делирий

      Он слышит живой, разрозненный шум за пределами своей досягаемости — кажется, он находится в собственной командирской палатке — верно, верно; он рассматривает истертую кожу на перчатках в ямке, куда обычно ложится рукоять, он переносит вес на ноги и поднимается с постели, и шум становится ближе, ярче, ощутимей, будто прорывается через плёнку полусна, будто только вынырнул из воды, и та отступает, снимая вакуум своей звукоизоляции.       Он — Капитано. Да. Точно.       Он не решается выйти, бережно сохраняя хрупкость момента, как держат в ладонях новорожденного, совсем неприспособленного к жизни птенца — момент кажется ему эфемерным, невесомым, растворяющимся в воздухе слабым течением чего-то угасающего в его руках.       Он слышит смех.       Искренний, чистый, многоголосый — где-то звонкий и высокий, где-то чуть приглушенный, сдержанный, еще один, низкий и ухабистый, и он узнает их с полутона — он узнает свой родной, живой, Первый отряд.       Кажется, что если раздвинуть завесу палатки, он разрушится — распадется на атомы тишины, и перед ним предстанет бесконечно пустое ничего, в которое страшно и бессмысленно идти — но когда солнечные лучи заставляют его чуть прищуриться, всё остается на месте.       И он слышит — слышит! — привычное и вырезанное в привычном графике гвоздем по дереву «здравствуйте, товарищ командир!».       И когда он оборачивается, оглядывается вокруг — оно не исчезает, и когда он чуть склоняет голову, чтобы рассмотреть детальнее лица офицеров — оно не испаряется, и когда он раскрывает рот — он слышит! — слышит свой голос.       И с деревьев еще не успела опасть листва.       И он отправляет дежурных на разведку, и принимает их рапорты, и ему говорят что-то про Пиро Архонта: не намерена сдаваться, следует плану — и все сходится, все правильно, все в порядке.       Ему, верно, что-то показалось — и в сердце пусто место для новых неупокоенных душ, и младший лейтенант Чехов хвастается перед всем отрядом тем, как бегал наперегонки с юмказавром — полно, такими вещами не стоит гордиться, а уж тем более хвастаться — и он мягко делает ему замечание взглядом, и мальчишка — ему уже за двадцать, но за двадцать еле-еле — ему улыбается.       Как раньше, улыбается.       Все сходится, все правильно, все в порядке.       Он отходит ко сну, и своим раздвоенным языком тревога нашёптывает ему: тебе опять кажется, ты опять ошибаешься, Капитано — а ты правда спал недавно? а ты засыпал? а ты уверен? — но он не слушает, старается не слушать, почти дрожащими пальцами перекрещенных ладоней удерживая то, чему суждено исчезнуть.       Но он просыпается — снова с лучами приветливого октябрьского солнца, и оно ощущается совершенно летним: в воздухе не пахнет гнилью, лазарет пуст, а лес колышет и убаюкивает ветер в своей качающейся колыбели.       Кто-то опять ставит под угрозу конфиденциальность всей операции, кто-то ходит и загадочно улыбается, а его заместитель спешно пытается организовать всех в единую кучу: его отряд настолько расслаблен, что ему кажется, что всего произошедшего не было — верно, приснилось, померещилось, пригрезилось в кошмарном сне, случайно, невольно, непреднамеренно.       Ему свойственно предполагать только худшие исходы — они затянулись и проигрывались в мыслях слишком долго, а сейчас —       все сходится, все правильно, все в порядке.       И Капитано начинает улыбаться. В сердце механизм начинает стучать ровнее и слаженнее, сглаживая резкие щелчки — и над его кроватью слабо покачивается талисман — паутина переплетенных в центре нитей, из которой спускаются разноцветные, темно-фиолетовые и голубые, в пятнышках, перья.       Оророн передал ему эту вещицу прямо в руки, что-то поколдовал над ней и сказал: «Капитано, этот амулет убережет ваш сон от злых духов».       О, если бы только злые духи были ответственны за то, что сложно было уже называть сном — фрагментарные обрывки реальности с выдранными из них лакунами фальшивых пробуждений играют между собой в чехарду, и он слышит голоса, которые не слышат его — и к нему приходит богиня и разговаривает с ним о — всяком.       