λωτοφάγοι

      Светает.       Оторвать затылок от чего-то мягкого, под него подложенного; прочувствовать вязкое, дымчатое головокружение.       Встать — нет, ещё раз.       Встать.       Пальцами Капитано ощупывает маску, обхватывая её покрепче: она всё ещё на месте, перчатки щёлкают когтевидными наконечниками и всё ещё на месте, он —       в известном, но незнакомом ему месте.       Отблески пламени в подвесной чаше раскачиваются, играючи расплескиваясь по стенам; пыльно-коралловые колонны, чуть в затемнении, свидетельствуют о том, что он не покидал — не покидал? — комнаты, в которую пришёл до этого — клякса граффити расползается до пола, съезжая бело-голубыми полосами вправо.       При поднятии корпуса его не сопровождает привычный перезвон цепочек — взгляд вниз, проба на ощупь — на нём ни мехового воротника, ни мундира — шелковая гладь рубашки расползается под неловким прикосновением — режуще-взвизгнувший скрип ножек отодвинутого стула заставляет резко задрать голову. — С добрым утром, — со смешком на излишне алых губах приветствует его богиня.       Она сидит, развернувшись вполоборота, закинув завивающиеся пряди на спину — она откладывает деревянную, узорами покрытую, как и всё здесь, расчёску — в сторону.       Солнце расписывается жизнерадостным румянцем у неё на щеках.       Она прищуривается и усмехается ещё шире, обнажая мягкие уголки-морщинки, собравшиеся у глаз, жмурится, как довольная кошка, потягивающаяся под солнцем, чуть склоняет голову набок и вопросительно приподнимает брови. — Ты в порядке?       Вначале он кивает, а потом опускает голову ещё ниже, полностью погружая её в ладони.       Шелест ткани по полу, знакомый приглушённый цокот каблуков, и чужая ладонь мягко опускается на спину, осторожно, но настойчиво принимаясь её поглаживать. — Шилонен научила меня тихо ходить на каблуках.       «Нужно лишь правильно распределить вес и угол наклона, когда шагаешь, и получится совсем незаметно». — Знаешь, долгое время мне не давалось: в племени, где я выросла…       «Была традиция».       Ладони съезжают к ушам, и он вдавливает их сильнее, сильнее —       ни за что больше не открывать глаза. Это пройдёт, пройдёт, только немного подождать — — Испугался?       Воздушный, почти эфемерный и неосязаемый беззлобный смех щекочет перепонки, растворяясь, как на полустёртой, потрескавшейся кассете — одновременно в отдалении, издалека — и у самого лица, будто бы заползая под кожу, под мышцы, в череп —       он поднимает глаза и вначале приходится прищуриться: из окна лучи света обтекают её силуэт, плотно очерчивая границы.       Она улыбается. — Ты рассказывал мне, что иногда слышишь и мой голос — среди всех прочих.       Возможно?..       Мавуика глухо и тихо прокашливается, снова смешно дергая носом — и почти виновато утыкает взгляд в пол, перебирая в пальцах непослушный кончик волос. — Прости. Наверное, это было лишним? Ты упоминал, что он всегда говорит одно и то же, и ещё — что часто зовёт тебя по имени.       Пиро Архонт нервно сжимает губы и складывает руки в замок, полушепча ему — плохая шутка вышла.       Неопределенно кивнув, Капитано приподнимается, пытаясь не задеть её — от проявленной осторожности Мавуика обеспокоенно прослеживает за ним взглядом, выжигая пепельные полосы на тех местах, которых ранее касалась её рука.       Из окна сразу бросается, требуя повышенного внимания, пышущая, раскидистая зелень на фоне полупрозрачных, но всё таких же лазурных вод — река спокойна и, как кажется с высоты, почти неподвижна.       Напоминает лето.       Лето — а разве они не прибыли в Натлан поздним июльским вечером?       Кажется — кажется, что да?       Дальняя дорога, огибающая Нод-край, через южные земли, звук марширующих шагов отдельной канонадой — подступающее пекло, нагретая земля под подошвой, всплеск напускной яркости на кирпичных скалах, легкий ветер с запахом соли и специй — они точно прибыли в июле.       Он оборачивается. — С тобой такое бывает, — тихо проговаривает Пиро Архонт, склоняя шею к земле, — ты предупреждал.       С ним такое бывает.       Такое — что она имеет в виду?       Она приподнимается, мягким, почти осторожным шагом приближается, обеспокоенно заглядывает прямо в глаза и изучающе выискивает что-то у него на лице.       На маске.       Он же в маске. — Ты не помнишь, что было вчера?       Вчера — вчера?..       