такт и тактильность

            Люди склонны жить и забывать о проходящем, в памяти стирая границы событий и сливая их в извилистую реку — и дар, и проклятие, — впрочем, как и всё иное, преподнесённое свыше.       Возможность сохранить каждый эпизод по отдельности, распихав по кусочкам смолы, разбросав их в хронологическом порядке — не сделала бы жизнь многих лучше или счастливее.       Можно было расставить вокруг тысячи и тысячи полупустых, слепых комочков, в которых нет ничего, кроме бытового дыхания дня — случайный ужин с родителями, случайный вечер в одиночестве, случайный день на службе — и нужно раз в жизни поблагодарить небеса за столь редкое для них милосердие: его память — это торфяная могила; трясина болот, в которой похоронены чужие лица и голоса, и ему несвойственна склонность к воскрешению покойников — увы.       Любая трагедия преподносит только одно яркое, светлое, в глянец завёрнутое и нарочито вычищенное воспоминание — мумифицированное чучело, из которого вытащили все плохое, замуровав только хорошее — день перед катастрофой.       День перед катастрофой, каким бы он ни был, всегда много лучше за ним последовавшего — назло мозгом перефильтрованный до стерильности, добрый, нежный, ласковый, как материнские объятия — за день до падения Каэнри’ах был день рождения отца, и Траин, задержавшись вместе с остальными рыцарями Гвардии, прибыл на него слишком поздно — или, как извратила память, в самый подходящий момент.       Тёплая атмосфера праздника перетёрла противоречия, пропустила через свои мельничные жернова — он помнит, что их сосед преподнёс вино из личных погребов, и отцу оно пришлось по душе; он помнит, что мать постаралась над украшением гостиной и улыбалась, получая восхищённые комплименты от гостей; он помнит, что все разошлись очень поздно; он помнит, что на следующее утро от их дома остался только фундамент и несущая стена справа — он помнит смех празднующих и помнит трещины в бетоне, прорастающие корнями до самой земли, — он помнит, что его спасла случайность по имени Гудбьёрг — эта случайность очень любила рассветы и залезать на крыши — эта случайность тихо лежала на земле в обломках и больше не поднималась.       За день до вторжения Бездны пять сотен лет назад к их лагерю принесли мешочек — завязанный в сверток платок, на дне которого лежало что-то хрупкое и нетяжелое — девочка передала, что её мама напекла заврианового печенья для всех воинов, потому что, говорила девочка, «съешь одно такое — и станешь таким же сильным, как тепетлизавр, таким же быстрым, как кохолозавр, таким же крепким, как татанказавр!» — он помнит, он помнит, что его товарищи разобрали мешочек за считанные минуты и хвастались попавшимся в руки песочным силуэтом — он помнит, что все они умерли, а те, кто не погиб, в приступе безумства перерубил ещё с десяток оставшихся в живых.       (Он помнит, что больше не встречал ту девочку).       Память то ли пытается помочь ему, то ли навредить — она отдаёт ему самые счастливые моменты, но не может не утягивать вслед за ними море скорби, и то волочится за ними, как на привязи, призывая свои болезненные приливы — раз за разом у его берегов он терпеливо ждёт его успокоения.       Капитано вновь и вновь поднимает голову на рассветное небо над Стадионом — совсем скоро ещё одна трагедия благочинно преподнесёт ему ещё один знаменательный день, бережно вложит ему в руки и скажет — прости, но этого нельзя было избежать.       Знаешь, ты виноват — безмерно виноват, но этого нельзя было избежать.       Знаешь, ты повинен — навсегда повинен в их гибели, но её нельзя было предотвратить.       Проходит несколько дней, и их ценность — в агонизирующем в них спокойствии, стеклянном равновесии мира — Бездна, будто позабыв про свои планы, задремала, завернувшись клубочком — на небосклоне, перебежчиками, туда-сюда перелетают неизвестные ему птицы — расступаются перед первым наступающим предзнаменованием зимы.       