Чаще всего о спасении, и он не возьмет в голову, о чем она толкует, но иногда она берется шутить и ласково-насмешливо чуть скалится дикой пумой — он тихо смеется ей в ответ.       Он кладет ей голову на колени, она не кладет свою жизнь на алтарь мстительно взирающей с небес Повелительницы —       все сходится, все правильно, все в порядке.       И так проходят дни и недели, и однажды он снова выходит на равнину одного из раздольных холмов, и его подчиненные уже свыклись с жарой и даже не так недовольно фыркают в сторону Натлана — кому-то по душе фонтанирующая яркостью природа, кому-то — местная кухня, чьей-то душе приятен перерыв от напряженных боевых действий — и Бездны нет, и гнили нет, и смерти нет, и к нему подходит вечно весёлая Электро-маг цицин и говорит ему: — Мне жаль. Время просыпаться, командир.       И сияющие чертоги трескаются — и это не Вальхалла, это Нифльхейм.       И воздух снова цветет бутонами разложения, и смерть берет его за плечи и толкает в спину — иди, иди, тебе не дарован ни отдых, ни вечный сон. Позор тем, кто хочет отойти в мир иной, не стоя крепко на ногах.       И амулет Повелителей ветра распускается на вереницу рваных ниток, и перья усыпают землю под ногами рябым, заплатанным ковром.       Он переносит вес на ноги и поднимается с постели.       За пределами палатки — тихо.       Тихо, тихо, очень тихо.       Чем ближе он к Владыке Ночи, тем более усугубляется онейроидный синдром, тем более люцидны и отчетливы сны, тем более мрачна и туманна реальность. Он приходит к ней не просто так: уговаривает поговорить с Тенью Изначального, и ангел долго, безнадежно, бесконечно долго молчит ему в ответ. — Дитя, — обращается она к нему раз за разом, — Повелительница Смерти не возжелала принимать твою душу. Сколь бы подобных ей не хранилось в твоем сердце, Ронова верна заключенной клятве — она велит пожинать тот урожай, что был посажен до этого. — Поговори еще раз, — шепчет ей Капитано ломающимся, хрипящим голосом. — Поговори с ней еще раз.       Прошу, ангел, прояви заложенное в тебе милосердие.       Владыка Ночи не может повлиять на его состояние иначе, чем угнетающе: сама она истерзана течением веков и не прочь пожертвовать собой во имя спасения тысяч других — но Пиро Архонт упирается, сопротивляется, разменной монетой берет только свою собственную жизнь.       Она возвращается с неутешительным приговором. — Только носителя Сердца Бога, — отвечает хладное эхо. — Носителя Сердца Бога, — повторяет Капитано иссушенным языком — в её обители безумно хочется пить. — Спасибо.       Владыке Ночи известно, что он задумал. — Не приходи больше, дитя.       Капитано сдержанно усмехается. Ангел заботится даже о чужаках — его душа слишком шрамирована временем и бременем чужой участи и не выдерживает близости к такому существу.       Когда он вернулся в лагерь, его сдержанно окликнул дежурный — товарищ командир, к вам гости.       Твари из Бездны решили поздороваться?       Скрытая под капюшоном и мантией фигура не теряла своего божественного достоинства даже будучи скрытой под простой, тканой вуалью, — и он улыбнулся при мысли о том, что Пиро Архонт взаправду рассчитывала на такую маскировку. — Проходите, — Капитано указал ей рукой на солдатскую палатку — да, командирскую, но в целом не так уж и сильно отличавшуюся по интерьеру, — от лица Снежной приносим вам извинения за столь скромное убранство.       Он играется. Слегка, только слегка — только в шутку, только не всерьёз, только самую малость — играется с огнём.       И огонь отвечает ему вспыхнувших в багровых радужках пожаром.       Боги снизошли до лицезрения его обители — самолично.       