Часть 10

Джон запирал садовую пристройку, когда уловил движение на склоне холма. Мальчишка в красной куртке летел вниз, разрезая сугробы, как заводная игрушка, которой надоело жить. Джон тихо выругался. Опять этот мелкий паразит. — Разворачивайся, Илай, — сказал он без особой надежды. — И убирайся. Без толку. Пацан затормозил прямо перед ним, поскользнулся, шлепнулся в снег, но тут же вскочил как ни в чем не бывало, сияя, как гребаный рассвет. Последние дни он таскался за ним хвостом. Стоило Джону вышибить дурь из этого недоумка Гейба, как Илай тут же решил, что они теперь напарники. Постоянно вываливал на него свои «гениальные» планы мести. Ну, как планы. Детский лепет. Подделать письмо от имени Гейба молодой учительнице, испортить его домашку или подмешать в шампунь крем для депиляции. Последняя идея, пожалуй, имела потенциал, если бы не одно «но»: Гейба уже давно вышибли из школьной команды по плаванию. Джон с самого начала дал понять, что ему плевать. Но этот долбаный ребенок воспринимал отторжение как вызов. И с каждым днем становился только прилипчивее. — Эй! Мистер Мрачный Жнец! — бодро объявил он. — А я вас как раз везде искал. Джон медленно вдохнул. Считай до десяти. Десять. Девять. Восемь… — Иди домой, Илай. И ради всего святого, перестань меня так называть. — Ну а как мне вас называть? «Санитайзер» вам не нравится. Хотя, по-моему, звучит дерзко. И кстати, я вам тоже больше не Илай. Теперь я — «Творец». Или… «Ветер Мести». Я пока не решил. — Почему не просто «Придурок»? — лениво спросил Джон. — Коротко, понятно. Илай на секунду призадумался: — Звучит не так эпично. Хотя «Придурок Ночи»… Хм… — Если бы у тупости был символ, это был бы ты в плаще. — О! Мне нужен плащ! — Только если он будет с завязками. Чтобы я мог его тебе потуже затянуть. — Мне нравится ход ваших мыслей! Джон посмотрел на него долгим, пустым взглядом. Илай расплылся в улыбке: — Так что насчет вашего имени? — Мне плевать. — Тогда я выберу его сам. — Да неужели. Мальчишка пожал плечами. — Ну да. Это мое должностное право как капитана. Джон сузил глаза. — Капитана чего? Илай самодовольно улыбнулся: — Надеюсь, вы не возражаете, что я проявил инициативу. Но я вообще-то не претендую на главенство. Если хотите, можете быть капитаном. Джон повернулся к небу и беззвучно зашевелил губами. Потом снова перевел взгляд на Илая. — Никто не капитан, — наконец сказал он, коротко махнув рукой между ними. — Потому что это... не команда. Это дерьмо какое-то. А ты... ты просто чудной маленький гоблин, который никак не оставит меня в покое. Господи, теперь я понимаю, почему тебя задирают. Может, мне даже стоит заплатить Гейбу, чтобы он закончил то, что начал. — Ха! Это такой хитроумный метод, чтобы сделать из меня бойца? Мы с вами прямо как Даниэл Ларуссо и Мистер Мияги. Хи-йа! Илай рассек воздух ребрами ладоней. Джон на секунду задумался о том, как хорошо было бы засунуть этого пацана в мешок и бросить в реку. — Нет, это не хитроумный метод. Это называется «устранение проблемы». — Это называется «наставничество». — Это называется «оставь меня в покое, или я тебя убью». Илай продолжил, как ни в чем не бывало: — Нам нужно секретное рукопожатие. Джон прижал пальцы к переносице. — Ты вообще сам себя слышишь? — Да, мой капитан. — Скажи это еще раз, и я… — он стиснул зубы, выдохнул, будто собрался что-то сделать, но в итоге просто махнул рукой. — Знаешь что? Мне плевать. Я сдаюсь. Делай что хочешь. Он развернулся и пошел в сторону. Илай бодро потрусил следом. — И еще нам надо разработать эмблему. Джон зажмурился, потом открыл глаза. — Господи, прибей уже меня. — Вообще-то, мой капитан… — Илай вдруг посерьезнел. — Я вас не просто так искал. Это важно. Вопрос жизни и смерти. Джон тяжело выдохнул: — Слушай, пацан, сколько раз мне тебе… — Пожалуйста, — перебил Илай, и в его голосе дрогнуло что-то, чего там раньше не было. — Мне больше не к кому пойти. Нам нужна ваша помощь. Джон прищурился. — «Нам»? — Просто идите за мной. Прежде чем Джон успел послать его к черту, мальчишка уже свернул за угол, скользнув в темноту за школьной пристройкой. Джон остался стоять. Вариант «развернуться и забыть» был таким заманчивым, что он даже попытался шагнуть в противоположную сторону. Но что-то в том, как Илай сказал «пожалуйста», в этом странном, нехарактерном для него срыве голоса… Черт. Он раздраженно ворчал себе под нос, пока пробирался следом. Илай ждал его у ржавого металлического листа, прикрывающего узкую щель под старым сараем. Без слов он поддел его ногой, убрал в сторону и, извиваясь, пролез внутрь. Когда он выбрался обратно, в его руках дрожал худющий щенок — потрепанный, с порванным ухом, сальной коричневой шерстью и подпалинами на морде, груди и лапах. Жалкое зрелище. — Это, — Джон скрестил руки на груди, — и есть твой «вопрос жизни и смерти»? Сраный щенок? Боже, да у тебя совсем нет проблем в жизни. Илай аккуратно опустил пса на землю. Дворняга, виляя хвостом, тут же подбежала к Джону и начала нюхать его ботинки, а потом радостно прыгнула, оставив на штанах грязные следы. — Ее зовут Стелла, — сказал Илай. — Я нашел ее на улице. Без ошейника, без ничего. Дома я оставить ее не могу, поэтому устроил здесь. Теперь все сходилось: следы лап, которые он находил на территории школы, Илай, постоянно ошивающийся у пристройки. Джон смерил его долгим, выжидающим взглядом. — И? — На следующей неделе начинаются каникулы. Мама тащит меня в Стилуотер к бабушке. А значит, я не смогу ее кормить. — Ну и? Илай отвел взгляд. — Кто-то должен позаботиться о ней, пока меня не будет. — «Кто-то», — Джон перекатил язык за щекой. — Какое удобное слово. Без конкретики. Без личной ответственности. — Я подумал, — Илай сглотнул. — Может, вы…? — Я? Ты правда думаешь, что я в свое свободное время буду таскаться сюда и кормить какую-то грязную псину? Илай достал из кармана кусок сэндвича в бумажной обертке, развернул и положил перед собакой. — Ну… если вы не уедете из города… — пробормотал он, не поднимая глаз. — Просто если никто этого не сделает… она умрет. — Ну, значит, мир станет чище на одну блохастую шавку. Джон посмотрел вниз, на дворнягу, которая энергично приканчивала сэндвич. — Пожалуйста, — сказал Илай. — Ей много не надо. Просто раз в пару дней заглядывать. Если вы это сделаете, обещаю, я оставлю вас в покое. Вы забудете, что я вообще существую. Илай потупился. Джон усмехнулся. — Заманчиво. Но нет. Ну же, Илай, ты что, серьезно думал, что я расчувствуюсь? Это ты приволок ее сюда. Ты и расхлебывай. А если она сдохнет — послужит тебе уроком. Он ожидал, что Илай продолжит умолять. Может, даже заплачет. Но мальчишка только засунул руки в карманы и молча уставился в снег. Джон развернулся и пошел прочь. Он уже свернул за угол, но все же… бросил взгляд через плечо. Илай стоял там же, неподвижный, глядя себе под ноги, на собаку. А собака смотрела не на него. Она смотрела на Джона. И радостно виляла хвостом. Джон стиснул зубы и пошел дальше, оставляя за собой следы на снегу. Тупой пацан. Тупая псина. Позже, когда он вернулся домой, то первым делом сел на диван и взял гитару. Просто, чтобы чем-то занять руки. Начал бездумно перебирать струны, пока пальцы сами по себе не заиграли упражнения, которые показала ему Кэсси. Динамика, ритм, координация. Ему и в голову бы не пришло тратить на это время, но раз уж он решил играть роль, то имело смысл идти до конца. Уроки с Кэсси стали регулярными. Он говорил себе, что делает это ради Райана. У того не было преподавателя, поэтому он особенно ценил возможность иметь рядом человека, который хоть что-то понимал. Кому можно было задать вопрос. Кто мог подсказать, какие педали выбрать, как сыграть соло из Comfortably Numb и что лучше — «Стратокастер» или «Лес Пол». Пока Райан играл на гитаре, Джон мог быть уверен, что останется в его жизни. Мог рассчитывать, что его не вышвырнут раньше времени. Ну а занятия с Кэсси были неплохим способом получить нужные знания в стороне от форумов, на которых наверняка ошивался и Райан. Но если быть до конца честным, дело было не только в этом. Гитара его не отвращала. Иногда он даже находил в этом удовлетворение. Она звучала так, как он хотел, если делать все правильно. Пальцы вспоминали нужные движения, и в этом была простая, чистая логика. Он мог контролировать процесс, мог видеть собственный прогресс. Все исчезало, пока он играл. Сегодня, правда, не исчезло. Сосредоточиться не удавалось. Мысли постоянно возвращались к идиотской просьбе Илая и его тупой собачонке с влажными, блестящими глазами. Джон и сам не понял, почему