Часть 6

В четверг в школе намечалось мероприятие. «День основателя» — еще один повод для городских бюрократов с важным видом почесать друг другу яйца. Пять лет с тех пор, как Твинлейкс осчастливили собственной «школой будущего» — дорогущей игровой площадкой для тысячи перекормленных, перенапичканных таблетками засранцев. Они будут хвастаться своими новенькими айпэдами, блестящими лифтами и пандусами, «особенными» классами для «особенных» детишек. И, конечно же, бесплатными обедами — идеально сбалансированными, чтобы содержать ровно один овощ и три оттенка бежевого. Как вдохновляюще. Современный конвейер по производству свежих партий самовлюбленных синеволосых дебилов, напичканных левтистским вздором о «индивидуальности» и «предназначении», прежде чем мир их пережует и выплюнет в кол-центр. Похуй. Единственное, что действительно имело значение — его смену передвинули на вторую половину дня. Что означало, ему придется драить школу после цирка уродов, который они называли «шоу талантов». И что он вернется домой позже, чем обычно. Но по крайней мере, когда придет, можно будет свалиться в кровать без привычной своры мыслей, обгладывающих его серое вещество. Маленькие радости. И вот он чистил. Начал с актового зала: сперва поднял с пола фантики, отскоблил жвачки, отковырял от сидений полуразмазанные конфеты. Потом смел конфетти, убрал на место кабели, усилители звука и прочую аппаратуру, оставшуюся после концерта местной школьной рок-группы «Завтра нет». «Завтра нет». Ха. Имечко не в бровь, а в глаз. Для этих сопляков действительно никакого «завтра» судьба не предусмотрела. Закончив с залом, покатил тележку дальше. Туалеты оставил напоследок. Самая мерзкая часть рутины. Они всегда выглядели так, будто в школьной столовке разливали слабительное. Сперва девчачий — он обычно почище. Протер сиденья, опустошил мусорки, заправил диспенсеры жидким мылом, добавил бумажные полотенца и туалетную бумагу. Пшикнул WD-40 на свежие граффити: «Мисс Уолден — СУКА», «МК+ДЛ=❤️», ответы к контрольным. Стер помадные отпечатки с зеркала. Какая-то малолетка опять целовала собственное отражение. Потом — туалет для мальчиков. Он уже было потянулся к двери, но вдруг услышал приглушенные голоса. Замедлил шаг, прислушался. Там что-то происходило. — …пожалеешь, долбаный фрик! Глухой удар. — …оближешь седушку, пока не блеванешь! Еще один стук. — А потом сожрешь свою блевотину. Блеванешь снова. И мы начнем сначала. Разборки в песочнице. Дети могли сколько угодно жрать бесплатные обеды и высиживать на собраниях против буллинга, но, как только взрослые отворачивались, они грызли друг другу глотки. Закон джунглей. У Джона не было ни малейшего желания вмешиваться. Пусть мелкие монстры хоть на куски друг друга разорвут — ему-то что? Главное, чтобы не оставляли за собой беспорядка. Блевотину он за ними точно подтирать не собирался. Джон толкнул дверь. Пятеро мальчишек замерли. Глаза блеснули, как у оленей в свете фар. Один из них, прижатый к кафельной стене, всхлипнул. Джон узнал его: Илай, тот маленький слюнтяй из подсобки. А его мучители… Хм. Парень, держащий Илая за воротник, тоже казался смутно знакомым. Высокий, подведенные черным глаза, волосы в «художественном беспорядке», одежда — сплошь черное. Джон прищурился. Где-то он его уже видел… Ах, точно. Кассир из магазина Бон Джови. Картинка сложилась. Его дружки выглядели соответствующе: мертвенно-бледные, залакированные гелем, будто армия подгулявших