К такому нельзя относится без толики иронии. — Скромное убранство, — фыркает Мавуика, скидывая капюшон, и за всё время стоянки в Натлане в лагере Первого отряда не видел он цвета ярче пламени её волос — и столь радикальный контраст заставляет его еще несколько раз перепроверить реальность происходящего, хрустнув стертой кожей перчаток. — Смотрю, Фатуи не брезгуют нашим гостеприимством. — Мы весьма благодарны за готовность к сотрудничеству, — усмехается Капитано, предлагая ей пройти за единственный, одиноко стоящий посреди палатки стул. — Не боишься, что я подгляжу все секреты вашей организации? — язвительно интересуется у него Мавуика, присаживаясь за письменный стол — он завален депешами, картами и заметками дневальных — но Капитано лишь пожимает плечами.       Он надышался её ядом с головой.       Мавуика, когда ты рядом со мной, я чувствую что-то еще,       кроме бесконечной боли,       кроме вины,       кроме сожалений,       кроме скорби — — У меня от тебя нет никаких тайн, — и самообладание сдается, позволяет слегка дрогнуть уголкам рта — она все равно ничего не узнает.       Мавуика издает сухой смешок, чуть отворачивая голову.       Её голос звучит по брезенту расходящимися трещинами. — Раз мы дошли до такой степени доверия, — чуть хрипло заявляет она, смахнув с щеки прилипшие волосы, — ты можешь определить степень заражения Бездной?       Ему не по душе этот вопрос. — Допустим. — Допустим, — передразнивает его Пиро Архонт. — Мне не до шуток, Предвестник. Так уж вышло, что ты — единственный, с кем я могу этим поделиться. — По словесным описаниям — с трудом. Мой прогноз вряд ли будет благонадежен. — И что ты сможешь сказать? — Что тебе стоит оставить свои бесплодные попытки, разумеется. — Разумеется, — и её голос трескается, переходит на чуть свистящий шепот, и Мавуика сглатывает. — Знаешь, Предвестник…       Нет. — …похоже, я умираю.       Он не может ей ничего сказать — гортань проваливается, прогнивает изнутри, сползает куда-то внутрь — ты же этого и добивался, разве нет? Это тебе только на руку — посмотри, не нужно макать собственный меч в божественную кровь, не нужно попрекать законы собственной страны и собственной совести — отчего же тебе так горько?       Капитан, капитан, улыбнитесь. — В прошлый раз твои раны выглядели вполне пристойно. — В прошлый, — Мавуика присвистывает, и тихий смех перекатывается в её горле. — Но не помню, чтобы ты разглядывал меня во время последнего боя.       Ты просто не заметила. — У тебя есть целители, — выдавливает он, складывая руки на груди. — Обратись к ним, и они отсрочат неизбежное.       Мавуика качает головой. — Я не хочу тревожить своих людей — они рассчитывают на меня. Я видела, что произошло с теми, кого Бездна коснулась в меньшей степени, чем меня. Они не смогли их спасти. — Ты — Архонт. — Я — человек, — возражает она ему. — В первую очередь — человек. Сердце Бога способно сдерживать скверну, но я израсходовала его силы на поддержание Священного пламени, и я не собираюсь забирать надежду у страны ради собственного спасения. — И ты считаешь, что Натлан долго продержится без Архонта, — и он позволяет раздражению скользить в его голосе.       Мавуика вскидывает на него взгляд и картинно прищуривается, скалясь одним уголком рта. — Натлану нет нужды долго ждать нового Архонта, — высокомерно тянет она, поморщившись. — После моей смерти Сердце Бога перейдет… — Ты питаешься одними пустыми гарантиями, Мавуика. И свой народ питаешь тем же, — и он, сводя челюсти, отворачивается. — Появится новый Архонт — когда, через сколько? Тебе это известно? Сколько твоим жителям нужно будет продержаться до того, когда на смену тебе придет кто-то менее безответственный, кто-то более… — Я уже говорила тебе, — и она повышает голос, но тот все равно звучит безнадежно-хрипло, — я отдам Сердце Бога тебе и… — И я не заберу его в Снежную, верно? Предвестники, действительно, обладают весьма славной репутацией. — Не заберешь, — на выдохе её голос срывается, и Мавуике приходится говорить шепотом, — не заберешь, Капитано. Ты сдержишь наступление Бездны до тех пор, пока не объявится новый Архонт — и без Гнозиса он будет обладать божественными привилегиями, а с появлением последнего героя войну можно будет прекратить навсегда — и тогда новому правителю не будет нужды вступать с тобой в схватку. Тогда ты получишь то, что ты хотел, а я — то, чего желала я.       