эта сцена так засела у него в голове. Он сказал все правильно. Он очертил границы. Дал понять, что ему нет дела до нищенских попыток Илая его приручить. Но что-то внутри все равно зацепилось. Джон щелкнул языком, отложил гитару и машинально разблокировал телефон. Вошел в профиль Райана. Тот редко что-то выкладывал — иногда истории, изредка фото — но особо надеяться не приходилось. Но сегодня ему повезло. Новое фото. И, по иронии судьбы, с собакой. Крупный план. Райан обнимал за шею Поппи где-то на открытом воздухе. В объектив било солнце. Оба были припорошены снегом. У пса свешивался длинный язык, у Райана — красные щеки и эта широченная, неприкрытая улыбка. Настоящая. Без сомнений. Джон смотрел, и где-то внутри него, в месте, которое он предпочитал не трогать, что-то медленно сжималось. Хорошее фото. Достойное рамки. Достойное того, чтобы швырнуть телефон об стену. Он разглядывал его, не замечая, как стиснул зубы. Пять минут. Десять. Пока экран не погас, и он снова не включил его, чтобы продолжить смотреть. Как будто если он будет вглядываться достаточно долго, что-то изменится. Экран мигнул уведомлением. Райан Бутчер: йо, как жизнь? Джон вздрогнул, словно его застали на месте преступления. Крис Луис: Норм Крис Луис: Как контрольная? Райан Бутчер: даже не спрашивай Райан Бутчер: 33/100, мне хана 😵‍💫 Райан Бутчер: отчим меня аннигилирует Отчим. Слово ударило, как стальной сапог по грудине, вдавило ребра в позвоночник, размазало его по полу, размозжило кости в желе. Джон дернулся, поднялся, пересек комнату, распахнул окно. Ледяной воздух полоснул по лицу, вонзился в легкие, но не принес облегчения. В горле что-то заскрипело — он не сразу понял, что это его собственный выдох. Райан Бутчер: если я завтра не выйду на связь, знай — меня закапывают за школой Крис Луис: Что, он такой ублюдок? Он знал. Давно знал, что Райан живет в приемной семье. Знаки были повсюду — на фото, в сообщениях, в редких оговорках. Он даже свыкся с мыслью, что там мог быть какой-то мужик. Какой-то дядя. Вроде Грейс Мэллори, только с яйцами. Тип, который работает с утра до ночи, не особо лезет в воспитание, не делает из этого драму, просто существует где-то рядом, как шум за окном. Человек, который не мог считать Райана своим, потому что так не бывает. Никто не берет первого попавшегося пацана и не заполняет им пустоту в своей жизни. С этим Джон мог бы жить. Но нет. Райан не сказал «дядя». Райан сказал «отчим». Не «папа», но так, блять, близко. Райан Бутчер: да не, он норм Райан Бутчер: просто верит в «академическое превосходство» Райан Бутчер: расстраивается, когда я туплю Джон зажмурился. «Отчим» означало игры в мяч на заднем дворе. Домашку за кухонным столом. Кино по субботам. Хот-доги на стадионе. Означало: «Райан, убери, черт тебя дери, свою комнату.» И: «Выключи эту сраную приставку, завтра школа». И — твою мать — «Спокойной ночи, сын». «Отчим» помогал Райану с учебой, потому что — как там выразился мальчишка? — он «верил в академическое превосходство». Какой-то ублюдок в очках и жилете Patagonia, который откладывал деньги на колледж, строил планы на будущее его сына. Иди на финансы, сынок, к тридцати будешь партнером в крупной фирме. Тип, который будет сидеть в зрительском зале на его выпускном, хлопать Райана по плечу и говорить: «Горжусь тобой». Тип, который хранит его фото в своем кабинете. Который, когда его спрашивают, отвечает: «Это мой сын». И — самое дерьмовое — которого Райан любит. Джон мог бы отрицать это, если бы не тон мальчишки. Подростки не восхищаются родителями. Они их терпят, пренебрежительно фыркают, закатывают глаза. А Райан просто сказал: «Да не, он норм». Эти четыре слова — спокойные, небрежные, будничные — орали ему в лицо: Твое место заняли. И тебе нечего с этим сделать. Сам виноват. Да, он сам оставил Райана. Сам отдал его этим людям. Он мог бы считать себя жертвой. Мог бы сказать, что это была чужая вина, что он потерял все. Но он не просто потерял Райана. Он его бросил. И теперь какой-то посторонний мужик говорит ему «спокойной ночи». Джон закрыл глаза. Сколько можно бичевать себя, тигр? Он отрекся от тебя. Он бы не последовал за тобой. Он бы сказал тебе сдаться властям. И ты знаешь это. Может быть, ему и следовало сдаться. Это было бы благородно, да? Зайти