Часть 5

Три недели. Долгих, выматывающих три недели, за которые октябрьский туман стал ноябрьским морозом, деревья сбросили последние листья, а небо застыло стальным куполом. Три недели, чтобы выстроить между собой и Райаном что-то прочное — не треклятый картонный мостик, а настоящий фундамент. Достаточно крепкий, чтобы этот чертов мальчишка не вышвырнул его в утиль, как очередного ноунейма из интернета. Три недели, чтобы поверить — по-настоящему поверить — что все это может сработать. Что можно перестать нервно проверять телефон каждые полчаса. Что можно бросить анализировать сообщения, выискивая намеки, подводные камни, предупреждения о грядущем крахе. Что можно не думать, вписывается ли он в этот мир подростков, звучит ли достаточно убедительно. Что можно больше не дергаться при виде каждой полицейской машины. Что можно, черт подери, завязать с выпивкой. Три недели — и они стали друзьями. Друзьями, ха. Если можно назвать «дружбой» тот факт, что он вкалывал, пахал, выгрызал этот контакт с яростной настойчивостью утопающего. И, тем не менее, результат был. Он узнал, что у Райана был целый архив идиотских кошачьих мемов, пародирующих… что угодно, вплоть до самих мемов. Что гитаристы-профи презирали Wonderwall, а новички фанатели по шреддингу. Что его собака — австралийская пастушья, по кличке Поппи, — умела ходить на задних лапах. Что Райан любил гуманитарные науки, а математику ненавидел. Что его любимой игрой сейчас был Doom. Что он слишком много извинялся, но когда хотел — умел быть колким. Вот это было неожиданно. Он что, всегда мог быть таким? Остроумным, самоуверенным? Потому что Джон отлично помнил, каким он был раньше. Дрожащее, сутулое существо, теряющееся в толпе, бормочущее какие-то общие фразы. Его сын — и вдруг такая… тряпка. Немыслимо. Разумеется, он пытался это исправить. Пытался научить, показать, как надо. Но все, что он когда-либо получал в ответ, — это тихое: «Да, пап, я знаю. Прости». А теперь вот, пожалуйста: Райан пикируется в словесных перепалках с каким-то интернет-леваком, подкалывает, отстаивает свое мнение. Значит, может, когда захочет? Почему же, мать твою, раньше он не старался? Но даже за эти три недели Джон не узнал самого главного. Например, с кем жил Райан. Как с ним обращались. О чем он думал по ночам, когда оставался один. Как он переживал потерю своих способностей — Джон пытался подвести к этой теме, но мальчишка лишь уклончиво сменил разговор, и он не стал нажимать. А главное — он так и не понял, что Райан думал о нем. Ни одного намека, ни одной оброненной мимоходом фразы. Ни сарказма, ни злости, ни раздражения. Ничего. Хоумлендер был пустотой. Ямой, через которую тот осторожно переступал. Недостающим звеном цепи их разговора. Табу. У него чесались руки бросить наживку, сказать что-то вскользь, чтобы вынудить реакцию. Но он не смог. Потому что больше всего боялся именно этого. Узнать, что он стал для своего сына никем. Три недели. Но ложь не длится вечно. И сейчас, глядя на экран, Джон понял: конец был ближе, чем он думал. Райан Бутчер: зацени И видео. Видео себя, твою мать. Пятьдесят одна секунда Райана, сосредоточенно перебирающего гитарные струны. Пальцы двигаются по грифу неуклюже, плоские звуки режут слух. Играл он, конечно, паршиво, но даже если бы этот пацан вдруг оказался сраным Джимми Хендриксом — с какого хрена он шлет такие вещи кому попало в интернете? Что если на другом конце провода сидит какой-нибудь потный извращенец с членом в руке, который только этого и ждет? Что, никто не объяснил Райану, что нельзя доверять незнакомцам в сети? Господи. А он еще переживал, что не заслужит доверия. Видео закончилось. Джон нажал на повтор. И еще раз. И еще. Каждый раз перед ним открывались новые