ложь

      Она собралась уйти, едва успев переварить лекарство — ему хотелось остановить её, но одернул Капитано только себя: не стоит.       Она справится в любом случае — венами-прожилками ползет-перетекает изнутри наружу действие снадобья: проклятие сходит с неё, как краска с её лица —       никак. оно не помогает.       Он жмурится сильно, до стянутой сухостью кожи на висках, и мышцы пульсируют и дергаются, и сердце — перебитый двигатель внутреннего сгорания.       Будущее наступило ему на шею, передавило трахею и что-то прошептало на ухо гулко и глухо. — Капитано, — обращается к нему чистый голос, подрагивает в воздухе отталкивающе-натянутой звуковой волной, будто лицезримо перед его глазами, — или лучше Траин?       Она смеётся. Смеётся, перекидывает рыжую корону прядей на спину, прикрываясь, стоит и держится на ногах деланно-уверенно, искалеченную спину держит тоже ровно, чуть задирает подбородок в попытках казаться сильнее и крепче, даже переубеждает его на секунду — если тебе что-то не по душе, Предвестник, скажи, что тебе просто кажется.       Тебе же все равно уже известно, что ты не отличаешь фантомов от людей. — Лучше Капитано, — дежурно поправляет её он, зная, что она всё равно не послушает: что сделано — то сделано, и отданное в её память имя оттуда уже не забрать. Он о своём безрассудном, импульсивном решении, разумеется, сожалеет, разумеется, он бы не повторил того же снова — разумеется. — Хорошо, Траин, — с фыркающим смешком кивает Мавуика, и голос её становится чуть ровнее и глаже, будто прокатившееся по гортани снадобье чуть размягчило голосовые связки — нет, ей, конечно же, стало лучше, стало.       Просто закатное солнце не заглядывает в его обитель, просто тени любят играться с человеческим зрением, конечно — конечно же.       Разумеется.       Она выходит из палатки, не прощаясь: в горле застывает неоформившийся комок из слов, которые хотелось бы? но нельзя сказать; между рёбер натянуто трещит канатная лента, апатично перевязывая лёгкие, заворачиваясь клейкими узлами; даже разум затихает, предпочитая не зачитывать ему баррикады наставлений.       Её лицо с сочувствием и сожалением ласкает закатное солнце, будто вытирая невыступившие слёзы, пытаясь неосязаемыми ладонями успокаивающе погладить её по щеке.       Он фиксирует, как её глаза — забавно, отмечает где-то вдалеке мыслей, — расширяются, а на губах расцветает искренняя улыбка.       Если бы хотя бы раз она взглянула на него так же — если бы хотя бы один раз ему было дозволено увидеть, как её чистая, честная радость приветствует его —       он был дал ей другое имя, забытое, отрицаемое и невозможное.       Мавуика манит его пальцем, нетерпеливо, дергано, будто он пропускает настоящую революцию — есть только революция легкомысленного, опрометчивого сердца против пытающегося спасти его разума, — он неохотно следует за ней, отводя взгляд от обнаженных изукрашенных лопаток.       Выводит свой шаг вдоль пустеющих палаток — некоторые из них еще не успели убрать, и раскаяние режет его наискось, не задевая органов — ему бы лишь истязать его своим немым осуждением, лишь бы прокрадываться внутрь, обживаться, нашептывать свои проклятия, которым он склоняет голову: из него вышел плохой солдат, из него вышел плохой командир, а она из его головы всё еще не выходит — во всём, что произошло, есть только твоя — да, только моя — вина.       Мавуика, кажется, начинает ступать чуть медленнее — не ей отдавать честь ушедшим, и не ей их хоронить — своих достаточно.       Выводит его за границы их стоянки, пока оставшиеся офицеры по пути вежливо расступаются в стороны, стараясь не попадаться ему на глаза — скорее всего, для того, чтобы он не разобрал ни их осуждения, ни сочувствия — и то, и то уже не станет для него панацеей.       Подсознательно он перекладывает их фамилии в мыслях, оттиском оставляя хотя бы в памяти — никогда он не дойдет до того момента, когда имена оставшихся в лагере можно будет пересчитать по пальцам — разумеется.       Разумеется.       