушах, которой я тут же утолила жажду — прямо из кувшина. На подносе можно было увидеть виноград, финики, кокос, нарезанную дыню, испечённые лепёшки. На другом подносе в блюдах были мясо голубя, курицы, говядина и вяленая рыба. Близко от подноса я увидела листочек папируса, на коем иероглифами было написано рукой Амена, что это всё мне. Я не стала пренебрегать этим жестом проявления заботы обо мне и утолила голод всем понемногу, что на столе было. На сытый желудок меня уже меньше посещали пугающие и тревожные мысли. Грозящие беды уже не казались мне такими страшными и необратимыми. Подкрепив мои силы вкусной едой, я вернулась обратно в постель, но сидела просто рядом с Аменом и не прерывала его сны. Жаль было его будить. Настолько сладко уснул, что даже улыбается слегка чему-то хорошему. Даже при всём желании я не решилась бы проникнуть в его сон. Не смогу с ним так поступить без его на то позволения. Совершенно не из-за того, что боюсь случайно в сне Амена дать ему обнаружить меня. Скорее подобное моё нежелание без согласия Амена проникать в его сны вызвано совсем не страхом выдать себя, сколько из тех соображений, что я не хочу так делать из уважения к нему. Но на душе моей вновь стало очень тяжело и сумрачно, стоило мне подумать о том, что долго скрывать от Амена мою тайну, что я одна из черномагов, не получится, и лучше мне не отмалчиваться до последнего, когда уже всё зайдёт далеко, и не помогут потом никакие оправдания. Я обязана признаться Амену в моей тайне, пока мы ещё не стали мужем и женой перед лицом богов с законом, перед людьми. Он имеет право знать всю правду о женщине, которую хочет взять в жёны. Я не стану притворяться, двуличничать, обманывать Амена. После всего, что он сделал для меня и ради меня, он подобного ничем не заслужил. Не стану я начинать нашу семейную жизнь со лжи. — Великий Ра, дай мне сил не отступить, — слетели с моих губ тихие слова, и я на какое-то время задержала взгляд на потолке, словно там был лик великого божества. Обратив мой взор на Амена, я с удивлением для себя узнала, что он уже не спал и глядел на меня из-под полуопущенных светлых ресниц. Но меня это не испугало. Во взгляде голубых глаз молодого мужчины светились тепло, преданность и любовь ко мне. Эпистат и шезму, вопреки всему полюбившие друг друга. Кто бы мне до моей первой встречи с Аменом в Гермополе сказал, что подобное может произойти в реальной жизни, а не в литературном творении, ни за что бы не поверила и сочла бы этого человека пьяным от хека с вином, посоветовав ему проспаться после лихой попойки. Но никогда я не думала, что сама окажусь в ситуации, когда мужчина и женщина из двух враждующих лагерей сумели полюбить друг друга преданно и пылко, презрев все предрассудки и взаимную ненависть. — Так ты не спал? Но, я надеюсь, что ты хотя бы выспался? — бросила я беззаботно и с ласковой иронией, стараясь сдержать волнение и нервную дрожь в теле, готовя себя к предстоящему объяснению с будущим мужем. — Да, спасибо, Эва. Впервые за последние дни выспался по-человечески, — ответил мне в такой же манере Амен. Молодой человек поднялся на постели и расположился ближе ко мне, привлёк к себе и обнял, крепко и в то же время очень осторожно. Губы его коснулись моего виска и макушки моей лохматой после сна головы. Ранее мне никогда не доводилось видеть Амена таким. Разве что в нашу первую ночь вместе. Он выглядел таким счастливым, довольным жизнью, словно сбросил со своих плеч тяжкий многолетний груз сонмища обязанностей и ответственности как верховного эпистата. Льдисто-голубые его глаза глядят на меня с желанием, с лихим прищуром. Как же много я готова отдать, чтобы всегда видеть его таким. Амен достоин только любящей, верной и искренней с ним жены, которая станет для него опорой и поддержкой — как и он для неё. — Я видела всё то вкусное, что ты для меня сделал и оставил на столе. Спасибо, — поблагодарила я Амена за его проявленную заботу обо мне. Ему сразу пришло на ум, что после долгого сна я захочу вкусно и сытно поесть. Да, он знает, как обольстить женщину. — Я рад, что тебе понравилось. Готовлю я не очень. Походная еда мне удаётся лучше, — проговорил Амен несколько задумчиво, прикусив нижнюю губу. — Но ты готовишь лучше меня. Кухарка из меня ещё хуже, чем писарь и художница, — позволила я себе исполненные самоиронии слова. — О да. Я до сих пор храню твой шедевр. Так мне достанется жена с неповторимым чувством юмора, — коротко засмеялся Амен, мягким движением заправив мне за ухо прядь волос. — В Мемфисе тебе не придётся делать ничего по дому самой. В моём доме достаточно прислуги. И много человек в охране. Так что никто не сможет причинить