Он ещё раз перекручивает в голове это слово, тщетно пытаясь найти для него нужное место и толкование — сложно отмеривать время, когда ты не способен уснуть, а солнце остаётся на горизонте почти до полуночи — в Снежной дни короче, а ночи — темнее, поэтому вначале было чуть непривычно — вчера.       Вчера — это день, наступивший до сегодня.       Набат войны сотрясает стены Стадиона, и по ним проходит резонирующая дрожь вибрации: одинокая фоторамка на полке подскакивает и замирает на месте, но огонь в лампе сверху не утихает и раскачивает её бронзовую чашу — глаза у богини перед ним широки, но сужаются в уже знакомый боевой прищур.       Она выбрасывает ноги из постели резким движением, и к ней не протянуть руки: она выдирает из шкафа свой костюм и рукой из-за спины цепляет сорочку — он отворачивается.       Она не произносит ни слова, ни звука, но застёжка останавливается на полпути, и замка молнии более не слышно — рваный вздох режет ему перепонки. — Даже это не могу сделать, — Мавуика давится собственным надрывным смешком и глубоко вдыхает —       он опускает взгляд в пол и ждёт разрешения.       Она смеётся и говорит, что он ведёт себя слишком по-рыцарски для Предвестника. — О, нет, — её голос рассыпается в ушах, впервые за долгое время пробиваясь звонким и чётким переливом в искреннем смехе, — слишком по-рыцарски для Капитано.       Для Траина — в самый раз.       Вчера — это день, наступивший до сегодня.       Это всё, что ему известно.       Первый из Одиннадцати качает головой.       Мавуика выдыхает через нос, скашивает улыбку направо, встряхивает распадающимся на плечах закатом из пышных прядей, а потом распрямляет спину и с уверенностью хватает его за плечи. — Сядь, — она настойчиво подталкивает его к стулу, и Капитано, чуть колеблясь, подчиняется.       Этот столик — что-то отдалённо напоминает. Кажется, раньше он не обращал внимания, но подобная конструкция используется Фатуи — наверное, они просто позаимствовали общие дизайны.       Перед столиком овальное, гладкое, как озеро в летнюю ночь, зеркало диктует ему отражение по кусочкам: видеть себя вне формы непривычно, но приемлемо.       Отражение показывает ему чужие руки, ложащиеся на плечи.       Отражение показывает ему очерченные плечи, съезжающую с них кожу костюма и сползающую с них кожу — её кожу, — Пиро Архонт не показывает ему лица, но кажется, что она виновато улыбается. — Так сильно чесалось, что показалось, будто в меня запустили сотню флогистоновых тлей.       Она выделяет смешное и уже знакомое слово снова, рассыпая намеки гранатовыми зёрнышками, чтобы можно было насладиться ими зазря — те, кому дарована счастливая история, создают для себя так много совместных моментов и случайных историй, что их дозволено даже забыть — неправильно, невовремя и ненужно сложившееся между ними не тянет даже на миф, который можно будет оставить в одном из свитков — история донельзя скучна, очевидна и приводит к единственно разумному финалу.       Плодами малочисленных воспоминаний нельзя наслаждаться — однажды вкусив их, вовек не найдешь ничего подобного, обрекая себя на бессмысленную скорбь по тому ушедшему, что никогда тебе не принадлежало.       Мавуика надавливает большими пальцами где-то у самого начала шейных позвонков, спускается вниз, прожимая две параллельные полосы, задерживается на трапеции и, легко приподняв ладони, почти неощутимо проходится по лопаткам. — Мама так делала в детстве.       «Говорила, помогает, когда долго в руках держишь меч».       Он уже слышал это?..       Мавуика шумно выдыхает почти в самую макушку.       И хихикает, когда он недовольно морщится. — Прости, — мурлычет она, складывая предплечья ему на спину, — это происходит уже в третий раз, а я всё никак не могу приспособиться.       Терпкость во рту на вкус, как зола — нужно чем-то ответить на проявленную заботу, но он всё ещё никак не может вспомнить: в третий раз.       Что происходит в третий раз? — С тех пор, как война закончилась, у тебя периодически происходили провалы в памяти — я просила Ситлали и других целителей из племени Повелителей Ночного Ветра проверить тебя, но, увы, они оказались бессильны.       Пиро Архонт поджимает губы и снова душит в себе вздох — она отворачивается, подхватывая с маленького столика вблизи графин, в котором плещется вода, столь искрящаяся на солнце, что напоминает амброзию — Мавуика торопливо подставляет ему наполненный стакан и возвращает пальцы ему на плечи.       