Древнее, но еще не дряхлое дерево, почти у самого края обрыва — словно специально выбрало себе место на самом уступе, чтобы оттуда гордо взирать на свою страну и хвастаться: пока падёте вы и ваши дети, я буду стоять, я запишу вашу историю в своей кроне, я передам шёпотом листвы её вашим потомкам. Ветки загибаются, будто танцуя до их появления в незнакомой ему игре и устыдившись людского взора; рисуют извилистые узоры, покрывая их всплесками редких листьев — это дерево бесплодно и, возможно, действительно питается лишь воспоминаниями, уж слишком угрюмо и неблагосклонно оно смотрит на своих визитёров.       Мавуика же смотрит на него в ответ, как на старого друга, будто пришла ребёнком к живущей на самых задворках столицы бабушке — и та, пусть поворчав и покряхтев, всё равно рада её видеть.       Она поворачивает к нему лицо со столь искренним восхищением и счастьем, что в глазах что-то начинает резко колоться. — Это оно! — возвещает Мавуика, и удивлённой ностальгии в её голосе вторит поднявшийся ради неё одной ветер, послушно закруживший миниатюрным листопадом — будто кланяясь, старый белокаштанный дуб разбрасывает перед ней свои потускневшие от касаний октября гирлянды. — Я приходила сюда еще в детстве. Не думаю, что одно и то же дерево может простоять столько лет — но я рада, что на этом месте что-то проросло взамен.       Для своего состояния слишком бодро и резко она забирается между выемкой бугрящихся над землей, выступающих корней, волнами зарывающимися в почву — место, будто выкроенное персонально под неё, и он — молчаливый доктор, наблюдающий за тем, как счётчик отведенных судьбой вздохов съезжает с пятизначных цифр — она выбрала себе дурного специалиста и плохого слушателя — он слишком болен и для одного, и для другого.       Мавуика смотрит на него, всерьёз-в-шутку нахмурив брови, наигранно угрюмо сводя их к переносице — ладонью похлопывает по земле, подзывая поближе.       Сердце прошивается шелковой нитью сожаления — его выражение лица отвечает на её пародии, но Пиро Архонту не доступно ничего, кроме вечно замершей маски и его голоса.       Капитано замирает перед тем, как сделать шаг — в осеннем пейзаже жаркой страны скользит столь спокойная безмятежность, что ему кажется, что он не просто пересекает невидимую границу — заходит в какое-то иллюзорное пространство, огражденное от дыхания времени и взора судьбы — может, потому, что Мавуика опирается о кору дерева с такой нежностью и печалью, что он может лишь подтвердить — перед лицом смерти всем нам почему-то хочется вспомнить о невинном и светлом детстве, когда мы еще не познакомились с этим безразличным судьёй. — Я не кусаюсь, — предупреждает его Мавуика, поворачивая голову — её губы и глаза лгут ему по очереди, толкуя о разном: мне страшно, я не боюсь умирать. — По крайней мере, не сейчас. — Не знал, что у Архонтов есть и такие приёмы. — Могу показать, — Мавуика скалит ему изящные клыки, подмигивая, и он легко качает головой — те же манеры, что и при отчитывании подчиненных, которых он всё равно не будет наказывать всерьёз. Она узнала его достаточно — достаточно для того, чтобы различать в его языке тела осуждение, иронию, сочувствие, раздражение — недостаточно, он надеется, для того, чтобы прочесть что-то большее.       Мавуика показательно медленно закатывает глаза, когда он остаётся в стороне, уже привычно морща нос — он должен признаться, что ей удивительно к лицу такая мимика. — Ближе, — требовательно заявляет Архонт, и он в голову не возьмет, с чего она решила, что он будет исполнять подобные капризы — даже в заданных ему условиях.       Шумно вздохнув полной грудью, она мимолетно щурится от боли — металл застежки въелся в плоть от неаккуратного движения, но Мавуика сохраняет на лице свою маску — этакий взаимный жест — изображает легкую неудовлетворённость его упрямством.       Возможно, она намекает, что они сказали друг другу уже больше, чем выразили словами — возможно, она права в своих рассуждениях, возможно, она может распоряжаться его жизнью и волей — возможно, где-то не здесь и не сейчас. — Это особое место, — расплывчато намекает Пиро Архонт, будто сохраняя в тайне от него великое открытие, сильнее опираясь на правую руку, и застежка-полусолнце на её груди раскачивается, привлекая излишнее внимание.       Он знает, что где-то там, внутри, то, за чем он пришёл — то, что он не может забрать у беззащитного врага, то, что рано или поздно всё равно ему достанется — тем или иным путём.       