Часть 7

Дверь ему открыл Бон Джови. Старикан, как всегда, словно сошел с обложки журнала для пенсионеров: безупречно выглаженная голубая рубашка, темно-синий шерстяной кардиган с поясом, очки без оправы, в руках — дымящаяся кружка. — Мистер Камински! — Он улыбнулся так широко, будто Джон был его блудным сыном. — Добрались-таки на урок? Кэсси вас уже ждет. Он посторонился, пропуская его внутрь, продолжая трепаться без остановки. — О, только попрошу вас разуться — кругом слякоть. Дороги развезло, просто ужас. Говорят, на следующей неделе заморозки, может, даже снег пойдет. Кэсси уже не дождется. Как будто ему не насрать. Джон молча поставил футляр у порога, стянул ботинки. Запахи в квартире били в нос — мясо, специи, старая бумага. Все до тошноты домашнее. Кремовые стены, идеальный порядок. Из маленькой прихожей вел коридор, почти от пола до потолка завешанный приторными буколическими пейзажами всех форм и размеров — по виду, самоделками хозяина. — Чай? Кофе? Джон покачал головой, прислушиваясь. Из-за закрытой двери в конце коридора доносились приглушенные звуки фортепиано. Бон Джови улыбнулся, сделал глоток из кружки. — Кэсси мне уже рассказала о вашем подвиге. — Голос полный теплоты. — И я хочу, чтобы вы знали: наш дом — ваш дом. Если вам что-то нужно — ноты, струны, да хоть пищевая сода — обращайтесь. Он выдержал небольшую паузу, потом добавил, как бы невзначай: — И насчет аренды, разумеется. Вы погасили долг, но если вдруг понадобится отсрочка… Джон посмотрел на него. — Угу. — Прекрасно. — Старик дружески похлопал его по плечу. — Комната прямо по коридору. Следуйте за музыкой. Развернувшись, хозяин ушел на кухню. Джон двинулся дальше, шаги скрадывал аляповатый персидский ковер. Он коснулся дверной ручки, толкнул дверь. Комната была просторной, разделенной на две зоны. В первой — обеденный стол на шесть персон, цветочные горшки по углам. Вторая, ближе к окну — гостиная: диван, кресло, два табурета, подставка с гитарами и массивное фортепиано у стены. Ковер цвета торфа с длинным мягким ворсом. Тяжелые оливково-зеленые шторы. Оранжевые языки пламени искусственного камина. Все слишком мягкое. Слишком теплое. Как будто ничего плохого в мире не существует. Кэсси сидела за инструментом, не замечая его. Джон мог бы что-то сказать. Прочистить горло. Вместо этого просто стоял, слушая. Пьеса была стремительной, напряженной. Никакого тоскливого нытья, которое он привык слышать через стенку. Здесь было нечто другое: острое, электрическое. Зубастое. Его взгляд следил за ее руками: как они бросались из одной октавы в другую, раскалывая мелодию на два голоса. Один — рычащий, неумолимый, хищный. Другой — суматошный, беспокойный, убегающий. Напряжение нарастало. Паузы становились резче. Скачки — шире, неистовее. И вдруг — глухой аккорд. Тишина. Джон медленно захлопал. С издевкой. Спина Кэсси напряглась. Она чуть повернула голову, потом встала, спокойная, уравновешенная. — Добрый вечер, мистер Камински. — Голос вежливый, с холодком. — Как давно вы тут стоите? — Достаточно, чтобы насладиться вашим маленьким концертом. — Рада, что вам понравилось. О чем вас заставила думать эта музыка? Джон лениво облокотился на дверной косяк: — Не знаю. Погоня? Охота? Кэсси чуть наклонила голову. Убрала рукой локон волос, выбившийся из заколки. — Хм. Вы правы, мистер Камински. Это этюд Рахманинова. Называется «Красная Шапочка и Волк». Он усмехнулся: — Конечно. Очередная маленькая