С тех пор Пиро Архонт не назначала встреч: казалось, вся подвластная ей страна затихла в ожидании явления низших созданий, что явятся из испускающих морок багрово-пурпурных врат. Он провёл ещё несколько инструктажей, которые никогда не бывают лишними — только толку в них мало, если основный совет всеми давно уяснен и понятен:              попытайтесь выжить любой ценой.       Они не последуют ему — он и сам, в целом, никогда ему не следовал — даже в те времена, когда слово «выжить» он мог считать своей личной целью и ценностью.       Лист календаря один вслед за другим — ещё один день за ещё одним днём, и ему даже становится легче — до тех пор, пока в голове заново не зазвучит чей-то знакомый голос, до тех пор, пока он вновь не разглядит в поредевших рядах офицеров навеки закрывшиеся глаза, до тех пор — до тех пор, пока ему в спешке не приносят ещё одно письмо.       Он разворачивает его неторопливо, без лишнего желания узнать содержимое — вряд ли бы ему стали лично сообщать о её смерти — последний человек, которому нужно было бы это узнать — но неприятное, скользкое, вязкое оползнем надвигается на лёгкие — и отпускает.       На пергаменте — непривычный наклон строк, будто кого-то попросили написать за неё — неужели настолько слаба, что уже не может держать в руке перо? — но он отметает подобные сомнения: не настолько ему ведомы каллиграфические привычки Пиро Архонта, чтобы делать столь категоричные выводы.       Он кивает, передаёт юноше из Повелителей Ветра, что ему нужно немного подождать для ответа — но Оророн переступает с ноги на ногу и неловко поясняет ему, что непонятная клякса в углу — и не клякса вовсе, а знак срочности.       Своеобразная терминология.       Капитано позволяет себе ненадолго задуматься, вызволить из лёгких полувздох — она всегда торопит события, с одной стороны — с другой стороны, в подобных условиях промедление — почти что халатность, и то, что она дозволяет себе его в национальных масштабах, не даёт ему повода поступать так же.       Его заместитель ловит ещё непроизнесённую команду на ходу — разгадывает по характерным жестам, по полуразвороту в сторону: он отвечает-обещает ему, что защитит лагерь в его отсутствие — в случае чего.       Он отдаёт ему честь, и опыт настойчиво советует ему запечатлеть эту сцену в сердце — на всякий случай.       Мальчишка с Электро-глазом Бога зачем-то задерживается, чтобы подсказать ему путь — Капитано принимает его предложение, и он, будто пытаясь загладить какое-то происшествие, попутно рассказывает ему о местах, о которых он уже знал — добавляет череду случайных, отрывистых фактов, чуть ли не деталей собственной биографии, отчего по солнечному сплетению распускается отзвук чего-то неясно-ностальгичного, почти эмпатичного: юноша без лишнего стыда выкладывает ему детали даже самых неловких моментов, привязывая случайный холм к событиям собственной жизни — они, мимикрируя и подстраиваясь, вплетаются в его память сквозь года, и очередная рощица обрастает новыми подробностями.       Подобное — воистину непозволительная роскошь, покуда ему известно: лишние воспоминания приносят только лишнюю боль. — Извините, Капитано, — напоследок, склоняя голову, бормочет Оророн и исчезает, задействуя свою магию, будто бы ему грозила погоня — Первый из Одиннадцати только пожимает плечами и проходит по уже известному ему маршруту.       В Зале Собраний никого нет — ровным счётом, как и в Палате советников: только щадящее пламя, изгаляясь, щурится ему прямо в глаза.       Нехотя он спускается в библиотеку, и та приветствует его, как старого знакомого, в почти неизменном с того раза виде, в своём первозданном спокойствии и едва различимом уюте, ассоциирующимся теперь только со своевольными выходками одной вспыльчивой дамы — она даже не убрала грам- флагмафон на своё законное место, и в этом ему видится тщетная попытка сохранить момент нетронутым — или он просто ищет лишний символизм там, где ему не было дано места.       