Часть 8

Прогнозы Бон Джови оправдались — за ночь мир замерз нахрен. Когда Джон проснулся и выглянул в окно, все вокруг выглядело так, словно его накрыли толстым слоем сахара. Машины, крыши, тротуары — все в белом, жесткая корка инея мерцала в холодном свете фонарей. Он уставился на это без выражения, потом глубоко вздохнул и потер лицо ладонями. Было холодно. Он чувствовал это не просто кожей — где-то в костях, в суставах, в самой чертовой душе. Когда-то ему не было холодно. Но времена меняются. Первым делом проверил окна на сквозняки — разумеется, почти из всех щелей тянуло. Заклеил рамы скотчем, покрутил настройки термостата, отхлебывая из кружки растворимый кофе, разбавленный молоком до цвета жидкого клея. Потом закинул в рюкзак сэндвич с арахисовым маслом и желе, натянул на себя несколько слоев синтетики и вышел из квартиры. Поездка на велосипеде оказалась сущим кошмаром. Пальцы на руле быстро немели, даже сквозь перчатки. Ледяной воздух хлестал по лицу, забивая слезами глаза. Под колесами то и дело скользил черный лед, так и норовя отправить его под проезжающий мусоровоз. Конечно, он больше не падал — по крайней мере, не так часто, как раньше, — но это было слабым утешением. На середине особенно крутого и извилистого участка дороги он соскочил на землю и пошел пешком, волоча велосипед за собой. Лед потрескивал под подошвами. Когда он наконец добрался до школы — с пятнадцатиминутным опозданием, — пальцев он уже не чувствовал. Щеки горели от мороза, дышалось с трудом. Он открыл ворота, вырубил сигнализацию и огляделся. Внутренний двор превратился в чертов каток. Закатив глаза, поплелся к садовой пристройке за лопатой, солью и ледорубом. На обратном пути кое-что привлекло его внимание: отпечатки собачьих лап на промерзлой земле. Маленькие. Он смотрел на них дольше, чем это было необходимо. Потом покачал головой и принялся за работу. Когда дорожки были вычищены, он сделал обход по главному корпусу: заменил перегоревшую лампочку, проверил отопление, убедился, что трубы не замерзли. А потом начали прибывать школьники. Джон как раз заканчивал мыть коридор, когда кто-то дернул его за рукав. — Доброе утро! Он резко обернулся. Илай лыбился из-под надвинутой на глаза шапки, в своем красном пуховике похожий на карамельное яблоко на ножках. В руке — сложенный листок бумаги, протянутый с важностью, точно Декларация независимости. — Вот. Я сделал это для вас. Джон посмотрел на него, потом на листок, потом снова на него. Заколебался, но все-таки взял бумагу. Развернул. И застыл. — Что за…? На него смотрело его собственное лицо. Узнаваемое до жути. Острые черты, поджатый рот, прищуренные глаза, зловеще мерцающие под капюшоном. Но все остальное… Господи. Гора мускулов, как будто он не вылезал из спортзала. Уборщицкая форма, но — изорванная, выцветшая, в лучших традициях постапокалиптики. Штанины заправлены в высокие армейские ботинки с мощным протектором. По всему телу ремни с боеприпасами, как будто он собирался отбивать школу от нашествия зомби. В руках — швабра, но нарисованная с таким пафосом, будто это был посох какого-нибудь шаолиньского монаха. И плащ. Ебучий, блять, плащ с разорванным краем, который развевался за спиной так, словно вот-вот заполыхает на ветру. О боже. Рука невольно вздрогнула. В животе сжалось что-то холодное. — Это вы! — гордо заявил Илай, сияя, как начищенная монетка. — Все воскресенье над ним корпел. Джон продолжал молча смотреть, пытаясь понять, что он чувствует. Злость, отвращение, что-то похожее на паранойю… и, к его стыду, слабый укол чего-то другого. Чего-то, что он уже давно не испытывал. Этот пацан нарисовал его как героя. Как супергероя. Твою мать. Когда в последний раз кто-то смотрел