Гулкое и глухое эхо в висках шепотом настаивает на том, что ему не следует прикасаться к дарованному. — Я хочу тебе помочь. Нет, даже не так — я могу тебе помочь.       Челюсть сводит, и верхние резцы неровно царапают нижний ряд зубов. — Твои раны… В порядке?       Первые слова, пророненные за долгое — долгое? — время липнут к языку и нёбу, хрипло, нестройно, неестественно, сказано будто не его голосом — раны.       почему он спрашивает про раны?       Должно быть, привычная формулировка: за столько лет повидать столько ранений и травм, что без них представление мира невозможно — проведя столько мгновений на обеих ногах, сложно представить, что — — Всё будет хорошо, Траин, — тихо убеждает его или себя Мавуика.       Конечно.       Конечно?       Вес её головы ложится на плечи — это приятная и согревающая ноша.       Мавуика выдыхает через нос прямо в шею, и там пробегают мурашки — плечи рефлекторно вздрагивают от нахождения чего-то живого в непосредственной близости от сонной артерии.       «Несмотря на сложившие обстоятельства, я настоятельно рекомендую сохранять жизненно важные органы в неповреждённом виде. Командир, иными словами: несмотря на бессмертие, восстановление сердца, шеи, головы — занимает дополнительное время».       Знакомый мужской голос приглушенно разъясняет ему уже известные особенности: несмотря на проклятие бессмертия, небеса не были столь милосердными, чтобы обеспечить ему не только безболезненное, но и немедленное восстановление. «…рекомендую сохранять жизненно важные органы в неповреждённом виде», — эхом перетекает вновь внутри черепной коробки.       В данный момент это… Должно быть существенным?       Капитано смещает взгляд с собственного отражения на Пиро Архонта: та, будто бы замечая закрытые от её взора движения, улыбается.       Она целует его в щёку, не снимая маски.       Богиня перед ним сводит плечи от боли.       Она сдерживает стон, когда молния доезжает до верха: она оборачивается — она столь же бледна, сколь и гипертрафированно, неестественно огромная луна на багряно-бархатном небосклоне, сверху широким мазком перечёркнутом густым, аметистово-кровавым слепком вечной тьмы. — Помнишь, как говорится?       Губы стягивает тонкая, горькая усмешка. — И пусть Владычица не примет тебя этой ночью.       Пиро Архонт улыбается ему так же широко, как и ребёнок, получивший долгожданное угощение. — И пусть солнце улыбается тебе.       Шёлковые ленты заворачиваются внутри лёгких петлями, укладываясь слой за слоем и выкрадывая всё свободное пространство для кислорода. — Оно уже это делает.       Он прикрывает глаза, пряча от неё взгляд. — Смотри, — с сухим смешком Мавуика, споткнувшись, распрямляется и указывает на него пальцем, — я могу понять это неправильно. Наравне с заверениями о том, что ты пришёл за Сердцем Бога- — Пойми.       Пойми меня неправильно, Мавуика. — Тш-ш, — рука успокаивающе проходится вдоль шеи, захватывая макушку, — теперь всё хорошо, Капитано. Ты дома. Мы дома.       Убаюкивающе-успокаивающая речь журчит и льется прямо в уши, согревает, утешает, приобнимает — богиня нашептывает ему какие-то теплые и добрые слова, осознание которых приходит с небольшой задержкой.       Дома — тех мест, которых он мог наделить таким именем, давно или относительно недавно уже не стало. — Всё в порядке, — проговаривает Пиро Архонт, наклоняясь и обнимая его чуть ниже груди — алые пряди спадают по шее и так мягко вьются в воздухе, что одну из них он ловит и рассматривает в собственной ладони. — Ты ни в чём не виноват и тебе больше не о чем беспокоиться. Всё в порядке, Капитано.       Она смотрит на него так, будто прощается с чем-то дорогим и драгоценным, будто сожалеет о несделанном или о совершённом — вытянуть из себя «прощай» не выходит, как бы он ни пытался собрать его по кусочкам.       Он никогда и ни с кем не прощался вовремя. — Спасибо, Траин. Нам пора.       В ответ на вопросительный наклон, который она считывает с такой же лёгкостью, как и до этого, Мавуика роняет простое и краткое —       за искренность.       Он усмехается. Не только за то, что снова называет его по имени, как ни проси — ты будешь просить произнести его еще хотя бы раз — она не изменяет себе и не говорит тех слов, что могли бы усложнить всё пуще прежнего — но всё так же никогда не забудет напомнить о том, что добилась своего. — Как думаешь, теперь мы можем куда-нибудь съездить вместе? Нет, недалеко, — отражение скалит ему зубы в усмешке и взмахивает зарницей прядей, — что насчет вод Амейялько? Там очень красиво и свободно, и знаешь, воздух там пахнет свежей солью — не объяснить, как, но — — Воздух там пахнет свежей солью от крови.       