Часть 9

Когда он вышел из ванной, все еще дрожащий, с мерзким привкусом желчи во рту, с потом, проступившим на висках, первое, что он увидел — Жюльет все еще была здесь. Сидела на краю кровати, как будто у себя дома. Одетая, причесанная, помада аккуратно подправлена. В руках — телефон в чехле цвета розового мрамора. Лицо отсутствующее. Палец механически листал по экрану, как у обезьяны, разглядывающей картинки. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Спина выпрямилась, будто по инерции, — точно он был ее хозяином и сейчас даст ей пинка. — Ты в порядке? — спросила она. Вопрос ровный, чистый, как белый лист. Ни заискивания, ни кокетства. Никакого «сладкого», никакого «красавчика». Джон не ответил. Медленно опустился на противоположный край кровати, словно вместо костей у него были мешки с цементом. Голова гудела, горло жгло, тело не слушалось. Он сжал виски пальцами, пытаясь подавить тошноту. — Какого хуя ты еще здесь? — Голос хриплый, жесткий, но без злости. Только выжженная добела усталость. — Я волновалась за тебя. Он коротко, безрадостно усмехнулся. — Напрасно. — Вдохнул поглубже, но это было ошибкой. Воздух в легких стал тяжелым, гранитной плитой лег на грудь. Жюльет чуть подалась вперед, и что-то между ними переменилось, как давление перед штормом. — Я знаю, что произошло. Это… ничего страшного. — Да ну? — Он повернул голову, сверля ее ледяным взглядом. — Так просвети же меня, Холмс. Что именно, по-твоему, произошло? Она сглотнула, осторожно подбирая слова. — Ты… застрял в мыслях. Я знаю, каково это. Я тоже через это проходила. — Нет. — Он отрезал без эмоций. — Знаешь, что произошло на самом деле? Меня стошнило от всей этой гребаной лжи, которой ты пыталась меня накормить. Он медленно выдохнул, прежде чем продолжить, но голос уже не просто плавился гневом — он разлетался стрелами: — Маленькая, жалкая шлюха, которая скажет что угодно за полтинник. Как ты вообще живешь с собой? А? Самой не противно? Что у тебя в пустой башке, когда она не занята сосанием члена? Пальцы впились в колени, ногти прорезали ткань джинсов. Ему хотелось ударить во что-нибудь. В стену, в нее, в себя. Размазать это дерьмо по полу, разорвать что-то, потому что хоть что-то в этой комнате должно было сломаться. Но она не дернулась. Даже не отвернулась. Только крепче сжала телефон в руках. Наконец, после долгой паузы, заговорила. Голос был тихий, сдержанный — но не испуганный. В нем было что-то другое. Мягкость. Сочувствие. Как будто она уже слышала все это раньше. Как будто видела его насквозь. — Мне очень жаль, — почти шепотом сказала Жюльет. — Что бы это ни было. Правда. Я сейчас уйду. Она поднялась и направилась к двери. Он смотрел ей вслед, и что-то в нем заныло тупой болью. Он не мог остаться здесь один. В этой комнате. С этими воспоминаниями. С моментом, когда все пошло не так. С тем, почему. И прежде чем он успел себя остановить, прежде чем его мозг врубил сигнал «заткнись», слова сами сорвались с губ: — Хочешь пойти куда-нибудь? Она замерла. Оглянулась. — Куда? Он пожал плечами. — Перекусить. Тут недалеко есть неплохое место. — Э-э… хорошо? — Она медлила, но кивнула. — Но ты угощаешь. У меня лишних денег нет. Он через силу усмехнулся. — С тобой всегда «деньги вперед», да? Она молча пожала плечами. Джон принял душ, пока Жюльет ждала его. Пар закручивался у зеркала, расползался по стенам, оседал каплями на плитке. Горячая вода чуть-чуть помогла, но тело все равно казалось чужим, как будто он не до конца в нем находился. Наскоро