тебе зло. — Амен, я уверена, что в замужестве с тобой мне больше не придётся подвергаться опасностям и в чём-то нуждаться. И у меня нет сомнений, что ты правда любишь меня, — моя рука ласково потрепала его светлые волосы и тронула мои губы улыбка. — Вот уж не думала, что ты хранишь мой посредственный рисунок с моими каракулями на нём, — не удержалась я от добродушного ехидства. — А как же, не мог же я выбросить твои труды. Ты так старалась, усердно выводила: «Любимый писарь и мерзкий старый деспот». Рука дрогнула выкинуть, — ответил мне Амен в той же манере, и мы вместе рассмеялись. Но вот только наслаждение моё уютными разговорами по душам с будущим мужем быстро сошло на нет. У меня возникло предчувствие, что более удобного шанса честно рассказать Амену, что я такой же черномаг как мои друзья с наставником у меня не будет. Я собрала всю свою волю в кулак и отыскала в себе решимость не отступать и идти до конца. — Амен, я должна рассказать тебе нечто важное, пока мы ещё не связали воедино наши жизни. У тебя есть право это знать, прежде чем ты женишься на мне, — совладав со своими тревогой и волнениями, я взяла руки наречённого в мои собственные руки и бережно то гладила, то сжимала пальцы его крупных и сильных ладоней. — Так что же ты хочешь мне рассказать, Эва? Что такое важное у тебя? — немного был удивлён Амен. Глаза его чуть округлились и слегка приподнялись светлые брови. — Нечто такое, за что ты захочешь не в жёны меня взять, а прибить своими руками. Этого ты точно стерпеть не сможешь, — рвано вздохнув и грустно усмехнувшись, я покачала головой, словно стремилась вытряхнуть из неё все дурные и пугающие мысли. — Ну, уж твою очередную безумную выходку я как-нибудь переживу. Не в первой, — усмешка Амена, в отличие от моей, вышла по-своему очень тёплой. — Нет, любимый. Вот на это закрыть глаза ты уже точно не сможешь… — сопроводила я мои слова совсем не весёлым коротким смешком. — Не переживай. Мне не привыкать, что ты довольно творческая женщина и умудряешься не только творить, но и вытворять, — молодой человек чуть улыбнулся левым уголком губ своим мыслям. — Нет смысла увиливать и отмалчиваться, Амен. Ты был совершенно прав, подозревая меня в черномагии. Дия под пытками сказала тебе правду. Я достаточно уважаю тебя, чтобы не лгать тебе. Ты имеешь право это знать, пока мы не стали мужем и женой… — после такого признания, которое я буквально через силу выдавила из себя, я крепче сжала в моих ладонях пальцы Амена и внутренне напряглась, качая головой и виновато глядя в лицо молодому мужчине, который побледнел бы ещё сильнее — хотя у него и так белая кожа. Губы Амена сжались в линию, брови нахмурились и между ними пролегла складка — от чего я думала, что моё признание сейчас, в эту минуту, станет мне верной погибелью. На строгом и красивом лице моего жениха даже задвигались желваки. Но Амен не сделал ни единого движения, чтобы свернуть мне шею или вонзить кинжал в грудную клетку, хотя именно этого я и боялась, как и того, что мне тоже доведётся пережить пытки подобно Дие, вот только в моём случае казнь станет для меня последним рубежом между миром живых и Дуатом. Эпистат даже не вырвал свои ладони из моих рук. — Так выходит, что мои подозрения всё это время были верны, я не ошибся… Ты проникла в мой дом и украла список дежурств охотников, украла мои штаны с твоей накидкой. А я-то подумал на твою подругу! — высвободив свои руки из моих рук, Амен обхватил себя за голову и бессмысленно устремил взор светло-голубых глаз будто сквозь стены его жилища. — Всё это время у меня под носом были четыре черномага, двое сбежали, а попалась только Дия, ты вообще мне призналась в своём преступном занятии!.. — Амен никак не хотел мириться и свыкаться с мыслью, с той истиной, что я ему открыла. Правда, что его любимая женщина принадлежит к племени черномагов, кого он так ненавидит и поклялся под корень уничтожить, причинила ему немалую боль. Но уж лучше пусть будет так, чем мой любимый человек всю жизнь будет пребывать в иллюзиях и видеть во мне то, чем я не являюсь. — Амен, прости, что причинила боль моим признанием. Клянусь тебе, что я и Дия с Рэймссом никогда не делали никому зла, никогда не использовали наши способности во вред. Только ради помощи людям! Я не могу судить только за Реммао… Прости меня! Но я больше не могла тебе врать, ты не заслуживаешь получить в жёны лживую лицемерку! — выкрикивала я в отчаянии, умоляюще глядя Амену прямо в глаза и схватив его запястья. — Ну, тебя хотя бы можно уважать за твою искренность. Спасибо, что не стала притворяться той, кем ты не являешься… — грустно и задумчиво произнёс молодой мужчина, покачав