Он выходит на основную развилку перед Ареной, и его появление уже не так смущает попривыкших обывателей: кто-то даже бросает непредвзятое «добрый вечер», и, помедлив, Капитано кивает незнакомцу в ответ — возможно, у одного из прохожих можно поинтересоваться о нахождении их Архонта, если подобные вопросы, в отличие от Снежной, здесь дозволительны — на неё, впрочем, весьма похоже.       За его спиной раздаётся недовольное шиканье. — Битый час уже ищу, — ворчит женский голос, и Первый из Одиннадцати, скрывая привкус недоумения, поворачивается и наклоняет голову: чья-та раздражённая беловолосая макушка устрашающе негодует где-то в районе ложных рёбер. — Госпожа шаманка, — признаёт он ту, что он вознамеривался найти когда-то — по ощущениям, давным-давно, и это что-то да говорит о насыщенности местной жизни.       Ситлали прыскает. — Госпожа шаманка, — повторяет она, фыркнув, — да-да, она самая. За мной иди.       Правильно, вестимо, говорят — скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты — сообщница у Пиро Архонта была под стать своей правительнице: точно так же не испытывала ни малейшего стеснения в выражении своего негодования. — Что произошло? — лаконично интересуется Капитано, следуя за спешащей куда-то Ситлали — та оборачивается, и в полутьме факелов её лицо кажется запечатанным печалью. — Не одному тебе известно, что происходит, — расплывчато изрекает Ситлали, хлестанув себя по спине тонкими косичками — необычные заколки у неё на макушке вздрагивают от резкости движений.       Она замолкает и в тишине продолжает вести его по коридору, затормозив только перед скромной безымянной дверью. — Послушай, — говорит шаманка, не оборачиваясь, и плечи её слабо вздрагивают. — Всего я знать не могу, но… Возможно, так будет лучше. Иди.       Она не поднимает на него головы и, понуждающе хлопнув по спине, уходит в темноту — его предупреждали, что шаманка-долгожительница из Повелителей Ветра любит говорить загадками, но никто не успел дать разъясняющих подсказок.       Он предупредительно стучит три раза — вход слишком мал для того, чтобы годиться для официальных мероприятий, и шестое чувство подсказывает ему, что порог, к которому его привели, не стоит пересекать. — Входи, — доносится голос, и обращение, и тон подтверждают его гипотезу — так откликаются лишь в ожидании появления друга или товарища, и он не относится ни к той, ни к иной категории — разве что с существенной натяжкой.       Прикрыв глаза, он обещает себе не задерживаться надолго — лживые оды успокаивают благоразумие, и то позволяет ему провернуть дверную ручку.       Он слышал, что звёзды горят ярче всего ровно за мгновение за своей смерти — последний подарок миру или мятежная акция, слепая попытка заявить о своем существовании напоследок — пряди её волосы не горят и даже не тлеют — может, не такой дурной знак.       Она обернула ноги в плед, будто в кокон, и медные пряди распадаются по подушке волнами: у неё все так же оголены ключицы, но ниже плеч оборачивается не привычный костюм, а ниспадающая белая ткань, уходящая в сливочно-молочный и уходящая только до локтей — ладони у неё обнажённые, и в этом отчего-то ещё больше интимно-неправильного, чем в запятнанной майоликой сизо-жёлтых синяков спине.       Он слышал, между звёздами — своя симфония, гармония мира в компактной обертке, и людям не суждено ею насладиться — он уверен, что звезды между собой переговариваются тихим, погребальным звоном колоколов, и мелодия лиры, перебираемая хрупкими человеческими пальцами, им безразлична и чужда — звёздам известно о своей гибели задолго до её свершения, и быть сторонним наблюдателем такой смерти — дурная участь. — Прошу прощения, — он готовится откланяться, но Мавуика смягчает удивлённо-расширившиеся глаза, — мне доставили срочное уведомление.       