фатализм

      Ему хотелось бы вернуть все на круги своя — к началу, к точке отсчета, когда все еще не произошло и не случилось: но время глухо к его мольбам.       Капитано опускает взгляд вниз: его обувь до костей перепачкана мутной сывороткой, что у порождений Бездны заместо крови.       Испуганная девочка осторожно выглядывает из-за колонны, придерживая раненную руку. Теряя дыхание, её мать, спотыкаясь, со сломанной ногой, со всей возможной для неё скоростью, ковыляет в её сторону, бросив на него беглый взгляд.       В руке привычной тяжестью отзывается клинок.       Ему пора.       Кто-то высказывает благодарности Вайоб, кто-то — богам, кто-то даже вспоминает имя Владычицы, и оно застывает на чужих губах и капелью отзывается в его сердце — она оценит, оценит. (Ты так любишь своих людей? Если бы ангел мог, то кивнул бы ему со своего постамента. Я тоже люблю своих людей. Владычица молчит ему в ответ. Она кажется опечаленной. Я бы отдал всё, чтобы их защитить. Треклятая бессмертная жизнь за бесценок. Даже эта кара небес — своего рода благословение, если оно даст ему сил, если оно даст ему шанс, если оно даст ему возможность, если он спасёт их — (напомни, скольких ты уже похоронил?) — если он спасёт её — (напомни, как она выглядела в последний раз?) Ангел прикрывает глаза. Ему то не видно и не ведомо, но она точно прикрывает глаза и отвечает ему: я тоже).       До его лица дотрагивается невесомая улыбка.       Топот ног, перетаскиваемое оружие скрежещет по плитке; воины сбегаются и помогают пострадавшим, он не видит горы трупов вокруг себя, кто-то облегчённо, на выдохе, рыдает.       Издалека слышны выстрелы из чьего-то ружья.       Ладонь непроизвольно вздрагивает. (…когда он пишет письмо матери, что потеряла и мужа, и сына, которые были рядом с ним, которых он самому себе поклялся защитить — — он не находит подходящих слов. Они были героями — и этот титул их не вернёт из мертвых. Мы не в сказке. Доблестных воинов не оживить ни молитвами, ни поклонением звёздам, ни прошениями к небесам и духам, даже если стереть ладони и колени в труху и кровь — они сгниют в сырой земле, и жадные черви сожрут их плоть, обглодают до суставов, оставят от них лишь имя и две даты на могиле — Здравствуйте. Мне жаль сообщить вам о том, что…)       Он слышит, как маленькая девочка со светлыми косичками спрыгивает со своего натлановского устройства и с дрожащим криком «Архонт!» спешит к своей покровительнице.       Капитано поворачивает к ней голову: Мавуика беззвучно выдыхает, её грудь мерно опускается, и она неловко и чуть спешно прощается с покалеченной, но всё ещё раскланивающейся толпой. — В том нет моей заслуги, — отнекивается Пиро Архонт. — Его. Поблагодарите его.       Не стоит, правда, не стоит — но они окружают его гурьбой, и где-то между гирляндами металлических застежек мелькают разноцветные детские макушки, и Капитано вспоминает, как однажды мягко положил на одну из таких руку — неуверенно, нерешительно — но девочка сама толкнулась лбом в оголенную, как провода под напряжением, ладонь.       Эта девочка — эта девочка умерла сегодня.       Просто он еще об этом не знает.       Даже в такое время эти дети способны на благодарность: потирая ушибленные плечи, утирая слёзы, сопя носом, они все равно говорят ему тихое, боязливое «спасибо».       Ему пора.       Стяжки прошивают горло, и ему ничем ответить на их доброту: даже если он спас их сейчас, возможно, они всё равно умрут этой ночью.       Когда он оборачивается на неё в последний раз, Мавуика встряхивает затекшие плечи, с видимым одному ему трудом закидывает тяжеловесный клинок повыше, распрямляет спину, надевает гордую, лживую улыбку, что-то произносит в качестве победоносной речи —       — поступь богини не крепка, и ноги держат её тело лишь благодаря многократным усилиям.       