девочка, заплутавшая в лесу. В конце волк ее сожрал. Жизненно. Кэсси приподняла подбородок, уголки губ дрогнули. — Это одна интерпретация. Но мы оба знаем, чем на самом деле заканчивается эта история. — Она улыбнулась. — Охотники убивают волка. Джон нахмурился. Что-то в том, как она это сказала, заставило его напрячься. Воображение? Или она ему… угрожала? Нет. Не может быть. Он снова накручивает себя. Чертова паранойя. Она слепая, как мышь. Она даже не знает, как он выглядит. — Прошу вас, мистер Камински. — Кэсси двинулась к стойке с гитарами без трости, без колебаний, точно зная, где что находится. Вытянула инструмент и плавно села на табурет. — Возьмите гитару, сядьте напротив меня. Начнем. Джон молча последовал ее примеру. — Но сперва вопрос. — Она повернула голову в его сторону. — Вы уже играете на каком-либо другом инструменте? — Нет. — Знакомы с музыкальной теорией? Он покачал головой, потом осознал, что она не увидит. — Нет. — Понятно. — Ни осуждения, ни удивления. Просто вывод. — Тогда… если не возражаете, какая у вас цель? — Цель? — Ну да. Почему решили освоить гитару? К чему стремитесь? — А это имеет значение? — О, еще как. Люди всегда начинают с энтузиазмом, но большинство бросают, когда понимают, сколько работы их ждет. Освоение инструмента — это путешествие длиной в жизнь. Конкретная цель поможет вам не свернуть. — Она чуть наклонилась вперед. — Так что же, мистер Камински? Чего вы хотите? Какие стили вам нравятся? Что хотите научиться играть? Он почти улыбнулся. — Без разницы. Просто покажите мне основы. Аккорды с баррэ и тому подобное дерьмо. Она сделала медленный вдох. Не раздраженно — задумчиво. — Основы… Хорошо. Давайте начнем с самого начала. Ее пальцы прошлись по грифу, отмеряя расстояние между ладами. — Что для вас значит музыка? Он фыркнул: — Это что, урок философии? — Хотелось бы услышать ваш ответ. Он ухмыльнулся, будто услышал нелепый вопрос от ребенка. — Музыка? О, ну это… набор звуков, чтобы сопливые подростки могли реветь в подушку, а пьяные идиоты — размахивать кулаками на концертах. Он чуть склонил голову, наблюдая за ней. — В конечном счете, это просто шум, верно? Люди любят думать, что в этом есть что-то большее, но… нет. Просто ритм, просто мелодия. Ну, иногда хороший бит. Она улыбнулась, как будто поймала его на лжи. — Хм. И все же вы здесь. С гитарой. Хотите научиться воспроизводить этот… шум. Значит, он что-то для вас значит. Джон медленно кивнул, словно признавая хороший ход. Потом ухмыльнулся шире. — О, я понял. Вы уже готовы выдать мне свою маленькую TED-лекцию, да? Ну давайте, Кэсси, не стесняйтесь. Просветите меня. Что же такое музыка? Вдохновите меня, растормошите, заставьте поверить. Я весь внимание. Она улыбнулась, но ответила не сразу. Пальцы скользнули по грифу, медленно, почти задумчиво. — Для меня музыка — это все. Самая близкая к Богу вещь из всех возможных. Он хмыкнул, коротко, в нос. — Ага. Разумеется. Так близко, как можно быть к чему-то, чего не существует. — Вы поймете меня лучше, когда начнете учиться по-настоящему, — ровно сказала она. — И советую не халтурить с теорией. Музыка, по своей сути, похожа на математику. В ней есть чистота. Симметрия. Законы. Многие композиторы использовали математические модели, вроде золотого сечения, чтобы строить свои произведения. Так что, как только вы поймете правила, вы сможете… — …их нарушать, — лениво вставил он. — Да-да, знаю. «Чтобы сломать систему, сперва надо ее