детали. Вот пальцы скользят мимо нужного лада, Райан хмурится, но не останавливается. Вот вдруг улыбается — гордый, что не залажал, даже ускоряется, проверить, насколько может разогнаться. Волосы слишком длинные, лезут в глаза. Кто-то скажет ему, что пора стричься? Кожа все еще чистая, без акне. Он уже бреется? Возраст подходящий. И что это у него на запястье? Часы. Omega Swatch. Подарок? От кого бы это? Как бы то ни было, факт был очевиден: Райан прислал ему видео. И будет ждать, что он сделает то же самое. Только вот… Крис Луис не играет на гитаре. И не существует. Райан Бутчер: как тебе? Крис Луис: Риффы просто блеск, и техника тоже! Импровизация? Райан Бутчер: ага, спасибо 😊 Райан Бутчер: отточил это на выходных Райан Бутчер: твой совет по поводу баррэ очень помог Райан Бутчер: а ты над чем сейчас работаешь? Джон смотрел на сообщение, ощущая, как в груди нарастает знакомый, тяжелый, едкий ком. Над чем он сейчас работает? Над тем, чтобы тебя не потерять, идиот. Джон снова кликнул на видео. И тут же его ужалила мысль: скорее всего, это последний раз, когда я вижу своего сына. Может, пока не поздно, стоит сделать скриншот? Распечатать? Поставить в рамку? Не слишком ли это… жалко? Но он все равно смотрел. Смотрел, как пальцы Райана спотыкаются, а потом находят нужные лады. Как тот едва заметно улыбается, наклоняя подбородок. Все эти маленькие детали. Вещи, на которые он никогда не обращал внимания, потому что они были фоном. Потому что у него был мир. Потому что у него был сам он. А теперь это все, что у него осталось. Все, на что он мог претендовать. Резкий выдох. Отпустить это чувство. Отпустить. Какое чувство — он даже сам не был уверен. Райан отправил ему кусочек себя. Искал что-то настоящее. А Джон не мог дать ему ничего настоящего. Только ложь. Ком лжи, который рос экспоненциально, как опухоль. Тень, притворяющуюся реальным человеком. Райан этого не заслуживал. Джон погасил экран и отбросил телефон в сторону. Встал. Начал мерять шагами комнату. Три шага от двери до окна и обратно. За окном садилось солнце — темнело рано. На тротуаре голуби клевали объедки. Старуха волокла за собой дребезжащую тележку. Доставщик еды пронесся на скутере, хирургическая маска скрывала лицо. Мамаша с усталым лицом толкала коляску и вела за руку подпрыгивающую девочку в хвостиках. Мир. Мир за стеклом, которому он никогда не принадлежал. Даже когда им правил. Сердце билось слишком быстро, слишком тяжело. Падение в колодец, в который он ронял себя каждый раз, когда все это становилось чересчур. Выпить. Нет. Он снова взял телефон. Снова включил видео. Нет, он не сделает скриншот. Если резать — так разом. Без перитонита. «Если вы удалите свой аккаунт, то ваш профиль, все фото, видео, комментарии, отметки 'Нравится' и подписчики также будут безвозвратно удалены». Палец замер над иконкой. Вибрация. Райан Бутчер: я тут подумал, было бы классно как-нибудь сыграть вместе Джон зажмурился. Нет. Если он просто исчезнет, ничего не сказав, Райан расстроится. А он не мог этого сделать. Он уже разочаровал его. Зачем добавлять к этому еще и это? Нет, лучше подождать. Дать их «дружбе» умереть естественной смертью. Так будет справедливо. Крис Луис: Отличная идея! Надо как-нибудь сорганизоваться. Крис Луис: Хотя мне придется подналечь на практику, чтобы дотянуть до твоего уровня. Джон отложил телефон. Райан что-то написал в ответ, но он больше не мог смотреть на экран. Решение лежало у него на груди мертвым весом. Он схватил ключи, натянул куртку и вышел на улицу — прочистить голову. Нужно было двигаться. Быстро. Раньше, когда его накрывало, он просто взмывал в небо и несся вперед, куда угодно — через Атлантику, вокруг земного шара. Ледяной ветер хлестал по коже, запредельная