Бледное лицо оттеняют догорающие локоны заката.       Она слишком красива для того, кто собирается умирать.       Усмешка передергивает рот на одну сторону, он кивает ей на прощание, разворачивается и уходит в сторону лагеря.       Ему пора.       Им нельзя погибнуть на чужой земле.       Им нужно домой.       Иссиня-сизое марево застилает некогда цветущие поля, и заместо зернышек злакофруктов они усеяны трупами, что с одной стороны, что с другой; отбивая мечом атаку на одного из поселенцев Потомков Крон, он думает, узнают ли в нём предки вздрогнувшего от неожиданности мальчишки рыцаря, что пятьсот лет спустя вновь вернулся защищать их землю.       Улыбаются ли они с небес, улыбаются ли они с низин, со своей обители в Царстве Ночи, вторит ли его ударам коллективная память тысячи героев — он уклоняется, и липкие, но хлесткие крылышки мимифлоры разрезают воздух в паре миллиметров от плеча:       отойти назад, и спуститься пониже —       ему стоило бы поторопиться, но он не может пройти мимо —       с сочным хрустом лезвие раздрабливает создание Бездны напополам.       Со свистом в воздухе проносится всадница из Племени Цветочного Крыла, чуть приподнимает свою шляпу за поля, почти незаметно ему кивая.       Она разберётся, хорошо —       шаг назад, шаг вправо,       мелодия боя — похоронный гимн, переплетенный с победным маршем —       размашистый удар,       справа, слева,       меч вздрагивает в его ладони, встретившись с очередным клеймором.       Бездна подражает даже их сородичам, создавая человекоподобные, мутировавшие существа, в которых переливается фиолетовая, тягучая субстанция: некоторым воинам до сих пор тяжело кромсать в кровь и мясо тех, кто на них похож.       Напуганный, но всё ещё держащийся на ногах боец, чья повязка сползает ему на глаза, встряхивает головой и натягивает лук.       Плач тетивы, звон клинка, меч входит в плоть, рука замахнувшегося на него гуманоидного отродья неестественно повисает на оторванных сухожилиях, и прямо перед его глазами Бездна начинает беззастенчиво затягивать непоправимые раны.       Он отрубает ему голову.       Тело шмякается на землю с характерным хлюпаньем, и под ногами вновь, и вновь, и вновь растекается мутное, грязное, но живое болото.       Бездна смотрит ему в душу.       Улыбается.       Где-то внутри должно быть ядро: оно насмешливо выкатывается прямо к носкам ботинок, и с сухим хрустом трескается под подошвой.       Барабанные перепонки разрезает чужой женский крик: уже знакомая ему девушка-кузнец, отбрасывая меч, кидается куда-то вперёд, почти не глядя по сторонам.       Приходится поторопиться: митачурл, занесший топор прямо над её головой, знакомится с хладной гладью клинка, и грязь стекает с меча вниз, обнимает запястья, заливается в складки перчаток.       Несмотря на глубокую рану в шее, монстр поворачивается к нему лицом — лицом? мордой?       Он не видит в них ничего, кроме огромной, алчной, жадной, всепоглощающей, безликой дыры.       За мохнатой спиной твари девушка-кузнец обнимает за плечи маленькое тело, и темно-русые косички спадают ей на руки.       У них одинаковые уши — кажется, они были родственниками.       Нельзя — отвлекаться.       Шаг назад, шаг влево, разворот —       привычный свист металла у ушей слегка щекочет,       не самый удачный угол, но подойдёт, и лезвие входит в бок, по касательной, где должно было бы упереться в кости, но в Порождениях Бездны ни костей, ни мяса, ни крови, ничего человеческого нет:       митачурл заносит над ним топор, слегка покачивается, теряя равновесие,       с трескающимся хрустом он выдёргивает из него меч, и, не теряя лишнего времени, всаживает его ровно в солнечное сплетение.       Гнусное создание распадается фиолетовой пыльцой, усыпая своим пеплом окропленную кровью землю.       Ему пора.