зомби или кастинг на фильм про Третий Рейх. «Завтра нет» в полном составе. Миленько. — В чем дело, мальчики? — Джон скривил губы в улыбке. Ласково, почти по-дружески. — Не знал, что по расписанию у нас бойцовский клуб. Вход свободный или по пригласительным? Один из гелевых чертей дернулся к выходу, но Джон вальяжно откатил тележку, перегородив дорогу. Лидер шайки повернулся к нему, в глазах настороженность: — Мы тут… э-э… просто играем. — Ага. — Джон медленно обвел их взглядом. — Имена. Живо. Парень заколебался, пальцы на воротнике Илая дрогнули, разжались. — Слушайте, нам не нужны неприятности, — быстро сказал он. — Мы как раз собирались уходить, ладно? Вы нас никогда тут не видели. Джон улыбнулся шире. — Вы уйдете. Когда я скажу. Тишина. В воздухе повисла тяжесть. Лидер выпрямился, раздувая грудь, как петух перед дракой. В глазах вспыхнул подростковый вызов. Высокий, жилистый, с виду уже взрослый. Неужели и этому четырнадцать? Или отморозок так долго пересиживал на задней парте, что уже мог брать кредиты? Парень шагнул вперед. — Да ладно вам, в самом деле… — его голос зазвучал мягко, почти заискивающе, но с тенью насмешки. — Отпустите нас. Мы все поняли. Обещаем, такого больше не повторится. Джон посмотрел на него с ленивым интересом. Где-то в глубине, на самом краю сознания, что-то шевельнулось. Что-то очень старое. И очень, очень голодное. Пацан начал протискиваться мимо него, когда Джон перехватил его за руку, вывернул и впечатал в стену. Тот резко втянул воздух, дернулся, но тут же замер, осознавая, что сопротивление бесполезно. — Какого хрена?! — выдохнул он сквозь зубы. — Вы что, спятили?! Джон наклонился ближе, улыбаясь. — Сейчас проверим. Он развернул его лицом к себе. Намалеванные черным глаза расширились — сраный Кунг-фу Панда. — Тебе это нравится? — спросил Джон, голос мягкий, заигрывающий. — Прижимать кого-то помладше к стеночке? Держать его вот так, за шкирку? Чувствуешь себя крутым? Всемогущим? Пацан дернулся, но Джон сжал хватку. — Отпусти меня, больной ублюдок! Джон хмыкнул и с силой впечатал его в кафель. Не настолько, чтобы вызвать сотрясение, но достаточно, чтобы звон в ушах заглушил остатки бравады. Шайка рванула к выходу. Раздался грохот — кто-то зацепил его тележку, мусор рассыпался по полу. Илай вжался в угол. Джон усмехнулся: — Что? Уже не такой крутой? Наклонился ближе, понизил голос, копируя его же тон: — «Оближешь седушку, пока не блеванешь. Сожрешь свою блевотину. И блеванешь снова». Его улыбка стала шире: — С фантазией. Мне нравится. Не возражаешь, если я добавлю «а потом уберешь за собой»? Пацан сжался в комок. — Пожалуйста, сэр… — О-о, теперь «сэр»? — Джон удивленно вскинул брови. — А как же «больной ублюдок»? — Простите! Я больше никогда! Клянусь! — Имя. Секунда тишины. Затем: — Г-гейб. Габриэль. — А фамилия? — Глэдвилл. Джон нежно потрепал его по щеке. — Играешь на гитаре, Габриэль Глэдвилл? Пауза. — Ч-чего? — Я что, заикаюсь? — Н-нет, сэр. Я… да. Играю. Джон провел пальцами по его волосам, разглаживая их. Поправил челку. Потом взял его за челюсть, чуть повернул к свету. — Хм-м. Как насчет небольшого умывания, Габриэль? Тот судорожно сглотнул. Дыхание сбилось, по щекам пошли красные пятна. Джон медленно разжал пальцы, но вместо того, чтобы отпустить, нежно подтолкнул его между лопаток. — Ну же. Мыло. Полотенца. Сотрем этот убогий индейский раскрас. Габриэль подчинился. Тер лицо с такой силой, что покраснела кожа. Когда