скорость смывала все лишнее, оставляя только чистое движение. Оно успокаивало. Умиротворяло даже. Сердце замедлялось, шум в голове стихал, давление спускало пар. А если и это не помогало — он снижался в каком-нибудь богом забытом углу мира, где был никому не известен, и стирал его с лица земли. Оставлял после себя только пепел и трупы. Разрушение приносило покой. Но никогда надолго. Сейчас же ему оставалось только идти. Ну, или бежать. Или крутить педали. Но педали он ненавидел — их хватало в рабочие будни. А от бега он задыхался и покрывался потом. Потеть он тоже ненавидел. Раньше, кстати, он никогда не потел. Так что он просто шел. По пешеходному переходу со сломанным светофором, застрявшем на красном. Через пустой сквер с ржавеющей детской площадкой, где под горками скопились грязные лужи. Мимо японского all-you-can-eat, наверняка кишащего тараканами. Между маникюрным салоном, освещенным, как операционная, и кондитерской с заколоченной витриной. Пейзаж менялся, но суть оставалась той же: серо-коричневой, унылой, облезлой. Твинлейкс, город, застрявший в затяжной агонии, точно пациент хосписа, переживший свой срок на десятилетия. Улицы пустели. Холодная, мокрая суббота. Все сидели по домам, уткнувшись в экраны, жевали еду на вынос на продавленных диванах, втыкали в какое-нибудь дерьмо на Netflix. А он бродил. Бродил, чтобы не думать. Не думать о том, что его дни в роли отца сочтены. О том, что финал неизбежен. Отец. Еще одна сорванная маска. Еще одна раздавленная идентичность — как «супергерой», как «правитель», как «бог». Он всегда знал, какая она хрупкая. И все равно дорожил ею. Больше всего на свете он хотел семьи. Наследия. Отца, который бы им гордился. Сына, который смотрел бы на него снизу вверх, мечтая стать таким же, продолжить его дело, пока он, мудрый и терпеливый, вылепливал бы из него что-то еще более великое. Но… Солдатик так и не признал его. А Райан? Райан не оправдал ожиданий. Ненавидел быть в центре внимания. Расстраивался из-за идиотских вещей. Вроде убийств. А в другом — в неправильном — был до жути похож. Искал одобрения. Хотел похвалы. Но от не тех людей. От лузеров вроде Нуара. Или, что хуже, от каких-то ничтожных сотрудников Воут. Или от Бутчера. Да, к Бутчеру у него лежала душа. А к собственному отцу? Ни разу Райан сам не обнял его. Ни разу не сказал: «Я люблю тебя, папа». Ни-че-го. И не важно, как сильно Джон этого ждал. Как подталкивал. Как подстраивал моменты, создавал сцены, в которых это должно было прозвучать. Как однажды даже пожаловался Сейдж, надеясь, что та согласится, поддержит — но она только рассмеялась. Сказала, что подростки так не делают. Что пора бы перестать на этом зацикливаться. Но почему, черт возьми, нет? Твою мать, это что, так сложно? И все же… иногда — иногда — он готов был поклясться, что почти это чувствовал. Это было в его голове? Иллюзия? Как в тот раз, когда Райан заснул на его плече, пока они смотрели «Хоумлендер: Светлая Ночь». (И пусть никто не смеет говорить, что ему просто стало скучно — 8.2 на IMDb, между прочим, самый высокий рейтинг среди всех его фильмов.) Или в те первые недели после битвы с Солдатиком, когда все еще было хрупким, неуверенным. Когда Джон колебался: напомнить Райану почистить зубы или оставить — вдруг он уже достаточно взрослый, чтобы заботиться о себе? Те недели, когда казалось, что Райан хотел, чтобы он был рядом. Когда его глаза загорались от одного его присутствия. Хотя даже тогда в этом были колебания. Даже тогда были вопросы, от которых Джон терялся. «Почему дедушка хотел нас убить?» Но все же они сближались. И это… что-то с ним делало. Выдергивало из него что-то мягкое. Что-то опасное. А потом новизна пропала. И он все испортил. Недовольство