на него вот так? С верой? С восхищением? А ведь было время, когда он носил это дерьмо с гордостью — костюм, плащ, «миссию». Купался в овациях. Но это была ложь. Отрежиссированное шоу. Театр для толпы, где его ролью было прыгать в кольцо и получать кусок сахара. Он покончил с этим задолго до того, как Сейдж помогла ему взять Белый дом. Убил в себе супергероя, пока мир все еще видел в нем одного. И не пожалел ни разу. Но этот маленький сопляк… он восхищался тем, что Джон сделал в реальности. Без камер. Без сценария. Без сил. И это при том, что он даже не собирался никого спасать. Не хотел быть ничьим идолом. Просто так получилось, что дал пинка одному надменному ублюдку. И все. Илай же увидел в этом «подвиг». Мальчишка был идиотом. — Вам нравится? По-моему, вышло очень похоже. Джон сжал зубы и выдавил ухмылку, от которой у него свело скулы. — Угу. Одно лицо. Илай вспыхнул от гордости. — Я тут подумал… вам нужно имя! — Имя? Этого еще не хватало. — Ну да, как у всех супергероев! — пацан заговорщицки понизил голос. — Я подумал, может, «Хранитель»? Или «Смотритель»? Джон стиснул зубы. Челюсть свело так, что заболела. Имя, блять? Кровь застыла в жилах. — Боже мой, — процедил он, почти с ненавистью. — И как только мамочка тебе не сказала, что супергероев больше не существует? Илай нахмурился, но через мгновение его лицо просветлело. — А, вы про пандемию? Да не, я не про суперов! — Он отмахнулся, как будто они обсуждали погоду. — Говорят, большинство из них были подонками. Я про настоящих героев! Которые защищают людей из тени, вдали от толпы. Как вы! И он снова ткнул в рисунок. — Как насчет «Санитайзер»? В этом есть двойной смысл: типа вы боретесь и с грязью, и с уродами вроде этого придурка с гитарой. Пальцы Джона сжали бумагу до хруста. Санитайзер, мать твою. Он был в шаге от того, чтобы разорвать этот чертов рисунок и заорать на пацана, чтобы тот отстал от него навсегда. Но вместо этого… Медленно убрал листок в карман. Подальше от светящихся обожанием глаз Илая. — Гениально, — прохрипел он. — А теперь потеряйся. И больше никаких художеств. Илай, кажется, хотел что-то сказать, но, взглянув на его лицо, передумал. — Ладно, — он попятился. — Хорошего дня, мистер… Джон не дал ему договорить, выжимая швабру так, словно хотел свернуть кому-нибудь шею. Он вернулся к своим обязанностям, но рисунок не шел у него из головы. Застрял на подкорке, маленький, но назойливый, как заноза. Весь день зудел, мешал думать. Так что, едва добравшись домой, Джон вытащил его из кармана и бросил на стол. В микроволновке вращались вчерашние макароны с сыром. Он смотрел, как они крутятся, но глаза то и дело возвращались к рисунку. И что-то неприятное скреблось внутри. Почему это так цепляло его? Почему заставляло чувствовать эту неудобоваримую смесь дискомфорта, боли и… гордости? Он не хотел зацикливаться, не хотел тянуть за кончик занозы, боялся, что вылезет следом. Что бы это ни было — он не хотел знать. Лучшее, что он мог сделать, — смять, разорвать, сжечь, забыть. Но не мог. Потому что, глядя на себя глазами этого пацана, он снова чувствовал себя живым. Не призраком. Не безликим ничтожеством. А кем-то. Сильным. Великим. Героем. Неужели снова запустилась старая программа? Доктрина, вбитая в голову еще до того, как он научился ходить: ты особенный, ты избранный, ты нас всех спасешь. Она была вшита в него, вшита на уровне ДНК. И единственный способ ее обнулить — обнулить себя. Он думал, что убил ее вместе с теми, кто ее создал. Что сжег ее в печи вместе с Фрэнком. Размазал сапогами вместе с Марти. Запечатал навсегда вместе с Барбарой. Так и было? Или он всего лишь змей, кусающий собственный хвост? Мысль заполнила его глухой, кипящей