изучить». Стравинский, Шенберг, авангардисты, бла-бла-бла. Она улыбнулась. — Рада слышать, что вы хоть что-то знаете. — О, я знаю много вещей. Расскажете уже наконец что-то интересное или и дальше продолжите сыпать банальностями? Кэсси спокойно кивнула: — В то же время, музыка все-таки не математика. Математика — это тело Вселенной. Музыка — ее душа. Вам не нужно понимать формулы, чтобы чувствовать их эффект. Восприятие музыки — древнейшая, неотъемлемая часть человека. Мы пели, прежде чем научились говорить. Музыкальный язык — как и язык Бога — универсален. Он понятен всем, сквозь время, культуры, поколения. Любовь к музыке — одна из немногих вещей, которая нас объединяет. Джон чуть склонил голову, разглядывая ее со скептическим прищуром. — Твою мать. — Он чуть ухмыльнулся. — Вы словно с кафедры вещаете. Может, еще хор подпоет? Зажжем пару свечек? Я думал, у нас с вами урок гитары, а не воскресная школа. Она улыбнулась, ни капли не сбитая с толку. — Ну что ж, давайте перейдем к гитаре. — Ее руки быстро задвигались по инструменту, пока она касалась каждой детали, называя ее имя и объясняя предназначение. Закончив, она повернулась к нему: — Проверим, насколько внимательно вы слушали. Джон ответил правильно на все вопросы, и, к своему раздражению, ощутил легкое удовлетворение. Твою мать. Что дальше? Золотая звездочка за старания? — Отлично, — сказала Кэсси. — Теперь поза и положение рук. Смотрите. — Она выпрямилась, двигаясь с почти военной точностью. — Так правильно: спина прямая, корпус расслаблен, плечи опущены. Ступни на полу. А так… — она сгорбилась, — неправильно. Следите за осанкой. Вы правша? — Да. — Хорошо. Тогда корпус гитары на правой ноге, гриф под углом сорока пяти градусов. Вот так. Теперь руки. Она на секунду задумалась, а потом спросила: — Я могу до вас дотронуться? Джон медленно усмехнулся: — Ух ты. Это быстро. Даже без вина и свечей. — Мистер Камински… — Нет-нет, я не против, — он ухмыльнулся еще шире. — Просто удивлен. Хотя… А чего мне удивляться? Держу пари, вы еще ни разу не были с мужчиной, да? Ее щеки чуть порозовели, но голос остался ровным: — Если вы собираетесь тратить мое время на ваши инфантильные выходки, урок можно закончить прямо сейчас. Джон чуть склонил голову набок, внимательно изучая ее лицо. Бинго. Попал. Он ухмыльнулся шире, чувствуя, как в груди разливается злорадное тепло. Слепая уродка — девственница. Ну конечно. — О, да ладно, Кэсси, неужели я вас задел? — Он почти пропел ее имя, смакуя. — Какой же я гадкий, а? Коварный. Бессердечный. И совершенно правый. Она спокойно вздохнула. — Я предлагаю вам подумать, сколько возможностей вы упускаете, идя на поводу у своего эго. Джон лениво усмехнулся: — Между прочим, я спас вам жизнь. — Как бы невзначай. Как бы напоминая об очевидном. — А вы… могли бы вести себя поблагодарнее. Если бы не я, лежали бы вы сейчас в сосновом гробике. Ее рот чуть напрягся. — Я вам всем сердцем благодарна, мистер Камински. Вы — мой рыцарь в сияющих доспехах. Мы продолжим урок или вы хотите еще дифирамб? Джон покачал головой, с легким, почти разочарованным смешком. — Что-то вы не звучите очень благодарной, Кэсси. Думаете, трехкопеечная гитара и бесплатный урок — достойная цена за вашу жизнь? Она нахмурилась, голос зазвенел холодом: — А какая цена была бы достойной, мистер Камински? Давайте, назовите сумму. Мне очень любопытно. Джон устало закатил глаза: — Ох, да расслабьтесь вы. Мне от вас ничего