(Ты уже опоздал).

      Живот скручивается в выжатое полотенце: взгляд вниз, оценка повреждений: поверхностная царапина.       В бою ранее? В бою сейчас? Порождением Бездны сейчас, десятками порождений ранее?       Пройдёт.       В воздухе разливается едкий металлический аромат свежескошенных жизней.       Знакомый ему с собраний парень, стряхивая тёмные пряди с лица, помогает раненым подняться: один из воинов некрепко ухватывается за протянутую руку, соскальзывает и падает на одно колено.       Почва под ногами — рыхлая, влажная — проваливается и пытается утянуть в себя, как трясина.       Ему пора.

(Уже поздно).

      Залитая кровью трава жадно хлюпает под ногами: краем глаза он замечает одного из магов Бездны в укрытии. Злобная мелочь потирает лапки в усладе от растерзанного мальчишки перед ним. Спина юного Повелителя ветра утыкана ледяными кристаллами, и с них стекают кровавые слёзы.       Клинок входит в плоть быстрее, чем монстр успевает воспользоваться своим щитом.       Слабое тельцо опадает на землю, что осеняя листва, и его ветвистые лапки ещё пару секунд трепыхаются.       Ему пора.

(Слишком долго).

      Небо настолько алое, будто ему перерезали горло.       На нём выступающим гноем прячутся грязно-молочные облака, расступающиеся перед багряно-фиолетовыми ореолами Бездны, которые вспыхивают по территории всех земель: как метастазы на вечно светлом горизонте, как похоронные венки на осиротевших постелях, как синяки на её теле: они будут распространяться, пока не поглотят всё, абсолютно всё вокруг себя, только если —       если только им сегодня не удастся их остановить.       Несколько врат — раз, два, три, четыре — совсем в небольшом отдалении от лагеря.       (как ты посмел уйти от них так далеко?)       (ты не знал, что битва таких масштабов разразится именно сегодня, это не битва, это война, это твой Судный день, это твой Апокалипсис —       ты не знал?       ты дорого заплатишь за своё незнание).       Искорёженные деревья расступаются перед ним, склоняясь: на одном из них, чуть правее, молодой всадник согнут пополам, насаженный на острые, иссохшие прутья ветвей.       Его кукузавр, взмахивая крыльями, медленно кружит по земле, перебирая лапками и задирая голову, призывно выкрикивая что-то, словно бы подзывая своего друга.       Птичья трель напоминает ему плач.       Алые перья укладываются на землю, и кукузавр сворачивается в клубочек, пряча голову.       Ему пора.       Где-то на земле, в нескольких шагах, слабо мерцает знакомый полукруг: он прищуривается, вглядываясь — вокруг неестественно тихо, будто всех монстров отсюда притянуло какой-то неведомой ему силой.       Чуть наклониться, не ослабляя бдительности, протянуть руку —       не разбитый, но потускневший Крио-глаз Порчи ложится ему в ладонь, вздрагивает в последний раз и потухает навсегда.       Он слышит мерное жужжание сломанного радио — оно будто бы должно дать ему инструкции, разъяснить, наставить на верный путь.       Кажется, у него попросту звенит в ушах.       Он поднимает голову и поднимает взгляд, видя, как чуть вдали, в десяти-пятнадцати метрах, трава подминается, образовывая тёмную выемку, куда закрадываются тени: там кто-то лежит.       Споткнувшимся шагом он подходит ближе.       Он видит растерзанную кожу, тянущиеся вниз полосы — они спускаются по холодной глади ступенчато, рвано, свидетельствуя о том, что ныне мертвый когда-то боролся до последнего, стараясь дергаными ударами отбиться от тягуче-слюнявых клыков.       Смерть в бою — достойная участь, а разве — разве смерть когда-либо была на самом деле достойной?       Разве они не были достойны — жизни?       Лодыжка у девушки, обернутой в небесно-голубую мантию, неестественно выгнута.       Скорее всего, подобное ранение причинило ей значительный дискомфорт и не позволило покинуть поле боя вовремя.       (…)       Несомненно, это его человек — это человек из Первого отряда.       Три скрещенных гвоздя на предплечье, скрещенные руки на груди, плотно сомкнутые губы.       (они не должны были умирать).       Он присаживается, и звонкие цепочки тихо соскальзывают на землю.       Он берёт рукав знакомой формы ближе к локтю, тянет на себя, и тело безвольно и почти бесшумно переворачивается.       Он видит знакомое лицо.       Он — видит знакомое лицо?..       Сердце бьется громко, но глухо. Кажется, кроме него, кроме тишины, кроме — ничего вокруг больше нет.       Одно ухо закладывает, будто его с головой окунули в вакуум, а в другом раздаётся нарастающий звон.       Паника переплетает ему горло рыболовной сеткой.       Тело переворачивается, и он видит знакомое лицо.       (…)       Она успела так повзрослеть с тех пор, когда он впервые встретил её ребёнком.       Она успела так повзрослеть с тех пор, когда они впервые пересеклись вновь после долгого отсутствия.       Она успела так повзрослеть с тех пор, как стала служить в Первом Отряде.       Она успела так повзрослеть.       (…)       Ему…тяжело дышать.       Кажется, почему-то воздух в атмосфере истончился, и его не хватает, катастрофически не хватает, он задыхается, рваный, дрожащий выдох распадается по кусочкам.       (…неправда).       Механизм внутри, который он по праву называет сердцем, зависает в неположенном месте: от солнечного сплетения внутрь и вдоль растекается расплавленная ртуть, и ему тошно, но достать из себя мерзкое, тлетворное чувство нечем, его не вытащить плоскогубцами прямо из нутра и не выплюнуть на землю; обволакивающая тошнота перетекает в горло и в голову.       