Её смех распадается треском огоньков от костра — по легкому сквозняку из приоткрытого окна, по переговаривающейся листве за окном — сдержанной, скованной мелодией. — Ничего страшного, — оповещает его Мавуика, прищуриваясь. — Они чуть поторопились.       Он слышал, что к некоторым звёздам нельзя приближаться — при прохождении определенного порога развёртывается-расширяется воронка разрушения, катализирующая распад: ядро по частям растаскивает несчастного свидетеля, вздумавшего подобраться непозволительно близко — выламывает по кусочку, оставляя вокруг себя, кружиться обломанным диском вокруг — перевенчанным дроблённым кольцом оставляет близ себя того, кто пытался до неё дотянуться. — Если в деле нет никакой срочности, я настаиваю на том, чтобы перенести встречу на другой раз.       Мавуика, как обычно, снисходительно усмехается, похлопав пару раз ладонью подле своего бедра — он складывает руки на груди, артачясь и противясь подобной вальяжности — больным позволительно большее, чем здоровым, но — в разумных пределах. — Другого раза может и не быть, — замечает она вполголоса, всё так же улыбаясь, а потом, прикрыв глаза, распахивает их, и в них заглядывает молодой полумесяц — Мавуика в ответ расцветает во всё ширящемся изгибе губ. — Шучу, конечно — но я предпочту спокойную обстановку полю брани. По крайней мере, для подобного разговора.       Подавляя вздох, он присаживается у самого края её ног в ожидании очередной выходки: Пиро Архонт, право слово, действительно не перестаёт удивлять.       (Маска ему сейчас очень к лицу: по обыкновению, офицеры погибают в бою, а родственники не скорбят у их постелей — у неё столь живой, весенне-летний вид, что ему не хочется слышать правды, не хочется видеть разводов теней по щекам и мурашками замерзающих предплечий, которые она прячет под одеяло). — Есть несколько важных вещей, которые должен знать любой Пиро Архонт — или любой, вступающий на его должность.       Горечь цедится внутривенно. — Я думаю, тебе нужно будет рассказывать это кому-либо другому — если предоставится случай. — А ты всё угрожаешь, — смеётся Мавуика сквозь хрипотцу в голосе, и он с ней соглашается — всё еще, верно. — Даже если на пару дней — тебе всё равно потребуются эти сведения.       По движениям под одеялом он чувствует, как Пиро Архонт подкладывает ногу под ногу; распрямляет спину, вещает с воодушевлённо-пафосными интонациями, столь контрастными трескающейся, затухающей тональности; она рассказывает про какие-то важные документы, попутно шутя, что в общей библиотеке он и так бы ничего не нашёл, знай наших! — её рассказ тихонько заглядывает в двери её прошлого, и она, кажется, делится тем, что многие года оставалось невыраженным-невысказанным, и стоит признать — в присутствии чувства ритма в чувстве такта ей, пожалуй, отказано —       она продолжает называть его Траин, и насмешливое полусолнце на миг загорается для него своим колким отблеском в радужках.       Она плавно доводит свой монолог до того, чего он внутренне опасался — и подсознание шепчет ему, что подобного исхода она и добивалась.       В спальню нехотя вползает туман отголосков заката — торопливо ночь наступает ему на пятки, стремясь поскорее раскинуть на небо своё сумеречно-сапфировое покрывало. — Теперь ты знаешь почти всё, — с нотками веселящейся иронии утверждает Мавуика, разметав пожар чуть вздрогнувших алым прядей по простыне. — Есть вопросы?       Он качает головой. — Увы, у меня они остались, — с вкраплениями гордости заявляет Пиро Архонт, чуть подёрнув носом, — постыдно в лицо не видеть того, кому вручаешь Сердце Бога.       Она делает между «Сердцем» и «Бога» нарочитую, будто случайную паузу, дразнясь и подкалывая, в своей привычной манере. — Ты, верно, смеёшься, — вырывается у него, и Капитано на секунду прикрывает глаза — излишне дерзкое отступление от собственного протокола выбивается из неторопливых аккордов их беседы. — Немного, — признаётся Мавуика, слабо улыбнувшись.       