яростью. Потому что даже сейчас, лишенный всего — без когтей, без клыков, в мягкотелой человечьей оболочке — он все еще был в чужих оковах. Прошлое тянулось за ним, как плащ, обвившийся вокруг горла. Почему? Потому что если ты не герой, Джон, Если ты не бог, Ты — никто. Никто? Или это просто еще одна мантра, в которую его заставили поверить? Неужели его могли любить только, если он был идеальным? Потому что, мать твою, он был идеальным. Величайшим в истории. И что с того? В ту секунду, когда видео рейса 37 стало достоянием публики, все отвернулись. Их любовь никогда не была настоящей. Они его не любили. Они даже его не знали. Какая разница? Они бы никогда тебя не полюбили, если бы знали. Ты не заслуживаешь ничьей любви. Ты слаб. Ты глуп. Ты жалок. Никаких принципов. Никакого стержня. Трус. Твое падение было не просто неизбежно. Оно было заслужено. Но ведь кто-то, кто знал его, любил его. Мэйв… Не будь идиотом. Она всегда тебя ненавидела. Гроза. Любила идею о тебе. Цель, которую сама придумала. Цель, которую ты даже не собирался достигнуть. Райан. Боялся тебя. Жалел. Презирал. Мэдлин. … Ты это сейчас серьезно? Блять, да как же ты жалок. Микроволновка взвизгнула трижды. Он вздрогнул, выдернутый из мыслей. Открыл дверцу, вытащил тарелку, сел за стол. Макароны слиплись в единую клейкую, лоснящуюся жиром массу. Отрезал кусок углом вилки, отправил в рот, с усилием прожевал, проглотил. Дерьмо. Резко встав, он открыл шкаф под раковиной и стряхнул все в мусорное ведро. Аппетита не было. Зато знакомая жажда снова царапала изнутри. Волна накрыла его, не собираясь отступать. Он стиснул челюсть. Уже больше месяца ни капли. Держался. Но что бы ни помогало раньше — выветривалось, оставляя его с этим пустым, ноющим желанием. Он вытащил телефон, открыл чат с Райаном, пытаясь найти в этом дополнительный якорь. Два последних сообщения так и висели непрочитанными. Со вчерашнего дня. Отправить еще одно? Слишком навязчиво. Крис Луис был крутым. Уверенным. Занятым. Его дни не проходили в ожидании ответа от какого-то случайного интернет-приятеля. И он бы точно не убивался так из-за того, что Райан начал терять интерес к их дружбе — куда раньше, чем Джон рассчитывал. Паузы между сообщениями росли на глазах. Часы превращались в дни. Райан оправдывался — экзамены, репетитор, математика, некогда. Но Джон знал лучше. Интернет-дружба недолговечна. Слова на экране, редкие видео — этого мало. Без физического контакта, без общего пространства она умирает. И вот она умирала. На его глазах. Он цеплялся за нее, вытягивая последние моменты, пока его отцовство медленно сходило в могилу. О, эта агония. Но он был готов. А что ему оставалось? Выпить? Немного? Джон поколебался. И быстро сдался. Чистый месяц — уже достижение. Одна поблажка ничего не изменит. Он вытащил бумажник, быстро пересчитал наличность. Пальцы нащупали что-то между купюр. Имя. Телефон. «Жюльет». Взглянул на записку, и память обрушилась на него с голодной яростью — отравленный коктейль стыда, отвращения и желания. Вкус ее кожи. Тепло ее тела. Волосы, пахнущие медом, осенней листвой и топленым маслом, щекочущие его щеку. Хрипловатый певучий голос, шепчущий дешевые нежности — пустые, лживые, но он так хотел их услышать. И то, как это заставило его себя чувствовать. Раньше, чем дал себе шанс передумать, он уже набирал номер. Поднес телефон к уху. Гудки. — Алло? — Голос на том конце глухой, настороженный. Он молчал. — Алло? Кто это? — Жюльет? — Слово противно хрустнуло на зубах, будто песок. Она узнала его мгновенно. Голос прыгнул вверх на полтона, стал приторным, восторженным. — О, приветик, красавчик! А я как раз тебя вспоминала, представляешь? Все думала, когда ты позвонишь. Хочешь, чтобы я пришла? Он промолчал. Она продолжала щебетать. — Завтра и послезавтра уже расписаны, но сегодня я свободна, Миранда как раз присматривает за Молли. Могу быть у тебя через тридцать… сорок пять минут. Как тебе? Слова сыпались быстро. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Она нуждалась в деньгах? Плевать. По крайней мере, ему не пришлось самому спрашивать. Так легче. Он согласился. Она попрощалась, не забыв назвать цену. Ожидание его душило. Он вышел на улицу, наматывая круги по привычному маршруту: вдоль торгового центра с гигантской, вечно забитой парковкой и обратно. Снег падал густыми, тяжелыми хлопьями, таял, едва коснувшись тротуара. В окнах домов загорались огни, чужие жизни разворачивались за стеклом: кто-то возился на кухне, щелкал мышкой перед монитором, пылесосил, ссорился. Каждый заперт в своей клетке, в своей серой, предсказуемой вселенной. Он свернул к дому. В гостиной Бон Джови тоже горел свет. Кэсси сидела за пианино, склонившись вперед, пальцы двигались по клавишам — жизнь на ощупь, в темноте. Кто знает, может, он оказал бы ей услугу, если бы не оттащил от того пикапа. Но она не выглядела несчастной. Не выглядела сломанной. Она провела день, слоняясь по улицам, бренча на пианино — и выглядела счастливой. Он хотел бы продолжать ее презирать, но после того урока… не мог. Что-то в том, как она держалась, вызывало уважение. Черт, да она стоила двух Эшли разом. Джон вернулся домой, сбросил ботинки. Открыл холодильник, вытащил упаковку яиц, изучая срок годности. Дверной звонок. Он поморщился. Жюльет вошла с улыбкой, на ходу расстегивая парку, легко приняла деньги, скользнув по его пальцам длинными лакированными ногтями. Без парика, но с красными губами, нарощенными ресницами. Сапоги до колен, плиссированная мини-юбка, как у школьницы, трикотажный кардиган на пару размеров меньше, чем следовало бы. Она щебетала что-то ненужное, когда он схватил ее за волосы и рывком впечатал в стену, вжимаясь всем телом, коленом раздвигая ей ноги. Жюльет тихо засмеялась — короткий, поддразнивающий смешок, будто они начали игру. — Нравится? — прошипел он, пальцы скользнули по ее горлу, нащупали тонкую подрагивающую жилку. Надавил. Не сильно. Пока. Она дернулась, дыхание сбилось, тело напряглось, но не в страхе — в ожидании. Он скользнул рукой под кардиган, кончики пальцев были все еще онемевшие от холода, кожа под ними — горячей, живой. Жюльет вздрогнула. Сжалась. Джон притянул ее ближе — и снова вдавил в стену. Раньше бы… О, если бы у него были силы… Он бы сломал ее. Щелчок позвоночника, хруст костей, и она бы просто сползла вниз, как сброшенная перчатка. Но теперь у него хватало сил только на это — давить, хватать, надеяться, что она не почувствует дрожи в его пальцах. Рука сомкнулась на ее горле. Сильнее. Еще. Другая скользнула под пояс юбки, под кружево белья. Круговые движения. Медленно. Почти нежно. — Тсс, не бойся. Больно не будет. Она вскинула руки, ногти впились в его предплечье. Джон зашипел, рефлекторно разжал хватку. Достаточно, чтобы она дернулась, вывернулась и выскользнула на волю. — Мне так не нравится, сладкий, — жалобно выдохнула она. Голос дрожал. В глазах — тревога, дискомфорт. Но не страх. Пока нет. Жюльет сделала нерешительный шаг к двери. Обычная девчонка бы уже сбежала. Но шлюха знала: боль и удовольствие — две стороны одной медали. Это могло быть частью игры. Она была профессионалом. Медлила, оценивала обстановку. Джон резко выдохнул, усмехнувшись. — Извини. Увлекся. — Потряс головой, словно отгоняя морок. — Ты в безопасности. Жюльет прищурилась, оценивающе глядя на него, просчитывая следующий шаг. В позе заметное напряжение. Но через пару секунд ее тело расслабилось, губы