вытерся, натянул чистую одежду. Ткань пахла чем-то синтетически-цветочным — запах ополаскивателя, который он когда-то наугад бросил в корзину, просто потому что тот был по акции. Когда он появился в дверях, Жюльет едва заметно улыбнулась. Ее губы раздвинулись, будто она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Закусочная, где они оказались, лезла из кожи вон, чтобы выглядеть как реликт пятидесятых: полы в шахматную клетку, красные кабинки, липкие пластиковые столешницы, запах жареного масла и сахарной пудры. В углу пылился сломанный музыкальный автомат, его отсутствие компенсировали колонки, которые долбили по кругу Чака Берри, Элвиса и Синатру. Стены украшали виниловые пластинки, развешанные кое-как, и бледные, прямоугольные следы там, где раньше висели постеры. Рекламные плакаты Воут, наверное. Кто знает, может, когда-то его собственная рожа смотрела отсюда на посетителей. Джон не знал, почему привел ее сюда. Он никогда здесь не был — только проходил мимо, видел вывеску. «Кафе у Фрэнка». Один из тех типично-американских дайнеров, куда он когда-то водил Райана. Где они сидели за точно такой же кабинкой у окна, пили молочные коктейли, заказывали все подряд, смеялись. Где он разрешал Райану выбирать, что угодно, и гордился, какой же он был охуенно хороший отец. А теперь он сидел здесь напротив шлюхи. Блять, какая ирония. Меню было напечатано прямо на бумажной скатерти, две замызганные ламинированные копии торчали между солонкой и перечницей. Джон взял одну, провел большим пальцем по краю, но слова сливались перед глазами. Слишком много шума. Гогот подростков в одном углу. Кляцание бокалов в другом, где пожилые парочки что-то отмечали. Лязг тарелок, звон приборов, шаги официантов, шорох, скрипы, бряки. Все это било в уши, резало, раздражало. Джон моргнул, провел языком по зубам. Какого хрена он вообще здесь делает? Жюльет водила указательным пальцем по бумаге, как будто только недавно научилась читать. — Уже знаешь, что закажешь? — спросила она. — Бургер, — коротко бросил он, не поднимая глаз. Она улыбнулась. Легко, игриво. — Ага. Значит, ты у нас бургерный парень? Он нахмурился. — Какой еще нахрен «бургерный парень»? — Хороший парень, — подмигнула Жюльет, явно получая удовольствие. — Без заскоков, без притворства. Простой парень, который ценит простые вещи. Он усмехнулся. Сухо, без радости. — Ага. Ебаный хороший парень. Она не уловила натянутости в его голосе. А если и уловила, то сделала вид, что нет. Просто продолжала улыбаться, будто ждала, что он подключится к ее игре. А когда он не ответил, непринужденно пожала плечами: — Я возьму блинчики с «Орео». — Да? — равнодушно переспросил он. — И что это говорит о тебе? Ну, кроме того, что твое развитие замерло на уровне шестилетнего ребенка. Жюльет невозмутимо рассмеялась. Она не успела ответить — к ним подошел официант: пацан едва со школьной скамьи, на лбу красные фонари расковырянных прыщей. — Что будете пить? — Два ванильных милкшейка. Больших, — сказал Джон. На автомате. И в тот же момент внутри все съежилось в плотный, колючий ком. Блять. Он даже не подумал. Просто брякнул, как будто это было мышечной памятью. Совсем как раньше. Жюльет чуть подвинулась, в ее голосе мелькнула неуверенность: — Я вообще-то хотела взять колу… Разве что оба для тебя? Он выдохнул, тряхнул головой. — Нет… Я… Э-э… Один тогда. Извини. «Извини». У этого слова был странный привкус. Официант черкал в блокноте, даже не пытаясь скрыть, что глазел на вырез Жюльет. Она