Любое сближение излишне.       Из века век противясь, но в итоге все равно подчиняясь судьбе, он так и не понял её замысла: заготовили ли небеса для него что-либо, кроме бессмысленных страданий? Раз за разом заверяя его в нерушимости новоприобретенных товарищей, они все равно, ухмыляясь, забирали их в свое лоно, всегда невовремя, нетерпеливо, не дожидаясь справедливого срока; раз за разом пророча ему победы, они подсовывали ему бутафорию, взимая непомерно большую плату; у них не хватит наглости обещать ему что-либо, хоть сколько-нибудь похожее на любовь.       Капитано присаживается подле неё, соблюдая уже недопустимую дистанцию — черные женские перчатки блестят на солнце едва ли в полуметре от его бедра, и мышцы ощутимо напрягаются в переплетении страха, напряжения и того, в чем разум неохотно признаёт любопытство. — Давай, — Мавуика похлопывает себя по бедру, и он вздрагивает, — чтобы понять, о чем я говорю, нужно занять правильную позицию.       Она соревнуется в том, кто передробит его раньше — безумие, раскаяние или же она сама. Капитано уже видел подобный сценарий — он признал за ним всего лишь призрачную, аморфную галлюцинацию, но сейчас перед ним столь неподдельное нетерпение, что он вряд ли бы смог его вообразить.       Он тихо ворчит в сторону её безрассудства, но то сверкает ему багряно-медным полусолнцем глаз, и он поддаётся — сдержанно, неловко и неуверенно, будто на наковальню, кладёт голову ей на колени, подставляет шею — если захочет, может разрубить коротким взмахом спрятанного в рукаве кинжала — если бы такой у неё имелся.       И он был бы совсем не против, если бы у неё по-настоящему это получилось.       Сама она поразительно беззащитна, но против него ей не требуется никакой брони.       По крайней мере, сегодня?       Он хотел бы заверить себя в этом: он хотел бы и ей много о чём поклясться — но он клялся сберечь свою страну, он клялся сохранить жизнь своим товарищам, он клялся вернуть свой отряд домой — и цена его клятв после всего ничтожна и несущественна, пустые слова рыцаря пустой страны, которой нет. — Видишь, — Мавуика тянет руку, алые полосы на чёрном глянце, — там вдалеке две скалы сходятся, как деревянная рамочка.       Он недоверчиво вглядывается в горизонт и видит — два обломка, будто нарочно выеденных посередине, образуют фоторамку, и через вырезанный в них круг кублится белый туман. — Приглядись внимательнее, — советует ему она, и он слушается, — оттуда выглядывает кусочек руин Очканатлана. Смотреть нужно именно сбоку, потому что тогда складывается картинка: одинокая лодка плывет в затуманенном море. Точно-точно в этой вот выемке. Мама мне показала, рассказала легенду — когда ты загадываешь желание, оно пролетает через этот портал и остаётся там, пока не исполнится, в обволакивающем его пепельном тумане облаков. Так и сказала, даже не сомневайся.       Он усмехается. — А что происходит с желаниями, которые не сбылись?       Мавуика пожимает плечами, а её голос рассыпается тихим смехом. — Вижу, ты сразу о плохом. Тогда они остаются там навечно.       Море неупокоенных грез, несбыточных желаний, так и не воплотившихся в жизнь мечт смотрит на него через резную выемку монолитов — смотрит и зовёт. — Твои желания, — он осекается, ловит себя на полуслове, но заставляет себя продолжить, — сбылись?       Глупый и нелогичный, неуместный вопрос вырывается вместо ожидаемого ли ей сочувствия и понимания — единственный способ поддержать беседы, которые не продлятся долго.       Мавуика прикрывает глаза и еле слышно выдыхает. — Не знаю.       Она режет испуганную её честностью тишину. — Я загадывала, чтобы моя семья была счастлива. Ты никогда так не делал?       Капитано не помнит, чтобы он разговаривал со звёздами — позвольте, достаточно и голосов в голове, — но задумывается.       Мечта.       Слово, незнакомое на вкус. — Нет. — Ещё не вечер.       Алый закат стекает ему за шею — щекотно.       