Она несколько протяжённых секунд смотрит на него слишком — искренне, и единственный источник света в комнате — свеча с письменного стола в отдалении — подпрыгивает в её радужках золотисто-солнечным зайчиком.       Она прячет улыбку, отрывисто отворачиваясь, выгибаясь и одними пальцами нащупывая стакан на прикроватной стойке.       Ему известно: продолжать наблюдать за ней — противопоказано, иначе в груди так и продолжит расширяться, тесня все вразумления совести, уже укоренившееся там сопереживание — он из раза в раз отказывался дать ему другое имя, и оно решило отстоять своё, захватывая лёгкие своим фиброзом, утолщая стенки — сохранять равномерное дыхание в её присутствии решительно невозможно.       Через натужно скрипящие преграды и наставления он нехотя, вскользь назовёт его — симпатией — и как собака, долго ждавшая хозяина, оно встрепенётся, проснётся и попросит большего.       Он откажет ему,       но не ей.       Капитано отворачивается к резанному окну, и неполная луна кивает ему, качнувшись в отражении стекла. — Не открывай глаза.       Мавуика качает головой, улыбка из иронии перетекает в болезненный переплёт — сострадание и горечь, взболтать, но не смешивать.       Она опускает веки, и ресницы раскидываются веером по бледной коже — на вид мягкие и хрупкие, как крылья кристальной бабочки — в свой беззаботно-беззащитный момент она похожа на навеки застывшую в хрустале фигурку, которую хочется поставить за граненное стекло.       (Её уже нельзя спасти, не обманывай и не обманывайся сам).       Ему известно досконально: даже в своей памяти он способен оставить лишь её фантомный отпечаток, который никогда не будет гореть так ярко, который никогда не проронит ни единого слова, кроме тех, что он уже слышал — он оставит неполную мозаику, сшитую по кусочкам марионетку, которая будет ненавидяще-ядовито шутить, когда ему понадобится порицание, и которая будет печально склонять голову всякий раз, когда ему потребуется сочувствие.       Защёлки пружинят скользким, надрывным клацаньем по ушам. — Не открывай глаза, — утомлённо-настойчиво повторяет Капитано, и её мерное дыхание перебивает воздушный смешок.       Она протягивает к нему руку, но он отодвигается специально — пальцы, свободные от перчаток, замирают в сантиметре от его виска.       Он застывает в трещащем напряжении мышц — сейчас она рассмеётся и наклонится вперёд грудью, наконец коснётся непривычным теплом около скул, ощупает подушечками пальцев рубцы-границы разложения, поморщится — — Неравные условия, Предвестник, — неожиданно возражает Мавуика, и на её губах переливается призрачно-веселящаяся улыбка.       Мимолётно бровь сдвигается к переносице — спустя секунду он расслабляется и слабо усмехается. — Твой вид меня нисколько не смущает, — возможно, слегка извернув подобное выражение, можно признать в нём толику ложного, но Мавуика лишь сильнее смыкает губы и качает головой.       Он отвечает ей усмешкой — непривычно показывать эмоции без маски, но барьер сохраняется сквозь грань её прикрытых век — ему никак не понять её капризы, но они вызывают не раздражение, а лишь улыбку: плохой знак, ещё одна строчка симптоматики в листе неизлечимого диагноза. — Как изволите, — соглашается он, и перед глазами — больше не насмехающаяся над ним богиня, а мягкая темнота, пророчащая ему трепетное неизвестное.       Он склоняет голову, ориентируясь по скользнувшему по перепонкам тонкому, приглушённому звуку подминающихся складок ткани — она нагибается вперёд, и в груди заворачивается отзвуком несмелого эха волнительно-неидентифицируемое: он рефлекторно распрямляет спину, и плечи под натяжением и усилием мышц опускаются вниз —       она тянет время, как патоку, как тягуче-засахаренную, истончающуюся ленту карамели, и что она подумает, когда наконец дотронется — разочарование, отторжение, отвращение?       