не нужно. Я сделал это… так, по доброте душевной. Давайте уже вернемся к уроку. Можете до меня дотронуться. Если, конечно, обещаете держать себя в руках. Ее губы дрогнули — то ли от раздражения, то ли от сдержанного смеха. Но она ничего не сказала. Просто поднялась и шагнула к нему. Ее рука зависла над грифом, прежде чем опуститься на его пальцы. Легкое, прохладное, уверенное движение. Казалось бы — ничего особенного. Но Джон уловил что-то в ее прикосновении. Не дрожь, не мягкость — полное отсутствие сомнений. Он ожидал напряженности, колебаний, может, даже робости. Вместо этого — сухая, деловая точность. — Намертво вцепились в гриф, — сказала Кэсси. — Это вам надо расслабиться. И закруглите слегка пальцы. Вот так. Она выпрямилась. — Теперь попробуем хроматические гаммы. Они продолжили урок. Остаток времени пролетел без происшествий. Джон, сам того не ожидая, начал вникать. Что-то в четкости ее инструкций, в тонких деталях, на которые она указывала, заставляло сосредоточиться. Презрение вытеснилось любопытством. Он даже задал ей пару вопросов — тех, что у него спрашивал Райан, — и постарался запомнить ее ответы. Под конец, когда он убрал гитару и застегивал футляр, Кэсси, словно между делом, спросила: — Вам нравится Твинлейкс, мистер Камински? — Вполне. — Вы из Миннеаполиса, верно? — Ага. — Я была там пару раз. Папа даже взял меня к водопадам Миннехаха. Одно из чудес света, правда? — Угу. Просто дух захватывает. Она, кажется, улыбнулась. — А вы из какой части города? — Из пригорода. Вы вряд ли знаете. — А ваша семья? Все еще там? — Родители, да. — Они венгерцы, верно? Джон замер на долю секунды. Затем спокойно застегнул последнюю молнию и взглянул на нее. — Что, анкету заполняете? — Просто пытаюсь узнать вас получше. — С чего бы это? — А почему бы и нет? Мы с вами соседи. Люди, знаете ли, иногда просто разговаривают. Ради удовольствия. Он холодно усмехнулся: — Мне пора. До свидания, Кэсси. И спасибо за урок. Оказавшись за порогом, Джон не поспешил наверх к себе, а, закинув гитару на плечо, спустился в магазин на первом этаже. Внутри, ни кто иной как Габриэль Глэдвилл, в своем характерном мрачном прикиде, с жаром втирал единственному покупателю, почему «Фендер» разрывает «Маршалл» в клочья. В голосе — истеричное рвение, будто от этого зависела его жизнь. Американский саунд, американское качество, Америка великая. Господи. Можно было подумать, он сейчас сбреет эту жалкую пародию на щетину, снимет косметику и запишется в армию, чтобы во имя звездно-полосатого флага навалять кому-нибудь из стран третьего мира. Джон ухмыльнулся, поймав его взгляд, и помахал рукой. Габриэль на секунду застыл. Лицо перекосилось, речь оборвалась. Пауза. Затем он спешно закончил свой пламенный питч, оставил покупателя разбираться с последствиями, и, явно колеблясь, сделал пару шагов в сторону Джона. — Что вы здесь делаете? Голос напряженный, взгляд — настороженный. Неужели маленькая взбучка так его травмировала? И куда подевалась вся эта уверенность, вся эта напыщенность? — Я живу в этом здании, — с улыбкой сказал Джон. — Захожу сюда довольно часто. — Да? — Габриэль прищурился. — Никогда вас здесь не видел. — Ну, а я тебя видел. И не раз. Мы с владельцем друзья, я только что от него. Его дочь учит меня играть на гитаре. Я даже как-то спас ей жизнь. Габриэль слегка расслабился. — Кэсси? Я тоже у нее начинал. Она крутая… Так вам что-то нужно? — Собственно, да. — Джон наклонил