Она жжётся, будто бы изнутри просунули раскалённый жгут, перекрутили вокруг шеи и оставили его повиснуть клейким, несгибаемым ярмом.       Когда он в последний раз делал вдох?       (…ты сейчас проснёшься. всё будет хорошо. ты сейчас проснёшься. всё будет хорошо. ты сейчас проснёшься. всё будет хорошо. всё будет хорошо. всё будет хорошо).       Тело продолжает дышать рефлекторно и бесшумно.       Она мертва.       Он не успел их защитить.       Он во всём виноват.       Он —       Беспросветно, напрочь застрявший узел в горле не выцарапать руками.       (…всё будет хорошо. всё будет хорошо. всё будет хорошо. ты справишься. всё будет хорошо. тебе кажется. всё будет хорошо. ты всё исправишь. всё будет хорошо. всё будет хорошо.       всё                   будет                                     хорошо).              Умерев, она выглядит очень спокойной.       Наверное, ей снятся хорошие сны.       Надломанный, нервный и хлипкий вдох — или не вдох, или оборванный на полуслове всхлип, или остаток со стремительно сгнивающих в тлен и пепел голосовых связок — и тишина вокруг него трескается.       Звуки возвращаются.       Мерное покачивание ветвистых крон под ветром.       Отдалённый шум битвы.       Звон клинков, плеск крови.       Журчание безмятежного ручья.       Ему пора идти.       Забирать тело сейчас будет затруднительной задачей. Если он встретится по пути с особо громоздкими порождениями Бездны, ему придётся оставить свою ношу, —       больно       — где-то поблизости, что будет весьма неуважительно по отношению к —       очень больно       павшему офицеру, поэтому ему следует вернуться на это место позднее: возможно, стоит просто перенести труп в более безопасное место, чтобы —       когда это прекратится?       его не потревожил безмолвный и неумолимый шаг войны.       …ещё сколько — сколько-то — сколько-нибудь — сколько дней нужно будет бороться?       Безжизненное тело, которое он бережно подхватывает, действительно, как тряпичная кукла: голова откидывается назад, и он пытается подхватить её ладонью, аккуратно, осторожно, почти нежно; он несёт бывшего — нет, своего офицера, придерживая под согнутыми коленями, и ноги слегка раскачиваются, будто у детей, непоседливо елозящих на стуле, и —       и —       и —       он укладывает девушку под ближайшим деревом, в маленькой выемке-ложбинке корней, и её голова безвольно спадает на плечо.       Нужно забрать душу, покуда артерии не способны принять её в себя: пальцы       подрагивают, и в горле —       свежее, заживо выпечатанное клеймо.       Механизм в сердце впитывает в себя ушедшую жизнь с легким скрипом, и ему приходится пересиливать себя, пока внутри груди расходится жжёная проволока, шипасто перекручиваясь — изнутри в рот проникает что-то кислое и терпкое, и у него не получается сглотнуть.       Ему пора.       В вуалью тумана затянутом небе поблескивает сусальное золото ровными, граненными линиями — это знакомый ему Гео-щит трещит над лагерем, и когда Первый из Одиннадцати пробирается через чащу безудержно ревущих и рвущихся вперед порождений, когда он начинает рубить с плеча резче, быстрее, хаотичнее, когда он даже не оборачивается, чтобы удостовериться в том, что очередная тварь пала жертвой верного клинка — в тот момент, когда его силуэт замечают держащие оборону офицеры, стабильный и монолитный элемент идет водной рябью по прочной завесе щита.       Он не слышит, как шаги отбивают по залитой кровью земле неровный марш.       Он успевает подхватить командира взвода на руки, но то, что от него осталось, сложно назвать человеком, — и когда Гео-конструкции, защищавшие выживших, выпускают их из своей заботливой клетки, его подчиненные бегут к нему навстречу, едва ли не спотыкаясь, потому что они верят: сейчас он все поправит, наладит, сейчас он их спасёт — но эхо чужого сердцебиения играет свои последние такты.       Раз —                    два.       Некогда живой орган больше не слышно, хоть он ещё едва-едва, но бьётся: хрипло, тяжко, надрывно, ему очень сложно биться: разбитый почти вдребезги Глаз Порчи до сих пор сжимают стремительно цепенеющие пальцы, и по ним растекается нефтяная плёнка.       Любому из Фатуи известно, что в таком случае есть риск того, что порча из расколотого сосуда превратит человека в очередную пародию, в очередного монстра, в очередную жертву для ненасытного клинка. — Пожалуйста, командир, подождите, — подбежавшая к нему зеленоглазая Электро-магесса дотрагивается до его предплечья почти неощутимо, — пожалуйста, подождите…       Он встречается с ней взглядом и качает головой.       Он не может подвергнуть всех ещё большей опасности: после всего того, что они пережили — не может, и трещина от сердца расползается, и он чувствует, как крошится внутри то, что служило ему столькие годы.       Девушка кладёт голову его подчиненного к себе на колени и, кажется, что-то убаюкивающе, спокойно и почти умиротворенно шепчет ему на прощание.       Он отворачивается, и когда она поднимает на него голову, он приказывает ей отойти.       Он не может не принять в себя залитую порчей душу, и не может принять её:       механизм визжит на ультразвуковых волнах — они неразличимы и неразборчивы ни для окружающих, ни для него самого, но Капитано нутром чувствует, как шестерёнки сдвигаются натужно, со скрипом, нехотя — принимая еще — одну — душу — которую       он упокоит. верно?