притворилась, что не замечает. До тех пор, пока он не закрыл блокнот. А потом, как бы невзначай, облокотилась рукой на стол, кокетливо улыбаясь, пока другая рука затеребила цепочку на ключицах: — В чем дело, сладкий? Плохо видно? Так не стесняйся, нагнись поближе. Держу пари, у тебя тоже есть на что посмотреть. Парень побагровел, как бутылка кетчупа, пробормотал что-то неразборчивое и спешно ретировался, спотыкаясь о собственные ноги. Джон слабо ухмыльнулся. Жюльет расхохоталась, затем перевела на него взгляд. — Итак… — сказала она, клацнув ногтями по столешнице. — Какая у тебя любимая еда? Он моргнул. Идиотский вопрос. Но он застал его врасплох. — Не знаю, — пробормотал он. Слова звенели пустотой на губах. Кажется, журналисты его уже когда-то об этом спрашивали? Он не мог вспомнить, что обычно отвечал. — А у тебя? Жюльет серьезно задумалась, как будто на кону был неслыханный куш. — Сложно сказать. Люблю мексиканскую кухню. И пиццу, конечно. Жареную курицу в хрустящей корочке. И все, где есть шоколад… Ее губы продолжали двигаться, перечисляя блюда, но он уже не слушал. Его взгляд невольно соскользнул на будку напротив. Пацан, лет семь, может восемь, целеустремленно приканчивал огромное мороженое в стеклянной вазочке. Его отец напротив ругался с кем-то по телефону — что-то про условия доставки, — свободной рукой отщипывая кусочки сэндвича. Джон заставил себя отвернуться. Посмотрел в окно. Снаружи снег продолжал падать, припорашивая пешеходный переход. Через дорогу люди толпились у автобусной остановки под мерцающими уличными огнями. Кто-то тащил огромные пластиковые пакеты. Кто-то вел на поводке собаку. Официант вернулся с их напитками. Жюльет разорвала бумажную упаковку с пластиковой трубочки, воткнула ее в колу. Кубики льда заколыхались в красноватой тьме. — Блин, они принесли только одну трубочку, — заметила она, уже поднимая руку, чтобы подозвать официанта. — Без разницы, — быстро бросил Джон. — Мне не нужна трубочка. — Как скажешь, красавчик. Она приподняла стакан, сжав кончик трубочки между указательным и средним пальцами, поднесла ко рту. Он смотрел, как красные губы сомкнулись вокруг края, как темная змейка побежала внутри прозрачного пластика. Тихий, влажный звук ее глотков задел его нервы, как щелчок по растроенным струнам, провернув внутри что-то темное и тяжелое. Его взгляд опустился ниже и завис. Он с силой оторвал его, но глаза все равно тянулись туда против воли. Он моргнул, заставил себя сосредоточиться. Перед ним, нетронутый, стоял молочный коктейль — густой, бледный, с каплями конденсата на стекле. Взбитые сливки наверху закручивались в цветок, усеянный пыльцой шоколадной крошки. Когда-то он обожал молочные коктейли. Допивал их за Райана, когда тот сдавался на середине. Сейчас это выглядело… неправильно. — Так и будешь молча на него пялиться? — Жюльет улыбнулась, не вынимая трубочки изо рта. Джон поднял стакан скорее ей назло, чем по собственному желанию, сделал глоток, жалея, что не дал ей взять эту гребаную трубочку, когда сливки отпечатались у него под носом. Приторно-сладкий, тяжелый вкус. Глоток гребаной ностальгии. Рука сжалась сама собой. Он поставил стакан на стол — слишком резко. Стекло громыхнуло, жидкость плеснула на руку. Взял салфетку, вытер лицо, смял ее в кулаке так, что бумага порвалась. Поймал взгляд Жюльет — и увидел в нем эту легкую, едва заметную улыбку, словно она знала что-то, чего он не знал. — «Жюльет», значит? — он оскалился, но это не было улыбкой. — Неужели настоящее имя? Она