Капитано запрокидывает голову назад и проводит пальцами по волосам, не задевая маски. — Много чести для того, кто пришел на твои земли с предложением войны. — Ты его отозвал, — смеется Мавуика, откуда-то находя силы для улыбки, — и чем больше ты убеждаешь меня в своей недобросовестности, тем больше у меня к тебе веры.       У него сводит зубы от её предсмертного веселья. — Лучше я помогу нынешнем Архонту, чем буду разбираться со следующим, — процедил он, вышагивая к шкафу, — судя по всему, безалаберное отношение к жизни в плеяде правителей Натлана растёт по прогрессии. — Я думала, в Снежной учат уважительно относиться к старшим.       Капитано не удерживается и закатывает глаза.       Он достаёт из одного из ящиков хрустальный пузырек, в котором перекатывается, не запуская в себя ни грамма кислорода, умеренно вязкая, гиацинтовая жидкость. — Один мой друг занимался лечением заражения Бездной. Ему удалось ценой своей жизни выработать противоядие против потери рассудка, но тебе оно уже не поможет, — Мавуика фыркает, и он несдержанно вздыхает, — но он успел перейти к экспериментальным разработкам.       Когда Первый из Одиннадцати обернулся, Пиро Архонт встретила его заинтересованно расширившимися зрачками со вскинутым изгибом бровей. — Я не могу предсказать ни эффективность, ни безопасность этого снадобья. Оно лишь несколько раз тестировалось на людях, что уж говорить о Архонтах.       Мавуика приглушенно давится смехом на его неуместную иронию. — И в какой же дозировке предусмотрено это чудо снежнайской медицины для Архонтов? — пародирует она его интонации, и он готов поклясться — Мавуика доведет его до тех мест, куда он никогда еще не заходил.       До измены, до сумасшествия, до смерти — он надеется, что правильный ответ — последний, и лжет себе прямо в лицо.       Капитано окидывает её фигуру оценивающим взглядом — Пиро Архонт оперлась локтями на стол, склонила голову набок и смотрит на него из-под насмешливо прикрытых век. — Не имею ни малейшего понятия.       Мавуика опускает взгляд и поджимает губы. — Посмотри. — Что? — Посмотри и оцени сам.       Женщина, я прошу тебя…       Она заводит руки за спину, и Капитано резко отворачивается и закрывает глаза на всякий случай — скрип расстегнутой молнии все равно щекочет ему уши, и звякнувшая застежка заставляет сердце сбиться с ритма.       Она, очевидно, издевается.       «Посмотрите на этих Предвестников — приходят на чужие земли, предъявляют претензии, а при виде умирающего врага — …»       Он с силой зажмуривается. — Можешь смотреть, — доносится до него тихий голос Мавуики, и — она точно издевается. Она точно в глубине души громко смеётся.       Перед лицом смерти кто-то теряет смелость, а кто-то — страх, и Пиро Архонт, очевидно, относится ко второму сословию — или же вновь — не зря — полагается на его верность чести и долгу.       Он не знает, что выбрать — ты сошла с ума, Мавуика или ты сведешь с ума меня?       Разум настаивает: и то, и другое — верно, но не допусти последнего, не позволяй, не отпускай контроль.       Капитано вымеряет расстояние до неё выкроенным солдатским шагом, не отрывая глаз от пола, и Мавуика сопровождает его марш одобрительным смешком.       Он не сдерживается и вскидывает на неё полный негодования, осуждения и — неважно — взгляд.       Её костюм — кто, мать твою, кто сконструировал такую абсурдную идею — сползает по её плечам, и вьющиеся пряди игриво прячутся в изгибах алых полосок, и она наклоняется к столу, подав спину вперед, и зубастый ряд застежек ухмыляется и насмехается над ним, змейкой сползая с обнаженных плечей до бедер. — Чего ты от меня хочешь? — и его голос звучит неестественно низко. — Искренности, — и на её лице тенью мелькает намек на улыбку.       