верно.

он.

он их —

      Он поможет им, он доведет их до того первозданного рая, о котором говорила Владычица: он сможет расставить все по своим местам — и язык немеет во рту и затыкает собой дыхательные трубки.       Он обязательно справится. Если не здесь, не на этой бренной, истерзанной, измученной земле, то в том месте, куда он их доведёт

обязательно

в будущем, обязательно

обязательно

обязательно …в том месте будет светло, тепло и солнечно, и они обретут долгожданный покой в мире, не познавшем ни единого слова о войне. Если для них больше нет дороги домой, он проложит другую: в том месте они все, несомненно, будут       счастливы.       Сейчас он должен подняться, привести всех в порядок, раздать последние инструкции и попрощаться — отправить их обратно, в Снежную, домой — в безопасность, в сохранность, в родное-вечное-недостижимое спасение.       На его руках и без того слишком много крови, но на сей раз — не она, не — она, нефтяной плёнкой вяло затекающая за края перчаток Порча касается кожи, почти сжигая — её настолько много, и она настолько всеобъемлюща, повсеместна, вездесуща, что попросту нельзя представить, что такое количество бензиновой тины может вылиться из всего-навсего одного растрескавшегося глаза Порчи —       ему

      так

      больно?..

      — густой конденсат нехотя стекает с пальцев, слепляясь в тугие, тягучие нити, медленно сползающие на землю пузырями-пятнами, и он весь в этой паутине, и он сам — эта паутина, и она приклеивается намертво, накрепко — он заводит руку к ножнам, и ладонь медленно и неохотно обхватывает холодную рукоять, пачкая её в проклятой слякоти того, что заместило собой кровь —       пальцы ложатся поочередно, один за другим, и когда оттягивать момент более просто невозможно —       с быстрым, беглым, почти стыдящимся самого себя взмахом клинок входит в замирающее сердце, как в мягкий текстиль — без лишних звуков, почти без булькающего хрипения тех, кому проломили ребра —       там, кажется, мало что осталось от ребёр.       кажется, там просто бездонная смолистая трясина, там море порчи, плещущееся по остаткам суставов и каналов, там нет ничего, кроме грязи —       но отставляя пустые слова и ощущения в сторону —        не клинок и не меч, не порча и не проклятие — он сам убивает человека, годами служившего ему так —       искренне?       Coup de grâce, говорят они в Фонтейне, и, верно, смеются.       В его деянии столь много милосердия, что оно способно сожрать его целиком, с головой. Оно сводит челюсти в болезненном зажиме, оно заставляет его сохранить ещё одну маску под маской на всякий случай, и сейчас оно разожмёт ему рот, как тиски, раскроет голосовые связки и заставит что-нибудь сказать напоследок.       Тусклый свет растекается по макушке, набираясь сил; он пронизывает горечаво-темное небо своими золотыми нитями, и Первый из Одиннадцати поднимает голову, чтобы увидеть, как несгорающее солнце в последний раз вздымается над горизонтом, чтобы поглядеть на свою страну.       О, это она — и вправду богиня.       Издалека не разглядеть, не увидеть, но она точно — точно, точно так же, как и тогда, ещё на Стадионе, наверняка победоносно вскидывает ослабшую руку, сжав её в кулак.       Небо раскалывается, как гранёный хрусталь: Бездна шипит, и её мутно-фиолетовые стяги прячутся, сворачиваясь в петли — багровое полотнище зарева настолько яркое и обжигающее, что, возможно, способно стереть всю порчу дотла —       пятое Солнце Натлана дарит стране свой последний закат.       Сердце внутри пробивает неровный ритм, скрипит, щёлкает и —       трескается.