росло. Сначала — мелочи: Райан не убирал за собой, витал в облаках, слишком много торчал в своей комнате, слишком мало ценил то, что Джон для него делал. А потом — больше. Он чувствовал, как недовольство нарастает и в Райане. И это сводило его с ума. Джон не выносил, когда его подвергали сомнению. Когда с ним спорили. Когда его не обожали. Так начались разногласия. Ссоры. Извинения сквозь зубы. Дорогие подарки, чтобы сгладить неловкость. И сейчас, когда он оглядывался назад, вопрос был неизбежен: А был ли он вообще хорошим отцом? За эти последние три недели он узнал о Райане столько всего — того, что уже должен был знать. Видел ли он вообще своего сына, когда смотрел на него? Или он видел только свое отражение? Конечно, он его любил. Но, возможно, этого было недостаточно. Возможно, он любил его неправильно. Возможно, ему стоило слушать больше. И осуждать меньше. Возможно, он душил его своим контролем — и в то же время не был рядом, когда это действительно имело значение. Возможно… Он никогда не был хорошим отцом. Джон свернул к дому. В голове жужжало, как в улье, но тут он ее увидел — дочку Бон Джови. Слепую уродку. Она шагала к перекрестку. Тому самому, где светофор застрял на красном, продолжая свой бесполезный кликающий ритуал. А по дороге летел пикап. Полный газ. Ни намека на торможение. Мышцы сами напряглись, как перед прыжком. Как перед спасением. Смешно. Барбара и Вогелбаум проделали отличную работу — некоторые рефлексы из него уже не вытрясти. Павловская собака, до конца своих дней. Джон расслабил плечи. Замедлил дыхание. Разумеется, он не станет вмешиваться. Но зрелище того стоило. Тощая фигурка встречается с капотом. Хруст костей. Ее тело, подлетающее вверх, как тряпичная кукла. Глухой удар о тротуар. Кровавые струи, стекающие по асфальту. Свет, угасающий в глазах, которые никогда света не видели. Люди мечутся, орут, хватаются за телефоны — жалкие, суетливые насекомые. А самое лучшее? Тишина. Никакого больше фортепиано. Никаких больше заносчивых ремарочек. Просто спокойные, уютные вечера. Карма. Щелчки трости. Визг тормозов. Гудок, вспарывающий воздух. Она ахнула. Сделала шаг назад. Поздно. «Я хочу помогать людям. По-настоящему». Твою мать. Блять. Он рванулся вперед, схватил ее за плечи, отдернул назад. Пикап пронесся в миллиметре. Ее трость покатилась по асфальту. Они упали, ее локоть врезался ему в ребра, волосы сбили дыхание. — Да отъебись ты от меня! — рыкнул он, отшвыривая ее. Она задышала тяжелее. Сначала встала на колени, потом медленно поднялась, пошатываясь, руки зашарили по асфальту. — Мистер Камински? Вы…? Толпа уже скапливалась. Кто-то подал ей трость. Голоса зашептались: — Вы это видели? — Слепую чуть не сбили! — Когда уже починят этот чертов светофор?! — Кошмар! И за что мы платим налоги?! Лица. Бестолковые, нависшие, жадные. Шакалы, почуявшие добычу. — Сэр, вы в порядке? — Сэр? Он оттолкнул их и пошел дальше. Голоса рассыпались о его спину, тонувшие в другом — до боли знакомом, ядовитом, сверлящем голову изнутри. Все еще хочешь быть их героем, тигр? После всего, что они сделали с тобой? После того, как они размазали тебя по асфальту и плюнули в твою безымянную могилу? Жалкое зрелище. Их дрессированный пес, который все еще надеется, что у него есть свобода воли. Но ты всегда был их рабом. Признайся. У тебя был шанс стать великим. Стать тем, кем ты должен был быть. Но ты, как всегда, прогнулся. Поддался эмоциям. Пожертвовал собой ради мальчишки, которому плевать, жив ты или сдох. И даже сейчас. Это снова он, да? Райан. Твоя слабость. Твой крест. Думаешь, что, поступив правильно, ты заслужишь его прощение? Открой глаза, идиот. Этого не будет. Он уже сказал все, что о тебе думает. Он отрекся от тебя. У него нет