Ему начинает казаться, что лучше бы его внешность оставалась втайне — им было лучше на своих орбитах, в допустимых пределах знакомства-сотрудничества, и он сам ответственен за преодоление возведённых границ — ему не нужно было приходить сегодня, ему не стоило класть голову ей на колени, ему не следовало вкладывать свою ладони в её руки —       ему нельзя было читать тот дневник.       Он всё-таки вздрагивает, когда её пальцы едва-едва дотрагиваются до его кожи — Мавуика касается чуть уверенней, почти без нажима, но ощутимо переносит своё тепло с щеки до скулы, поднимаясь чуть выше — он незаметно вдыхает её запах, и от того, как начинает кружиться голова, следует сделать вывод — он не встречал более манящий и одновременно разрушительный опиат.       Он сам себя казнил, и он один в этом сладостно-горестно повинен.       Она, словно пытаясь утешить или приободрить, позволяет наклонить голову еще ближе к плечу, удерживая её вес — она безымянный палец заводит ему за ухо, ощупывая проступающие ребристые шрамы — непроизвольно тянет улыбнуться, печально и вынужденно, механизм самозащиты — Мавуика сжимает ладонь чуть сильнее, будто пытаясь безутешно его приобнять. — Я думаю, ты поняла достаточно, — и голос неохотно, сипло вырывается из связок, сопротивляясь своему хозяину. — Почти, — смешок, похожий на пушистый комочек шерсти — она точно улыбается, возможно, на этот раз искренне, возможно, что-то в очередной раз задумав — и он ощущает, как она приподнимает указательный палец и мягко — тычется ему по кончику носа.       Это переходит все возможные и невозможные границы, Архонт — это не просто неуважение и преступная наглость, это вопиющая бестакт-       Он слышит резкий скрип пружин, он ощущает перекинутое на его колени одеяло — он чувствует чужое дыхание в паре сантиметров от лица — он знает, что она улыбается, так и не открыв глаз — улыбается и знает, что навсегда останется безнаказанной; знает, что ей чересчур многое позволительно — она знает, что в ответ он непроизвольно сдвинул ладонь ближе к её бедру; знает, что легкие, отработанный и слаженный механизм, пропустили секунду вдоха —       в конце концов, она знает, что — может быть — ему небезразлична.       В горле застывает насыщенное, перетянутое канатом сопротивление — по пазухам пробивает щиплющими иголками — он с трудом сглатывает и мягко качает головой.       В груди замирает сердце — оно затихающе, трепетно замолкает, бережно подталкивая свои шестёренки — оно так боится спугнуть его, так боится нарушить сокровенный для него момент, что почти отказывает — и начинает перекачивать кровь с торопливым усилием, подгоняя его, подталкивая вперёд — он слышит его в тишине его биения моляще-уговаривающее «пожалуйста».       В голове нет ничего, даже последнего оплота разума — он игнорирует его просьбы, оставляя туманную пустоту и предоставляя свободу, он напоследок обдаёт его холодом и настойчиво-требовательным «не смей».       Ты ведь знаешь, Траин — это не для тебя.       Ты ведь знаешь, Траин — тебе это недоступно.       Ты ведь знаешь, Траин — нельзя, запрещено — я лишь пытаюсь уберечь тебя от того, с чем ты неизбежно встретишься в будущем — послушай меня, прошу -       но на этот раз — на этот очередной раз — он оказывается к нему глух.       Он находит рукой её затылок, забирается пальцами в мягкие, пушистые пряди у самой шеи, нежно придерживает — и притягивает к себе.       На губах остаётся чуть влажный привкус — безнадёжное сердце резко съезжает с такта, пропуская удар — и когда она отвечает ему, когда её ладонь проскальзывает вниз по шее, к ключицам и обратно — он тянется к ней только сильнее, не открывая глаз — Мавуика легонько кусается, и он вздрагивает, не отстраняясь, ощущая, как выгибается её спина, куда он в затуманенном сознании завёл руку —       не день перед — день самой катастрофы,       ему нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя —       он наконец выпускает её из рук, и новообретённая пустота вместе с приходящей реализацией перевязывают ему глотку накрепко —       а она, всё так же —       улыбается.