Он рефлекторно тянется рукой, встречает телесное тепло, отдергивает, но не до конца — и через фильтр маски, через плохо расчерченную им же границу смотрят-улыбаются каштановые глаза с искорками пламени. — Мавуика, — он не просит её и не укоряет, констатирует несуществующую угрозу — убери руки, я же тебе их поломаю, точно, да, обязательно, я должен, должен — она глядит на него как едва пришедшая весна, как заступающая дождливая осень — так весело и так грустно, будто прощаясь.       Это не последняя линия обороны: стоит остановиться и задуматься, поднять голову с её колен, отстраниться и вежливо передать партию лекарства.       Стоит, следует, должен, надо бы, лучше бы, вернее, правильнее — перебери по нотам с десяток вариантов, но все они не встают в тональность, а он не встаёт с её колен — со своих, наверное, тоже — голова тяжелее клинка, облитого кровью соратников — тяжелее вины, тяжелее судьбы — не отрывается, будто он возложил её на хитро поглядывающий на него эшафот.       Он сам подписал свой смертный приговор. — Зачем ты это делаешь? — собственный голос неожиданно ударяет по перепонкам — спокойный и тихий, чуть более приглушённый, чем обычно, будто он боится спугнуть её или хрупкое, хрустальное мгновение — оно уйдёт в любом случае, но втайне он умоляет его задержаться на подольше.       За такие желания в своих же мыслях он уже четвертован и распят. — Красивый пейзаж? — шутит Мавуика, медленно поднимаясь к его затылку пальцами — он сохраняет недвижимое безразличие, пока на лице — невыразимо-неописуемая, сдержанная, но заметная игра эмоций. — Ладно, ладно, и так вижу, что ты мне не веришь. Кстати, не замечал, что твои чувства на удивление просто прочитать? — Разве? — с глухим смешком возражает Капитано, слегка напрягая шею — вес на её коленях уменьшается, и Мавуика осуждающе поджимает губы, надавливая ему на плечо. — Испытываю в данный момент смесь из замешательства и возмущения.       Он чувствует, как по её телу проходит вибрация — Мавуика сдерживает смех, но он не способен различить в нём ничего, кроме агонии надежды. — Точно-точно, — она склоняет голову, цепляясь взглядом за какую-то точку на горизонте, а потом возвращается к его лицу, — я тебе верю. Говоря о твоём вопросе…       Мавуика осекается, обрывает фразу и отводит глаза, облизывает губы — замирает, прикусывая нижнюю, и по её горлу проходит комковатый глоток — шея застывает в напряжении и расслабляется вместе с очередной мягкой улыбкой. — Помню, что тогда, в детстве, я посмотрела в эту арку и почувствовала уверенность. Если наши желания не испаряются в воздухе и не остаются только в наших сердцах — наверное, они всё-таки исполнятся.       Её пальцы ускользают с его затылка, оставляя после себя облегчение и — пустоту.       Оказывается, он, что дворняга, слишком быстро привыкает к чужому теплу. — Мне кажется, это могло бы тебе помочь.       Капитано приподнимает голову, но в её взгляде — что-то, что просит его остаться на подольше, хотя бы на это мгновение — за ним он видит, как на бархатном небосклоне расписываются созвездия.       В голове он перебирает отчего-то язвительные варианты — ирония — это та крепость, которая никогда ей не сдастся — но она опускает свои руки и свой щит, позволяя ему кивнуть в ответ. — Всё будет хорошо, Траин, — тихо убеждает его или себя Мавуика, расслабляя спину и откидываясь чуть назад, к дереву.       Он бы хотел ей поверить — или уверить её саму в этом: она обязательно поправится, её ранения несмертельны, а силы не исчерпаны, они — не враги и даже не просто союзники, мир в Натлане будет вечен и справедлив, а сказки, рассказываемые на ночь матерями, правдивы и обречены воплотиться в реальность.       Однажды больше не нужно будет бороться — спиной к спине или клинок против клинка, однажды они встретятся после победы и отпразднуют её по достоинству, однажды он снимет свою маску, а она — свою, однажды они — станут свободны от оков, возложенных судьбой. — Конечно, — соглашается с ней Капитано, на секунду прикрывая глаза — ощущение близости растекается и растворяется в грудной клетке, и он слышит, как чужое дыхание — мерное и угасающее — встраивается в такт щелчкам сердца.       Конечно, он не видит, как она, захлебываясь кислородом, едва дышит, как со скрипом съезжают шестерёнки в сердце, как она не позволяет себе показывать смерти что-либо, кроме улыбки, и как колотит её вздрагивающие плечи.       Конечно, всё будет хорошо.       Конечно.