голову, изображая сочувствие. — Я решил предупредить тебя, прежде чем тебя вызовут на ковер к директору. Увы, плохие новости. Твое поведение по отношению к Илаю — серьезное нарушение школьного кодекса. За такое исключают. Ты же знаешь нашего директора… старой закалки, ценит дисциплину, правильные принципы. Очень серьезно относится к таким вещам. Габриэль будто сжался, но промолчал. — Но, — продолжил Джон, улыбаясь шире, — в отличие от него, я считаю, что все заслуживают второй шанс. Вижу в тебе потенциал. Ты же больше так не сделаешь, да? Осознал все это деморализующее влияние буллинга, и вперед — быть порядочным гражданином, жить в гармонии со своим социумом, бла-бла-бла… В общем, я не стал докладывать. И пока не собираюсь. — Пока? — Ну да, — он положил руку ему на плечо, чуть сжав. — Я вообще добрый человек. Думаю, будет справедливо, если мы закопаем топор войны. Начнем с чистого листа. Ты простишь меня, Габриэль? Парень замялся, едва заметно напрягшись. — Э-э… окей. — Вот и отлично. Кстати, подумал тут: мне может понадобиться твоя помощь в одном маленьком деле. — В каком? — Пустяковом, не переживай. Габриэль перевел взгляд на его руку, потом посмотрел ему в лицо. И что-то в нем щелкнуло. На губах появилась презрительная ухмылка. — Слушайте, папаша, если ищете, кто вам подрочит, вы не по адресу. Хотя могу навести на пару контактов. Джон моргнул. Затем вдруг рассмеялся, качнувшись назад, прикрыв рот ладонью. О боже. Он даже не злится. Это даже не злит. Даже не задевает. Это просто настолько глупо. — Оу, сладкий, не беспокойся, — сказал он наконец, сквозь смех, едва сдерживаясь, чтобы не похлопать его по щеке. — Это не по мою душу. Сам увидишь, просьба невинная. Кэсси сказала, ты был ее лучшим учеником. Мне бы пригодились кое-какие рекомендации по гитарной практике. Он смотрел, как выражение на лице парня медленно менялось — с ухмылки на осторожное подозрение, затем на неуверенность. Три с половиной часа спустя Джон уже сидел на своей кухне, по очереди прокручивая на телефоне серию новых видео: Габриэль, играющий на гитаре. Простые композиции — «Sweet Home Alabama», «The House of the Rising Sun» — плюс пара сносных импровизаций. Свет приглушенный, ракурс подобран грамотно: акцент на руках, на струнах, на движении пальцев. Лицо оставалось в тени. Он не был точной копией Криса Луиса, но сходство угадывалось. Да и с накрашенными глазами лица вообще тяжело сравнивать. Этого должно хватить. Джон открыл чат с Райаном. Крис Луис: Эй, чувак, как тебе? Отправил видео. Райан ответил почти сразу: эмодзи с поднятым большим пальцем и несколько технических комментариев по аккордам. Джон не понял ни слова. Но заскриншотил — покажет Кэсси. Крис Луис: Слушай, у меня вопрос Крис Луис: Ты когда-нибудь пробовал писать слова к своей музыке? Джон сам не понял, почему это спросил. Он почти слышал, как ответ складывается в голове заранее: «Нет». Конечно, нет. Но слова Илая про «Завтра нет» засели занозой: «Они пишут тупые, депрессивные песни про то, как ненавидят своих батей». Ответ не заставил себя долго ждать. Райан Бутчер: лол, ну да… но это лютый кринж Джон почувствовал, как внутри что-то дернулось. Пульс ускорился. Пальцы запрыгали мимо нужных букв, пока он набирал сообщение. Крис Луис: Уверен, что нет Крис Луис: Я тоже пробовал, но подобрать хорошие слова сложнее, чем хороший мотив Райан Бутчер: ага! и петь и играть одновременно вообще не получается Райан Бутчер: если хочешь