головой. — Амен, во мне не будет злости на тебя, если ты отвергнешь меня после моего признания. Правда. Я только умоляю тебя позволить мне уехать в Гермополь и забрать с собой Дию, больше ничего! Либо разреши мне уехать в Мемфис с Ливием и Дией… Только сохрани свободу и жизнь мне с моей подругой! О большем не прошу! Я и Дия бросим наше ремесло, мы обе пойдём учиться медицине или работе писаря… Только разреши нам уехать, как только Дия встанет на ноги, прошу тебя… — надеялась я смягчить Амена ко мне и Дие моими мольбами, голос мой дрожал от подступивших к горлу рыданий, слезами наполнились глаза. Я прекрасно понимала, что теперь моя судьба и моя свобода, сама моя жизнь в руках верховного эпистата, который всю свою взрослую жизнь истреблял с особым рвением таких как я. — Признаться, меня потянуло к тебе ещё в первую нашу встречу в Гермополе, когда я не знал даже твоего имени. Я боролся со своим чувством к тебе, боролся с собой — как только в разум закрались подозрения, что ты можешь оказаться черномагом, — говорил со мной Амен в мрачной задумчивости, но в хрипловатом голосе его чувствовались ноты грусти и боли. — Но это оказалось выше моих сил. Хуже всего, что я уже не смогу вырвать из сердца любовь к тебе. Это как кинжал в груди, который нельзя вытащить, не убив при этом самого человека, — в этот момент Амен усмехнулся хмуро и с печалью одновременно. — Я никому не причиняла вреда. Я только помогала вместе с моим наставником и друзьями людям разрешить их тяготы во сне, которые заказчики не могут разрешить в мире живых. И я никогда не смогла бы причинить зло тебе. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь! Тогда в ибу ты видел меня, я всего лишь хотела войти в контакт с Ка Исмана, только найти его убийцу! — вырывались из моих уст преисполненные чистосердечия обещания и заверения с признаниями. — Можешь не тревожиться и жить спокойно, Неферут. Тебе и твоей подруге ничего не грозит. Раньше я думал до того, как мы сблизились, что придушу тебя своими руками — окажись ты вдруг черномагом. Но теперь… — Амен резким движением руки взлозматил свои пепельно-светлые волосы. — Что же теперь?.. — робко поинтересовалась я наполовину с надеждой и еле скрываемой тревогой. — Теперь у меня в жизни на тебя рука никогда не поднимется. Я не смогу… Это всё равно, что вырвать своё сердце из груди наживую и бросить в огонь. Убив тебя, я так же умру и сам. Теперь в моих глазах весь мир без тебя станет грешен сам по себе… За тебя я убью любого… — сознался мне Амен с горечью и со всей искренностью. — Прошу тебя, пойми. Я открыла тебе мою тайну лишь потому, что хочу быть с тобой искренней во всём. Я не хотела подло тебя обманывать. Я только хотела дать тебе выбор, захочешь ли ты быть со мной после такой правды и взять в жёны, — проронила я, виновато опустив голову и потупив мой взор. — Ты открыла мне твою тайну, но это ничего не меняет. У меня никогда не хватит сил и духу от тебя отвернуться, вычеркнуть из моей жизни, будто тебя никогда и не было. Я ни за что не стану тебя кому-то выдавать, но после нашей свадьбы ты оставишь своё ремесло. Кто-то другой, кто не я, не будет столь же лоялен. Побереги свою жизнь хотя бы ради меня и Ливия с Дией, если на себя ты махнула рукой. Ты обещаешь? — серьёзно, пристально и испытующе Амен глядел на меня и ожидал ответа. Я несколько раз кивнула ему и твёрдо произнесла, отчеканив: — Да. Обещаю. И я буду всеми силами стараться тебя не позорить. Я буду очень стараться не навлекать на тебя подозрений и брошу мою профессию. С такими грозящими мне опасностями при работе черномага уже никаких денег не захочется… Вот только я не думаю, что после всего, что я рассказала тебе, ты по-прежнему хочешь на мне жениться, — я зябко поёжилась как от холодного воздуха пустынной ночи. — Не думай, что можешь так уверенно судить о моих чувствах, любимая супруга. Я не забираю назад моих слов. Особенно о том, что люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой. И я скорее дам скормить меня крокодилам по частям, чем откажусь от тебя. Я не имею ничего против того, если ты возьмёшь твою подругу жить к нам в дом в Мемфисе, — с непреклонностью и твёрдой уверенностью в своих словах, крепко меня обняв и с горячностью поцеловав меня в макушку, Амен вполне доходчиво донёс до меня, что открытая ему правда обо мне сегодня моими же устами, не заставит его отречься от своих слов о любви ко мне и о желании связать со мной его жизнь. Я напрасно боялась этого разговора. Похоже, что превыше долга верховного эпистата истреблять каждого и каждую шезму на своём пути Амен поставил страстную и преданную любовь ко мне. Он выбрал, что для него важнее, точнее — кто.