Она осекается и вздрагивает.       Там, у племени Народа Родников, он не помнит ни лучезарных солнечных зайчиков на воде, ни разбросанных по берегу надувных кругов, ни шумящих ребятишек — он помнит, как смерть рассмеялась ему в лицо и зашвырнула туда же трупы офицеров; там, у племени Народа Родников, вода перестала быть прозрачной и перестала быть лазурной — только грязной, мутной и багряной, и от количества останков Бездны в ней, пожалуй, ещё долго нельзя будет купаться, если останется, кому —       там, у племени Народа Родников, она поделилась с ним вторым вариантом для прощания —       и там же им и стоило проститься. — Капитано?       Мавуика звучит так напряженно и взволнованно, что впору стыдиться своего поведения, если бы —       если бы это была она.       Что-то внутри, на месте сердца, бьётся и пульсирует, обжигающе выпечатывается с каждым тактом на рёбрах — раскачивается, колеблется, быстро-быстро распрямляет и вжимает грудную клетку и встряхивает его плечи, по которым проходит рябью скошенная волна дрожи.       Капитано мягко освобождается от её объятий, и протягивает руку к маске.       Отражение показывает ему ещё совсем молодого, — конечно, за двадцать пять, но разве такие цифры существенны в текущих реалиях, — немного печального юношу с голубыми глазами, в которых ещё не потухли звёзды, с белой, ровной кожей, нетронутой проклятием — чёрная форма ему не к лицу, и отражение показывает ему знакомые белые, с холодно-лавандовыми полосами и золотыми акцентами, разбрасывая графитно-чёрный на перчатки и ремни. — Оставайся, — галлюцинация кладёт ему руку на колено и льнёт головой к плечу. — Оставайся, Траин.       Мышцы пресса рефлекторно подрагивают и натягиваются — он       он смеётся.       Почти неслышно, почти беззвучно, рвано и надрывно, прерываясь то ли на приглушённый выдох сквозь тошноту, наступающую и застилающую горло, то ли на хлюпающий, хриплый глоток слюны.       Повреждённый разум показал ему всё то, чего он желал — и всё то, что потерял.       «Ты должен помнить, Траин: бессмертие — даровано, но не безгранично. Злобное благословение небес, лишившее покоя — отращивает конечности, затягивает раны, зализывает шрамы в тонкие нити, но неспособно за раз восстановить сердце».       Тикающий механизм внутри повредился.       «Ты должен был помнить: послушай, послушай меня, Траин, помнишь? Ещё дома, ещё на родине — помнишь, послушай меня, смотри на меня, послушай меня — тебя предупреждали беречь сердце».       Его вместительность была превышена.       Помнишь? Ты помнишь. Послушай. Сконцентрируйся. Послушай.       Когда пробивают сердце или голову, на восстановление уходит короткий промежуток времени — в пылу сражения, можно сказать, даже несущественный, но, учитывая нестабильность твоего положения и то, сколько душ ты вложил внутрь и без того древнего механизма —       не удивляйся тому Элизиуму, в котором ты оказался.       В настоящий рай двери были закрыты ещё много лет тому назад. — В этом мире больше нет войны, — Мавуика коротко втягивает воздух через нос и отводит взгляд. — Да, многие погибли. Я —       Она замолкает и обрывается, отводя взгляд в сторону окна, и, кажется, на её глазах мелькают тревожным блеском слёзы, но она быстро моргает и смахивает их с век —       ровно так, как она бы себя и повела.       Ровно так, как он и ожидал.       Глубокий, равномерный вдох — чтобы ответить, нужно подобрать правильные слова, нужно проявить —       Эй! — Мавуика, — мягко произносит он, спуская её ладонь с плеч, — я могу поздравить тебя с обретением Шестого героя?       Мираж в его глазах отводит взгляд в сторону и немо улыбается уголками рта.       Он не может ответить на вопрос, разгадка которого не известна его создателю.       Пойми меня неправильно, Мавуика — мне, разумеется, известно, что чаще не «за», а «вопреки», но «вопреки» столь многочисленно и обширно, что говорить о чём-то прямо и конкретно не имеет ни времени, ни смысла.       Пойми меня неправильно, Мавуика — даже простая привязанность к людям предупреждала меня о своей болезненности столько раз, что мы с ней уже не рукопожатны — были бы.       