угореть, могу скинуть одну из своих песен Крис Луис: Конечно! Присылай Ха. Это было даже слишком легко. Джон нервно мерил шагами квартиру, не сводя глаз с экрана. Райан Бутчер: но чур честно, если отстой — так и скажи, я не обижусь (наверное) Райан Бутчер: идет? Крис Луис: Заметано Через несколько секунд Райан сбросил видео. Пока оно загружалось, Джон налил себе стакан молока, сел за стол. Сжал ладонь в кулак. Разжал. Момент истины. Он послушал секунд восемь. Потом вырубил. Еб твою мать. Слабый, приторный голосок. Льюис Капальди, деленный на Джеймса Бланта в квадрате подростковой неуверенности. Щебечущее, хрипловатое убожество. И это — его сын. Оставалось надеяться, что Райан никогда не измажется подводкой, не зальет волосы лаком и не выйдет на сцену, подвывая про свою тяжелую ношу, про то, как его никто не понимает, и, конечно же, какой его отец чудовище, в стиле «Завтра нет». Хотя, если подумать, сейчас это был бы его самый легкий путь к славе — при условии, что кто-то сперва загонит его голос под автотюн. Ладно. Хрен с ним, с голосом. Слова — вот что по-настоящему имеет значение. Джон сделал глоток молока, собрался с духом и снова нажал «воспроизвести». …И песня оказалась легкой. Попсовой. Никакой подростковой драмы, никакой подавленной агрессии. И слава богу, ни намека на мысли о суициде — а за это Джон переживал ничуть не меньше. Когда он сам был подростком, не раз и не два он пытался свести с собой счеты — но конечно, не смог, ведь это бы так разочаровало Вогелбаума и Барбару. Райан пел о том, как прячется от солнца в тени платана. Только и всего. Крис Луис: Реально круто, чувак! Спасибо, что поделился. О чем она? О чем она, Райан? Это про него? Это он был тем самым палящим солнцем, от которого ты пытался спрятаться? А Бутчер, блять, этим платаном? «Убежищем в пустыне»? «Щитом от ослепительного света»? Платан. Твою мать, откуда вообще взялась эта метафора? Платаны что-то для него значили? Джон нервно забарабанил пальцами по столу, вспоминая. Иногда, когда Райан возвращался после встреч с Бутчером, от него действительно пахло парком. Свежестриженой травой и землей. Бутчер совращал его мальчика где-то на природе. Может, там был тот самый платан? Их секретное место? Но Джон не мог вспомнить, пах ли когда-нибудь Райан платаном. Хотя если на то пошло… как вообще пахнут платаны? Он не ботаник и не пес, чтобы водить носом по деревьям, решая, куда поссать. Блять, тигр. Возьми себя в руки. Это просто дерево. Райан ничего не отвечал. Значит, после всего, после пандемии, которая положила конец всем суперам, едва не уничтожив самого Райана, он все-таки простил Бутчера? Ты сам их видел, Джон. Тогда, на крыше. Он зажмурился. Он не был уверен, что именно он видел. Это было уже после взрыва, после того, как его вырвали из собственного тела. Бутчер умирал, чертов ублюдок подыхал, Райан стоял рядом. Они о чем-то говорили. Потом — короткое, крепкое объятие. Почти трогательное. А потом Джону пришлось бежать. Ответ пришел. Райан Бутчер: ну, у нас во дворе стоит этот платан, я под ним часто залипаю. решил, типа, воспеть его в великом искусстве 😆 Джон уставился в экран. Просто ебаное дерево. Твою мать, Райан. У тебя больше нет сил. Нет отца, который бы тебя вырастил. Нет никого, кому не похуй. И это то, о чем ты поешь? Это тебя волнует? Уборка мусора, аккорды с баррэ, тупая псина, Doom… и сраные деревья? Он перевернул страницу, тигр. И ты должен следовать его примеру.