многозначительно усмехнулась. — Кто знает. — Сколько тебе лет, Жюльет? Она вытащила трубочку, провела кончиком по губам. Наклонилась ближе и прошептала заговорщическим тоном: — А сколько тебе бы хотелось, чтобы мне было? Джон раздраженно отшатнулся. — Нет, спасибо. У меня нет влажных фантазий о школьницах, — отрезал он. Его взгляд приковался к столу, как будто ища точку опоры. — Что я имею в виду… Вряд ли ты делаешь это уже давно. Она небрежно потянулась, закинув руки за голову. — А, ты имеешь в виду, сколько я уже в этом бизнесе? Он молчал. — Да недолго, — бросила она, словно между делом. — С рождения Молли, плюс-минус. Все еще нарабатываю клиентуру. Раньше я была парикмахером, но денег едва хватало. Да и работала на полный график, что сейчас уже не вариант. Джон ядовито усмехнулся. — То есть ты была парикмахером на полную ставку, а теперь, по внезапному велению сердца, шлюха на полставки? — с вызовом бросил он, чувствуя в равной степени отвращение и… что-то еще. Глаза Жюльет на миг сверкнули, но голос остался ровным. — Я предпочитаю термин «секс-работница». Но… да, все примерно так, — небрежно отозвалась она, словно обсуждала смену шампуня. — Серьезно? — его голос был низкий, почти безразличный, но под ним таилось что-то острое. — То есть одним погожим утром ты просто проснулась и такая: «Как же мне надоело стричь волосы. Знаешь, что было бы лучше? Чтобы какой-нибудь потный жирный мудак засунул в меня свой хрен». Он ждал реакции. Ждал, что она вздрогнет, сорвется, что что-то треснет в этой ее игриво-непринужденной маске. Но Жюльет только помешала лед в бокале, глядя сквозь него, как будто пыталась разглядеть что-то на дне. — Думаешь, у меня был выбор? — У всех есть выбор, — машинально бросил он. Но слова вышли пустыми, и он это знал. Она пожала плечами — медленно, устало, безразлично. — Не всегда. Иногда ты косячишь. Связываешься не с теми людьми. И потом просто выживаешь. — Конечно, — он постучал пальцами по столу, легкий, отрывистый звук. — И ты, конечно, «случайно» связалась не с теми людьми? Она махнула рукой, как будто отгоняла назойливую муху. — Мы все совершаем ошибки. И рано или поздно за них расплачиваемся. Как там говорила Монро? «Никто не умрет девственником. Жизнь поимеет всех». — Это Кобейн сказал. — Правда? Ну, ее жизнь тоже поимела знатно. Короче, ты понял. Джон сделал еще один глоток, выбирая место, где не было сливок. Лед уже подтаял, и приторная сладость превратилась во что-то тоньше, холоднее. — Ты когда-нибудь думала заняться чем-то другим? Она моргнула. — Типа снова вернуться к стрижке? — Или вообще чем-то другим. Она рассмеялась — легко, с придыханием, но в этом смехе было что-то хрупкое, будто в любое мгновение он мог превратиться в плач. — Конечно. Поднакоплю немного и поступлю на юрфак. Или сразу в политику полезу. Он не стал реагировать на сарказм. — А если серьезно? Она фыркнула: — Слушай, для чувака, который платит за секс, ты задаешь слишком много вопросов. — Так, может, начнешь уже на них отвечать? Ее взгляд дрогнул — мимолетная тень скользнула по глазам, но тут же исчезла. — Когда-то я хотела стать певицей, — сказала она. Тихо. Почти на грани слышимости. Затем хмыкнула, закатив глаза: — Все только и твердили, какой у меня голос. Я даже выкладывала кавер на ту песню Звездочки. Почти пятьсот лайков. Но интернет-знаменитостью так и не стала. Ну а теперь… Она снова закрутила лед в бокале, наблюдая за медленным вращением кубиков. — А ты? — Я? Она кивнула. — Ты когда-нибудь думал заняться