Пойми меня неправильно, Мавуика — на своём пути я совершил достаточно ошибок, и о многих я раскаивался, но об этой —       я не буду сожалеть.       Увы, у нас найдётся достаточно других поводов для сожалений.       Пойми меня неправильно, Мавуика, я —       «При повреждении механизма в условиях чрезмерной перегрузки возможно кратковременное отключение. Просим вас сохранять спокойствие и внимательность к окружению».       Разрозненные лоскуты воспоминаний, который он слышит — частички более или менее сохранившихся, ещё не погруженных в коррозию душ, которые, очевидно, желают вытащить его отсюда: вторые же, говорящие чужим лицом и чужим голосом, тоже желают его спасти — по-своему.       У всех своеобразные представления о спасении.       Он может остаться здесь, с ней, на столько, насколько хватит энергии сердечного механизма: забавный парадокс погружения в вечность иллюзорную внутри вечности реальной; здесь действительно не будет ни войны, ни смертей, ни потерь. «Командир, извините, что отвлекаю в такой момент — но я хотел бы объяснить, что-»       Он усмехается.       Он может остаться здесь, с ней, на столько, насколько хватит энергии сердечного механизма: забавный парадокс, но она не расскажет ему ни одной новой легенды, кроме тех, что ему самому известны; она не покажет ему ни одного нового места, кроме тех, что он уже посещал; она не скажет ему тех слов, которых бы не произнесла — по его мнению.       Она не расскажет ему о необретенно-обречённой любви, не расскажет о детстве, не расскажет —       а ты не расскажешь ей о себе, не расскажешь о своём Отряде, о товарищах, которых обрёл и потерял, не расскажешь о доме и семье, не расскажешь —       всё, что осталось — перемолотый и изломанный мертворождённый слепок с чьей-то живой души.       Те крики, что слышны с улицы, та скорость, с которой Пиро Архонт буквально перекидывает себя через ступеньки, потому что в очередной раз непредусмотрительный народ не сделал достойного выхода из её покоев, тот запах пепла и гнили, который пробивает пазухи — недвусмысленные свидетели полномасштабного нападения Бездны.       Он хотел идти впереди, чтобы она не нанесла себе ещё больше травм, но Мавуика, фыркнув, несильно оттолкнула его в сторону —       знаешь, это было гораздо сильнее похоже на то, что ты видишь сейчас перед собой, —       стремление защищать и защитить собственный народ подогревает её истлевшее пламя так же, как и неразбавленный керосин, и она даже кажется живее и свободнее, —       знаешь, так, как тебе никогда не воспроизвести в памяти и в забытье, —       когда она выбирается на открытое пространство Стадиона, от охрово-кирпичного пола не осталось былого цвета — он укрыт багровым покрывалом с металлическими пятнышками из потерянного кем-то оружия, а свинцовый фиолетовый от порождений Бездны заливает его, как самое въедливое пятно.       Их немного, но как они оказались так близко к самому сердцу Натлана — остаётся загадкой с неприятным решением.       У него есть —       дела, он должен идти, у него есть, кого защищать —       хрупкая богиня в оковах своей болезни и чужой тоски кивает, широко улыбаясь, взмахивает своей алой гривой и зубы скалит ещё ярче и сильней —       (он видит её искреннюю улыбку в последний раз).       Визг пробитой брони раздробил в пыль барабанные перепонки, и слух собирается по мозаичным кусочкам заново.       Да, сообщает ему наблюдательность, тебе действительно пробили сердце.       Пальцами Первый из Одиннадцати вытаскивает из груди искривлённый серп, и та со звоном битого стекла в ушах стягивается обратно.       Тварь перед ним — кажется, хиличурл-изгой, но настолько мумифицированно искажённый копирующей его мимифлорой, что его черты растекаются и напоминают нечто среднее между чудовищем и детским ночным кошмаром, —       он успевает только едва-едва приподнять свою косу, прежде чем лишится головы.       На долю секунды Капитано оборачивается —       пришедшая в себя от удивления богиня негодующе выкрикивает ему что-то о том, что её не нужно было защищать. — Я знаю, — коротко бросает ей он, бегло пожимая плечами и легким поворотом пропуская замах чьей-то лапы мимо себя.       Мне просто так захотелось.       Богиня улыбается, одним гладким взмахом клеймора лишая жизни — существования? — одного из нападающих на собственные земли.       (он видит её искреннюю улыбку в последний раз).