Капитано не улыбается ей в ответ — на губах против его воли растягивается что-то угрожающе-хищное, и он безмерно благодарен тому, что ей выражение его лица остаётся недоступным. — Прости, Мавуика, — он проходит ей за спину и, вжимая пальцы в кулак, приводит себя в чувство, — я и без того могу дать тебе лишь самое малое, а ты запрашиваешь невозможного.       Вид её спины охлаждает водой из проруби: это не просто синяк, это рыхлая, желтоватая проталина, на которой распустились пурпурники обширным, цветущим полем, и скатываются между лопаток четкие царапины чьих-то глубоких когтей, и рана срастается неправильно, будто перешитая неумелым врачом, и пряди цвета осеннего заката печально вздрагивают от каждого неловкого движения плеч. Трещины по её спине уходят по позвоночнику вниз и вглубь, битым стеклом расходятся вдоль натянутых мышц, обхватывают полукольцами правую руку, исчерчивают бледную кожу багровыми полосами, как шахматную доску — и её ребра выглядывают нервно и осторожно при каждом вздохе. — Ну, что скажете, господин доктор? Сколько лекарства нужно принять пациенту? — иронизирует Мавуика, но её голос спотыкается и выдает обладательницу своим несглаженным тоном.       Она не хочет умирать — не так, не в постели, окруженной сочувствующими друзьями, не хочет слышать мириады заверений о том, что все пройдет, не хочет просыпаться в мокром поту и отлеплять с лица приклеившиеся влажные волосы, не хочет растирать щиплющуюся слизистую до покраснения и слёз, чтобы стало хоть на немного легче — она хочет умереть на поле битвы, на поле брани — ему тяжело отказать ей в таком стремлении. — Весь, — сухо отвечает Капитано, наблюдая за тем, как изгибается её позвоночник, пока она заливает в себя, несомненно, мерзкий на вкус препарат.       Он надеется, что тот не сожжет ей гортань. В погоне за эффективностью и скоростью Гутфрид явно жертвовал вкусовой составляющей — он не может его за это осуждать, но в сердце что-то отзывается недовольным скрипом. — Гадость, — Мавуика сглатывает последние капли вещества. — Надеюсь, что это либо отрава, либо подействует — если ты просто так напоил меня подобной дрянью, я клянусь, Предвестник, просто так подобная шутка не пройдет.       Мавуика, тебе не выдумать наказания хуже того, что ты уже назначила.       Невольно он цепляется взглядом за то, как на её шее пульсирует артерия — почти незаметно, но быстро-быстро и слегка дергано.       Может, ему снова кажется?       О таких побочных действиях препарата ему неизвестно — Мавуике стоит задержаться чуть подольше, а ему — не заводить ход своих мыслей чуть дальше, потому что повороты на пути, по которому они идут — всего лишь петли, и ведут они к одному и тому же неизбежному концу.       Может, это просто сон?       Ему бы даже хотелось — хотелось бы, чтобы все происходящее оказалось очередным воплощением больного, изломанного сознания, проявившего недюжинную оригинальность, — но разум шепчет ему, что ничего подобного его воображение не смогло бы ему предоставить, и в солнечном сплетении затягивается безнадежный узел.       Может, он все-таки путает реальность с грёзами?       Он не удерживается — наклоняется к её шее, вдыхает пьянящий запах — голову ведет сильнее, чем от очередного бессонного цикла, крепче, чем от самой настоянной огненной воды — и ей становится щекотно, и она поворачивает к нему голову для того, чтобы его взгляд столкнулся с догорающим закатным полусолнцем полуприкрытых глаз.       Он хочет снять маску, стянуть с себя перчатки, коснуться ладонью её шеи, проскользнуть пальцами в мягкие волосы на затылке, притянуть к себе, чуть податься вперед — и поцеловать.       Это конец. — Как тебя зовут? — срывается с её полуоткрытых, кровью алых губ, и Мавуика смотрит ему в глаза с — пожалуйста, прошу, прекрати — надеждой.       Нет.       Не отвечай.       Не смей.       Капитано беззвучно выдыхает, чуть качает головой, но ей прекрасно слышен неровный, сбившийся ритм механизма его сердца. — Траин.