чем-то другим? Он сжал стакан чуть крепче. Конденсат стекал по его пальцам, липкий, холодный. Жюльет смотрела на него, ожидая ответа. Наконец, он выдавил усмешку. — Типа снова вернуться к стрижке? Она отозвалась мягким смехом, но в ее глазах мелькнуло что-то — осознание. Понимание. Некоторое время они молчали. Джон наблюдал за неоновыми отблесками на лобовых стеклах машин за окном, делая короткие, ленивые глотки из стакана. Жюльет изучала помещение, взгляд скользил по трещинам в штукатурке, лицам других посетителей, облупившейся на стенах краске. Наконец, официант принес еду. Она тут же стащила картошку фри с его тарелки, сунула себе в рот и, жуя, спросила: — Так что, скажешь мне наконец про любимую еду, или это государственная тайна? Он не ответил. Просто взял бургер, сжал его чуть сильнее, чем требовалось, и вгрызся в сочную котлету. Ломтик помидора тут же выскользнул с другой стороны. Черт, да, это было вкусно. А может, он просто был голоден. Все, что он съел за день, — жалкий сэндвич с арахисовым маслом. — Бургеры ничего так, — бросил он, делая еще один огромный укус. Жюльет самодовольно ухмыльнулась. — Как я и говорила. Бургерный парень. Она потянулась за еще одной картошкой. Он тут же хлопнул ее по запястью. — Закажи свою, черт тебя дери. Она расхохоталась, но послушно вернулась к своей тарелке. Блинчики были политым шоколадом соусом с горой крема и крошкой «Орео». Она ела их так, как будто завтрашний день не наступит. Быстро, почти жадно, без малейшего намека на паузы, издавая короткие удовлетворенные звуки, как ребенок, у которого впервые в жизни появился доступ к неограниченному запасу сладкого. Джон смотрел на нее какое-то время, затем тихо спросил: — Почему ты не ушла? Жюльет поняла сразу. — Подумала, тебе нужен был кто-то рядом. Он напрягся. — Мне не… — Мне так показалось, — перебила она, пожав плечами. — На случай, если пришлось бы звонить врачу. Говорят, в городе гуляет зверская кишечная инфекция. Она съела еще один кусочек блина, словно обдумывая следующую фразу, и небрежно добавила: — И еще ты мне нравишься. Джон уставился в свою тарелку. Там осталась только жалкая кучка салата, блестящего майонезом, к которому он так и не притронулся. — Этот бургер был на вкус как дерьмо. Жюльет закатила глаза. — Лгунишка. Он усмехнулся. Чертова ведьма. Позже, когда они вышли из закусочной, Джон поймал себя на том, что смотрит на нее, пока она не видит. Как она плотнее закутывается в свою слишком легкую для сезона парку. Как ее дыхание завивается тонкими облачками в морозном воздухе, когда она дрожащими пальцами подносит ко рту сигарету. Как ее шаги замедляются на долю секунды — будто она не хочет прощаться. Он подумывал предложить ей вернуться к нему. Но зачем? Он не хотел секса. Он не знал, чего хотел. На перекрестке Жюльет взглянула на телефон, потом развернулась к нему. — Ну, мне пора. Что-то скрутило его изнутри. Дерьмовое, липкое ощущение. Как будто он вот-вот сделает что-то не то — или наоборот, упустит момент. Он кивнул: — Конечно. Твой ребенок. — Ага. Спасибо за ужин. Она стряхнула пепел, бросила сигарету на асфальт и раздавила каблуком. Потом шагнула ближе, на секунду замерла, а затем быстро наклонилась и поцеловала его в щеку. Джон вздрогнул. Руки сами поднялись, но застыли в воздухе, так и не дотянувшись до нее. Жюльет подняла капюшон, спрятала лицо в тень, слабо улыбнулась. — Береги себя, сладкий. И развернулась. Он смотрел, как ее силуэт растворяется в метели, исчезая среди других фигур в снегопаде.