обернулся, под глазами были серые разводы, подбородок дрожал. Джон с минуту молча смотрел на него, потом улыбнулся: — Так гораздо лучше. Ты ведь у нас красивый мальчик, правда? Габриэль дернулся назад всем телом, наткнувшись на раковину. Джон усмехнулся. — Можешь идти, — лениво протянул он. — Хотя если хочешь напоследок пооблизывать тут седушки, я тебя не стану останавливать. Пацан метнулся к выходу, не заставив себя долго ждать. Когда дверь хлопнула, Джон перевел взгляд на Илая. Тот таращился на него, глаза блестели в благоговейном трепете. Джон подмигнул. — Ты в порядке? Илай не ответил. Просто рванулся вперед. Джон отшатнулся, выставил руку. — Что, черт возьми…? Поздно. Мальчишка уже вцепился в него, обхватил, прижался — Джона аж всего передернуло. — …Ты что делаешь? Он с отвращением отцепил его от себя и с силой отряхнулся, будто с него только что сползла зараза. — Твою мать, пацан! Держи себя в руках. Я не твоя мамочка. Илай покачнулся, ни следа смущения на лице. Наоборот, малолетний пиздюк сиял, как прожектор. А потом, без предупреждения, взметнул кулак в воздух. — Это было офигенно! — его глаза пылали искренним обожанием. — Видели?! Он хныкал, как сучка! В полном ужасе! Джон шумно выдохнул через нос. — Ага. Бесплатный мастер-класс. Он вернул тележку на колеса и начал собирать разбросанный мусор. Илай тут же кинулся помогать, суетливый, как щенок. — А я, кстати, и о другом вашем совете не забыл. Они поэтому в общем… ну, вы поняли. Джон лениво вскинул бровь. — О каком еще совете? Илай заулыбался еще шире, закручивая раскрутившийся рулон туалетной бумаги, который укатился под раковину. — Ну как же! Найти их слабое место. И бить туда посильнее. — Он понизил голос, будто раскрывал величайшую тайну: — Думал-думал, а потом меня как током прошибло. «Завтра нет»! Их группа. Гейб — их солист. Питается вниманием публики. Они постоянно выступают на школьных концертах с тупыми депрессивными песнями про то, как ненавидят своих батей… Косят под Linkin Park. — Он ухмыльнулся. — Догадаетесь, что я сделал? Джон не ответил. Ему уже наскучило. Он начал протирать зеркало. Но Илай, переполненный гордостью, и не думал умолкать. — Для сегодняшнего концерта я отключил их микрофоны. Поменял минусовку. Знаете песню «Make You Mine» Public? Джон прищурился, снимая уголком тряпки приставшую пылинку. — «Make You Mine»? — Вы что, с луны свалились? — хмыкнул Илай. — Одна из тех попсовых песенок, которые заселяются в мозгу навечно. И тут, мать твою, пацан начал петь тонким, приторно-сладким голоском: — Put your hand in mine… You know that I want to… Джон резко развернулся. — Окей. Все. Прекрати это. Илай расхохотался. — Я знаю! Это как розовый единорог, у которого диарея ванильным мороженым! Джон зажмурился, с силой потер переносицу. — И? — И когда трек заиграл… — Илай довольно ухмыльнулся. — Весь зал попадал на задницы от смеха. Он явно ждал, что Джон оценит, но тот лишь хмыкнул. Что-то в лице Илая дрогнуло. — Хотя… все пошло не совсем так, как я рассчитывал, — нехотя признал он. Джон приподнял брови, изображая заинтересованность. — Да неужели? Илай нахмурился, подбирая слова. — Ну да, все ржали. Но и Гейб, и остальные тоже. Сделали вид, будто так и было задумано. Типа «ха-ха, мы вас развели». А потом, когда они, наконец, сыграли то, что хотели… ну, публика была в восторге. Джон покачал головой, едва заметно усмехнувшись. — Ох, Илай… — Он глубоко вздохнул, с притворной усталостью. — То есть ты