отца. А у тебя нет сына. Так что продолжай, тяни лапу, жди подачки. Тебя никогда не любили. Никто. И никто никогда тебя не полюбит. Джон не заметил, как ноги сами привели его к дому. Он взбежал по лестнице, глядя перед собой невидящим взглядом, и замер — у двери стояла незнакомая фигура. Она шагнула вперед и быстро заговорила, протягивая ему что-то: — Ты не вернулся за бумажником. Адрес был на удостоверении внутри. Я приходила два раза на прошлой неделе, но никто не открыл. Думала, засуну его в почтовый ящик, но он не пролез. Джон моргнул. Что, черт возьми…? Бумажник? Он принял его из ее рук, все еще не сводя с нее взгляда. Рыжая? Да, голос был ее, но остальное — не то. Ни следа женщины, что встретилась ему той ночью. Без парика ее волосы были короткими и русыми, лицо без макияжа — невыразительным. Парка цвета хаки, джинсы, кроссовки с грязными белыми рантами. Она могла быть кем угодно — работать в кафе, продавать билеты в кино, исчезнуть в толпе. Совершенно незапоминающаяся. И моложе, намного моложе, чем он предполагал. Лет двадцать, максимум, двадцать пять. Она кивнула на бумажник, заметив его ступор: — Я ничего не взяла, можешь проверить. Он открыл бумажник, слепо перебирая купюры, в голове пульсировала пустота. Сколько там было денег? Он не помнил. Несколько банкнот. Это не имело значения. Он сдержанно кивнул, что-то пробормотал — видимость благодарности, и повернулся к двери. Молился, чтобы она ушла. Но она не уходила. — Но тридцать долларов… те, что ты оставил на столике. Я их взяла, — голос был немного напряженным, почти с сожалением. Он мрачно промычал что-то невнятное. Ключ не попадал в замочную скважину. — Я знаю, знаю, — поспешно заговорила она, будто он начал спорить. — Ничего не случилось. Я должна была сразу сказать тебе про Молли. И я не должна была брать твои деньги. Это неправильно. Но… но я не могу их вернуть. Они мне… нужны. Он не хотел слушать ее. Все внутри него кричало. Он перебил ее, едва не сорвавшись: — Все нормально. Все нормально, — голос был бесцветным, почти механическим. Он не знал, что с ним происходит. Почему, твою мать, она все еще здесь? Она продолжала. В ее голосе была неуверенность. Она говорила так, как будто ждала, что он решит за нее, как будто ей нужно было его одобрение. — Но… если ты все еще хочешь… у меня есть двадцать минут. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Он развернулся, встретив ее взгляд. Время замедлилось, его глаза начали изучать ее, искать ответ, но ее слова пришли как ответ на все, что он уже знал. Помедлив, он молча кивнул. Она улыбнулась, почти облегченно, как будто ступала на знакомую территорию. Едва дверь захлопнулась, она изменилась. Это было почти жутко — видеть, как ее настороженность растворяется в сладкой, вызывающей улыбке. Как напряженные, сдержанные движения уступают место плавной, кошачьей грации. Маска села на нее идеально. Почти. Если бы он не видел этого превращения своими глазами, он бы ей поверил. И что хуже всего — часть его ей верила. Он не мог этому помешать. Она скользнула взглядом по комнате и, даже не задержавшись, направилась в спальню — с уверенностью человека, который бывал здесь раньше. Убей ее, тигр. Ударь по затылку. Чем-то тупым и тяжелым. Крови будет немного — она смешается с бурыми пятнами на полу. Никто ничего не заметит. Ее тело? Заверни в мусорные пакеты. В ковер. Отнеси в лес. Закопай поглубже. Никто ее не найдет. Никто не станет ее искать. Но ее тело будет тяжелым. Деревянным. Как он ее потащит? У него нет суперсил. Нет машины. Она обернулась, на губах — легкая улыбка, будто не замечая его неподвижности. Кивнула на книгу, лежащую на софе, обложкой вверх. — Играешь? Я заглянула в музыкальный магазин внизу. Парень на кассе бацает