изогнулись в лукавой улыбке. — У меня идея, дорогой. Тебе понравится. Она схватила его за руку, потянула в спальню. Легкий толчок в сторону кровати. — Ложись и ни о чем не думай. Он усмехнулся, но подчинился. Она стащила кардиган через голову, статическое электричество треснуло в ее волосах, несколько русых прядей приподнялись, потом опустились обратно. С кошачьей грацией взобралась на него сверху, толкая к изголовью, пока его спина не уперлась в подушку. Пальцы расслабили его ремень, стянули джинсы. Он не сопротивлялся. Просто лежал, смотрел на ее руки, на грудь, на улыбающееся лицо. Нос-кнопку. Широкие скулы. Она выгнулась в пояснице, медленно, игриво потерлась о него пахом. Он стиснул зубы, непроизвольно откинул голову назад, руки зависли над ее бедрами. Жюльет многозначительно улыбнулась и потянула его голову к своей груди. — Вот так, дорогой. Вот так. Тонкая, белесая струйка молока стекла по ее животу. Он проследил за ней языком, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то снова зашипело, затрещало, сломалось. Ее пальцы вплелись в его волосы, гладили его по затылку, по шее. Он забывался, терял себя в ритуале. Она приподняла бедра, провела рукой вниз, направляя его внутрь. Влажный, хлюпающий звук. Она задвигалась. Медленно. Потом быстрее. Он двигался с ней, стиснув зубы. Его пальцы впились в ее бедра — до боли. Она не вскрикнула. Ей было все равно. Наклонилась к его уху, голос — мягкий, ласковый. — Ты невероятен. Самый лучший. Тепло. — Мой целый мир. Мое солнце. Мое все. Комфорт. — Такой красивый. Такой сильный. Безопасность. — Идеальный. Просто идеальный. Мой малыш. Вспышка холода. Позвоночник напрягся, руки вздрогнули. Пальцы вцепились в простыню. Легкие сжались, будто схваченные ледяной ладонью. Вдохнуть — невозможно. Нет. Она двигалась быстрее. Яростнее. Пытаясь удержать его. Губы нашли его рот. — Мой идеальный малыш… моя любовь… моя любовь… НЕТ. НЕТ. Голова пульсировала, будто внутри зажгли лампу. Зеленые глаза… Не ее. Другие. Голос затрещал, раздробился, и вот уже не ее губы зашептали ему в ухо. — Мой сладкий, драгоценный малыш. Рука на его колене. Движется выше. Темнота. Мерцание телевизора — погоня, перестрелка, крупный план героя. Выстрел. Грохот. Теплое прикосновение. Запах попкорна. Желудок болезненно сжимается. — Тебе нравится это кино, дорогой? Сука. Сука. Он отодвигается, натягивает рукав, пряча себя. Он отвратителен. Если она узнает, если увидит — она исчезнет. Как и все остальные. Рука скользит по бедру. Твердая. Уверенная. Он сглатывает. — Камеры выключены. Всегда выключены, когда я здесь. Он борется с этим. Задерживает дыхание. Считает до десяти. Поздно. Освобождение приходит резко, горячее, постыдное. По ткани расползается пятно. — Все хорошо, мой сладкий. Все хорошо. Гул в ушах. В груди гремит пульс. — Все хорошо, сладкий? — Заткнись, блять, сука! Он сбросил ее с себя. Глухой удар о тумбочку, ночник со стуком полетел вниз. Голова кружилась. В глазах двоилось. — Сладкий? — ее голос мягкий, тревожный. Она встала, потирая ушибленный локоть. Осторожная. Как будто разговаривает с собакой, которая может укусить. Он не собака. — Да заткнись ты! Ебаная шлюха! Убирайся отсюда! Живо! В ванную. Скорее. Дверь захлопнулась, щелкнул засов. Кран — на полную. Грудь судорожно сжалась, горло скрутило, желудок взбунтовался. Он оперся о раковину, согнулся, вывернул нутро одним мучительным толчком. Потом осел на пол, лицом к двери. Лоб прижался к холодному дереву. Тело тряслось. Она мертва, тигр. Ты убил ее. Она больше не может тебя тронуть. Пальцы впились в скальп, выдирая волосы, пока кран позади ревел, с шумом извергая потоки воды. — Я знаю, — слезы душили горло. — Я знаю. Я знаю.