не только оказал этим ребяткам услугу, но тебя еще чуть не накормили твоей же рвотой? По мне, так звучит как эпичный фейл. Илай ощетинился: — Я сделал все, как вы сказали… — Сделал все, как я сказал? — Джон сдержанно рассмеялся. — Нет-нет-нет, мальчик мой. Ты упустил самую суть. Илай замер. Джон медленно развернулся к нему, смакуя момент. — Какая слабость у Гейба? — Ну, я уже сказал. Желание популярности. — Ох… — Джон закатил глаза и ухмыльнулся, покачав головой. — Какой же ты, блять, наивный. Он наклонился чуть ближе, понизил голос. — Гейб — фальшивка. Он знает это. И он в ужасе, что об этом узнают другие. Каждый раз, выходя на сцену, он трясется от страха, что кто-то разглядит его насквозь. Его слабость — это его эго, Илай. — Он наклонил голову, глядя на пацана с легким презрением. — А ты? Ты даже не царапнул его. Подумаешь, сменил им песню. Жалкий укус комара. Он разозлился, но он тебя не боится. Он тебя презирает. Он хочет раздавить тебя. Илай сглотнул. — И… что мне нужно было сделать? Джон ухмыльнулся, повернулся к тележке, медленно покатил ее вперед. — Все просто, пацан. Подними ставки. Найди его грязный секрет и выложи на всеобщее обозрение. Размажь его репутацию, чтобы он сам побоялся выходить на сцену. Пусть почувствует себя… — он задумался, затем ухмыльнулся шире, глядя на него через плечо, — …совсем голеньким. Илай нервно выдохнул. — Мрачновато… Джон фыркнул. — Добро пожаловать в реальный мир, солнце. Колеса тележки скрипнули, когда он ухмыляясь толкнул ее к выходу. Случай в туалете для мальчиков привел Джона в такое радужное расположение духа, что, возвращаясь домой, он даже поймал себя на том, что напевает. Просто так. Непринужденно. Как будто мир снова мог быть нормальным, как будто в нем еще оставались вещи, которые он мог контролировать. Он летел вниз по склону на велосипеде, позволяя гравитации делать всю работу за него. Колеса шипели по мокрому асфальту, уличные фонари рвали ночь на серебряные ленты. Воздух был густым, тяжелым — сырость земли, бензин, железо. На секунду он почувствовал себя невесомым. Почти счастливым. Надежда. У него еще был шанс. Тонкий, хрупкий, почти призрачный, но реальный. Мост между ним и Райаном еще стоял. Пусть трещал, пусть шатался, пусть держался на честном слове — но стоял. Он все еще был отцом. И теперь у него появился шанс это растянуть. Продлить еще немного. Эту боль, это тепло, этот трепет. Ты просто болван, тигр. Ты не учишься на ошибках. И глазом моргнуть не успеешь, как все кончится. Он притормозил перед домом, спрыгнул с велосипеда и задержался на пороге. Несколько капель дождя скатились по лбу. Небо расчистилось после шторма, и звезды редкими вспышками проглядывали сквозь чернильный мрак. Когда-то с его суперзрением он видел их все, даже сквозь облака, даже днем. Космос лежал перед ним, открытый, распахнутый, раскинувшийся в бесконечности. Танцующие галактики, раздувающиеся туманности, лунные кратеры, языки огня, закручивающиеся у Солнца. Теперь ему открывались только жалкие крохи. И все же… на это стоило смотреть. Простая, холодная, неизменная красота. Она была до него. Она будет после. Его дни были сочтены. Часы тикали, отмеряя его последние шаги. И сколько бы ему ни оставалось, у него больше не было будущего. Не было завтра. Он уже умер. Умер в агонии, наблюдая, как мир, который он держал в руках, рассыпался в пыль, как елочная игрушка, которую он сжал слишком сильно. В последние разы, когда он проверял