прямо как Ван Хален. Он не ответил. Просто кивнул. Пальцы сжались в кулак. Разжались. О, скольких он уже убил. Иногда случайно — побочный ущерб его небрежности. Иногда намеренно — секретные миссии Интерпола, мелкие преступники, просто говнюки, которые слишком долго глазели на Мэйв. Случайные прохожие, которые оказались не в том месте, не в то время. Но это… это ощущалось иначе. Почему? Потому что теперь за ним никто не подотрет? Потому что впервые он может столкнуться с последствиями? Или причина в другом? Почему сейчас это так явно ощущалось как что-то… неправильное? Потому что он стал одним из них? Человеком? Нет. Никогда. Силы или нет, он не человек — он лучше. Рыжая — Русая? — сбросила кроссовки. Стянула носки. Ногти на ее пальцах были выкрашены голубым лаком. Она сняла джемпер, повозилась с молнией на джинсах. Не соблазнительный стриптиз — обычное, неуклюжее раздевание. Словно собиралась прыгнуть в душ. На ней был дешевый синтетический комплект, мягкие чашки лифчика. Она обхватила себя за плечи, ее улыбка дрогнула — на секунду под ней мелькнула неуверенность. Он подумал, что мог бы сказать ей уйти. Чтобы она забыла этот адрес. Он подумал, что мог бы сжать пальцы на ее горле, пока не посинеет лицо. — Ох, ну ты просто красавчик, — протянула она, голос зазвенел восторгом. — Я и в тот раз хотела тебе сказать. Как с обложки. Она улыбалась. Ее взгляд тек по нему, как мед. — Знаешь… Ты мне даже снился. Он моргнул. Сделал шаг. Осторожный. Она шагнула навстречу. Ее пальцы скользнули по его плечам, зарылись в волосы. Он сжал ладонями ее талию — узкую, теплую. Контакт был странным. Ненатуральным. Когда в последний раз он касался кого-то, если не считать их прошлую встречу? — Помочь тебе раздеться? — она потянулась к краю его пуловера. Он молча покачал головой, отстраняя ее руки. Она не удивилась. Наверное, привыкла к разным реакциям. Ее ладонь скользнула ниже, к его паху, начала гладить его. Зеленые глаза встретились с его. — Просто скажи, что тебе нравится, сладкий, — проворковала она. — Ты здесь главный. Он закрыл глаза. Выдавил что-то сквозь зубы. Его тело предало его. Кровь мгновенно прилила вниз, тяжелым туманом окутала сознание. Каждая мысль вытеснялась инстинктом. Примитивная потребность превосходила рассудок. Не встретив сопротивления, она расстегнула его ширинку. Ее пальцы — мягкие, уверенные — сомкнулись вокруг него. Он открыл глаза, глядя, как она опускается на колени, между пальцами зажат презерватив, блестит, как конфетная обертка. Он снова закрыл глаза. Раствориться в моменте. Забыть. Хотя бы на мгновение. Но мысли вернулись. Гулко застучали в двери его сознания. — Нет. Слово вырвалось резким, хриплым стоном. Он схватил ее за локти и рывком поставил на ноги. Прежде чем она успела среагировать, он развернул ее и нагнул вниз. Никаких церемоний. Ее ладони ударились о дверцу шкафа, с губ сорвался короткий, изумленный вдох. Два пальца — влажный щелчок слюны, и он толкает их внутрь, без предупреждения, без паузы. Она уже мокрая. Ей это нравится? Или ее тело просто привыкло реагировать на прикосновения, срабатывая по нажатию кнопки, как электроприбор? Он надавил глубже. Она застонала, ладонь хлопнула по дверце — раз, другой, браслет на запястье коротко звякнул. — Скажи мне что-нибудь приятное, — шепнул он, стиснув ей запястья. Ее волосы щекотали ему щеку. От нее пахло яблоками и воздушной кукурузой. — Это восхитительно, — тут же откликнулась она. — Ты восхитителен. Такой горячий. Я так тебя хочу. — Скажи, что любишь меня. — Я люблю тебя. — Скажи, что я для тебя все. — Ты для меня все. — Еще раз. — Ты для меня все. — Ты любишь меня? — Я люблю тебя. — Громче. — Я люблю тебя. — Еще! — Я люблю тебя! Финальный толчок — и его тело взорвалось