новости, пресса уже не уделяла ему прежнего внимания. Так, слабая рябь на воде. Он больше не был передовым заголовком, не был их любимой страшилкой. Новые диктаторы, новые войны, новые зверства вытеснили его с первых полос. Человечество и насилие, как всегда, маршировали рука об руку, не оглядываясь. И теперь он был просто устаревшим мемом. Они сожгли его заживо — а потом сожрали его пепел. Но это не имело значения. Он умер. А его сын был жив. Где-то там, в мире, который еще принадлежал ему. Где завтра еще существовало, растянувшись перед ним на долгие годы вперед. Мир мог забыть о Хоумлендере. Пусть забудет. Пусть его вырежут из истории, соскребут его имя, как грязь с подошвы. Но его гены останутся. Его кровь останется. Его наследие останется. Он не отпустит Райана. Ни за что. Будет сражаться за него до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего клочка плоти. Пока от него не останется ничего, кроме выжженной земли. Поднялся ветер. Где-то хлопнули ставни. Вдали завыла сигнализация. Джон тяжело выдохнул и поднялся по ступенькам к своей двери. В квартире воздух был пропитан сыростью и дешевым запахом еды на вынос. Он не лег в постель, как планировал. Вместо этого подошел к дивану, сорвал молнию с футляра и вытащил гитару. Акустика. Новая, с хрустким запахом лака и дерева. Сел, положил ее на колени, пальцы нащупали аккорд Am — тот, что он разучивал накануне по видео с YouTube. Тронул струны. Глухой, искаженный звук — расстроена. Нахмурившись, Джон начал крутить колки, сверяясь с приложением на телефоне. Интересно, его суперслух раньше давал ему абсолютный слух? Вероятно, да. Только теперь это не имело никакого значения. Гитара была подарком. Или, скорее, подношением. Слепая уродка — как там ее, Кэсси? — заходила в воскресенье. На этот раз без своей самодовольной уверенности. Он сразу заметил в ней перемену. В том, как она двигалась, в том, как натянулась ее спина, в том, как она сжала губы, стараясь не выдать себя. Джон, разумеется, проверил это. Пара колких комментариев — и он наблюдал, как она напряглась, как крепче вцепилась в рукав, как упрямо стиснула челюсть, чтобы не реагировать. Боже, как же это было чудесно. Он ненавидел себя за то, что спас ее. Но, к счастью, она ненавидела это ничуть не меньше. И это было великолепно. Видеть, как это грызло ее — слепая, она толком не контролировала свою мимику. Каждый нервный тик, каждое содрогание от осознания, что теперь она перед ним в долгу. Что она не выше него. Что теперь это не она с жалостливым видом раздает подачки. Он чувствовал, как это давило на нее, как опустошало ее изнутри, — и тихо злорадствовал. Проклятие, да ради этого стоило сделать то, что он сделал. И это был не единственный подарок. — Я могу предложить вам бесплатный урок, — сказала она сухо, с подчеркнутой вежливостью, в каждом слове которой сквозил подтекст: «Ты должен отказаться». — Показать правильную постановку рук, базовые техники, на что обратить внимание. Дать рекомендации, как структурировать практику. Чего избегать… Но, конечно, сейчас все это можно найти онлайн. В сети полно хороших ресурсов. Джон только улыбнулся, намеренно затягивая паузу. — О, это такое щедрое предложение, — протянул он, смакуя каждое слово, только чтобы увидеть, как у нее дернулись мышцы на лице, а пальцы сжались в кулак, когда она проглотила раздражение. — Я с удовольствием его приму. Так что теперь урок был назначен на субботу. И Джон не мог дождаться.