судорогой, вытолкнувшей из легких воздух. Он застонал. Отстранился, тяжело дыша. В глазах — влага. Почему? Он быстро стер ее, пока она не успела заметить. Рыжая повернулась, легко поцеловала его в щеку. — Это было здорово. Спасибо, — сказала она с вежливой, отстраненной улыбкой. Одним быстрым взглядом скользнула вниз, проверяя презерватив. — Просто… дай мне минуту, — пробормотал он и ушел в ванную. Когда он вернулся, она уже сидела на кровати в джинсах, застегивала лифчик. Улыбалась. — Останься, — его голос сорвался. Жалкий, умоляющий. Он ненавидел, как это звучало. Что-то смутно знакомое мелькнуло в ее глазах. Жалость. Жалость. Едва он это понял — как мгновенно протрезвел. Как от удара током, как от глотка чего-то горького. Эта потасканная, безымянная проститутка, живущая на гроши пустой, бессмысленной жизнью… жалела его. До чего он докатился? — Пожалуй… я могла бы остаться на десять минут? — предложила она осторожно. Голос мягкий, неохотный, как у взрослого, делающего одолжение навязчивому ребенку. — Забудь, — холодно отмахнулся он. — У меня все равно нет на это времени. Она заколебалась, на губах вспыхнула слабая, извиняющаяся улыбка: — Я бы осталась, но мне нужно покормить Молли. Она сейчас с подругой, которая и так делает мне большое одолжение… — Не извиняйся, — резко перебил он. — Мне плевать. Она вытащила кусочек бумаги, положила на тумбочку. — Вот мой номер, — сказала она просто. — Если захочешь повторить — звони. Я запланирую заранее. Обычно беру пятьдесят в час. Сто, если хочешь, чтобы я осталась на ночь. Он кивнул. Ждал, пока она уйдет. Ее слегка виноватое выражение вдруг изменилось, рука взлетела к груди. — Черт, — поморщилась она. — Не возражаешь, если я воспользуюсь твоей ванной? Он уже собирался сказать «делай, что хочешь», но тут увидел пятно, расплывающееся по ткани ее лифчика. Что-то скрутило его внутри. Тупая, глухая боль, мучительное томление. Как тоска. Как любовь. — Можно я… — голос дрогнул. Она взглянула на него с легким любопытством, но поняла без слов. Пожав плечами, с ленцой расстегнула застежку. — Если хочешь, сладкий. Но… Она не успела договорить. Он уже был там. Рывок — и он уткнулся лицом в ее грудь, сомкнув губы на соске с жадностью голодного щенка. Теплый, знакомый вкус. Губы сжались плотнее, язык провел по коже. Ее тело дернулось — от удивления, от краткой судороги удовольствия, ему было плевать. В этот момент она исчезла. Исчезли желтеющие стены, жесткая кровать, подыхающий город за усеянными каплями окном. Был только он и ритмичное движение, приглушенное биение ее сердца. Он пил, и мир приходил в порядок. Лучше, чем секс. Лучше, чем власть. Лучше, чем все их недолговечные овации. Все внутри затихло. Он закрыл глаза, смакуя эту короткую дешевую сказку, когда пальцы в его волосах мягко оттянули его назад. — Прости, сладкий, но мне правда пора. Позвони мне, хорошо? Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Стыд? Гордость? Что-то в груди жгло, но он не мог разобрать, что именно. И не мог смотреть ей в глаза. — Угу. — Голос вышел ровным, почти равнодушным. Он отвернулся. — И закрой за собой дверь. — Пока, красавчик. Он слышал, как она одевалась, как щелкнул замок. А потом просто лег на кровать и уставился в потолок. Через какое-то время его рука потянулась к обрывку бумаги на тумбочке. «Жюльет». Имя, выведенное чистым, аккуратным почерком над вереницей цифр. Фальшивое, конечно. Он смял бумажку в кулаке, вышел из комнаты и выбросил ее в мусорное ведро. Вернулся в спальню. Минуту лежал, не двигаясь. Вторую. Но вскоре снова оказался на кухне, выуживая бумажку обратно из-под яичной скорлупы и рекламных буклетов. Разгладил. Осторожно положил в бумажник. Это ничего не значило. Он не станет ей звонить.