в логово каннибалов, позволить растерзать себя на глазах у всего мира. Может, тогда Райан даже навещал бы его в тюрьме. Это был бы выбор достойный отца. Но он выбрал путь крысы. Райан Бутчер: как твои предки, кстати? все норм? Пустяк. Обычный вежливый вопрос, на который он даже не обязан отвечать. Но Джон все равно почувствовал, как что-то колет под ребрами. Против воли в памяти вспыхнула стерильная белая комната, наборы хирургических инструментов, мигание красной лампы, люди в белых халатах. Он уставился на курсор в пустом поле для ответа. Что сказать? Крис Луис: Да, в целом норм Безопасно. Можно было бы закончить на этом. Перейти к другой теме. Но вместо этого он добавил еще одну строчку. Крис Луис: Хотя иногда тоже бесят, типа… зачем делать мою жизнь сложнее? Тоже. Его передернуло. Какое, нахрен, «тоже»? Он ведь даже не знает, бесит ли Райана его новый отец. Может, он вообще его обожает. Может, называет папой в лицо, не «отчим». Может, у них в доме царит чертова идиллия. Джон убил бы за возможность быть тем, кто бесит Райана. За право заставлять его закатывать глаза, бурчать «да ну, пап», хлопать дверью. Но он потерял это право. Грудь сдавило, как если бы его держали под водой. Он набрал еще одну строчку. Стер. Напечатал снова. Крис Луис: Но, в конце концов, они делают это, потому что любят. Быть родителем не так-то просто. Иногда они косячат, но все-таки стараются Это был максимум, на что он мог позволить себе намекнуть. Каждое слово — попытка дотянуться до чего-то, что уже ускользнуло. Джон смотрел на экран. Если Райан проигнорирует сообщение, это будет как плевок в лицо. Если Райан ответит «ахах, пафосно, чел», это будет как нож под ребро. Но если он хоть на мгновение задумается… хоть немного… Джон нажал «отправить» и откинулся назад. Райан Бутчер: правда Он выдохнул. Но вместо облегчения пришла знакомая, тупая, неизбывная боль. Он снова открыл профиль Райана. И уставился в ту самую фотографию с собакой. Его пальцы сжались еще сильнее. Перед глазами всплыло другое изображение. Беспородный щенок, которого Илай притащил в школу. Как тот смотрел на него, виляя хвостом, даже не подозревая, что через неделю начнутся каникулы. Что его бросят на холоде и он сдохнет с голоду. И Илай рядом. Руки в карманах, на лице — горькая покорность судьбе. Разочарование в выдуманном герое. Джон выругался. Через десять минут он уже отстегивал велосипед от обледенелых перил, сыпя проклятиями. Он не знал, зачем делает то, что собирался сделать. Это было нелепо. Жалко. Как оттаскивать слепую уродку от пикапа. Как угощать ужином проститутку. Как хранить дебильный рисунок какого-то случайного пацаненка, как будто эта была величайшая ценность. Пока он крутил педали, в голове всплыли слова Жюльет о том, что он «хороший парень», и он не смог сдержать горькой усмешки. «Хороший парень». Что это вообще значило? По людским меркам его точно нельзя было так назвать. Люди ставили добродетель слишком близко к слабости. Для них быть хорошим человеком означало уступать, жертвовать, позволять другим наступать на себя, как будто это их законное право. Добродетель означала «не причиняй боли, не навреди». И в этом уже был парадокс, потому что они сами создали его, чтобы он нес боль и разрушение. Он был их оружием — хотел он того или нет. Ему не было и года, когда он впервые убил человека. Расчленил живьем своим лазерным зрением. Убийство — один из величайших человеческих грехов, но может ли младенец быть грешником? Чем он старше он становился, чем сильнее росли его способности, тем длиннее становился список жертв. Он не чувствовал угрызений совести. Он был ребенком. Жизнь и смерть были для него абстракциями, как и добро со злом. Но страх — страх он понимал. Не свой. Чужой. Он помнил, как сердца экспериментаторов начинали бешено колотиться, стоило им оказаться вместе с ним. Как вспыхивал пот на их коже. Как они вздрагивали от любого его движения. Быть с ним в одной комнате — хуже, чем в клетке с тигром. Тигра можно пристрелить, если он нападет. А у них не было ни малейшего шанса, если вдруг что-то пойдет не так. Он ненавидел их страх. Но не все боялись. Одна воспитательница — ласковая, кроткая — входила за стекло без страха. Читала ему книги. Играла с ним. Смеялась. Он хотел прикоснуться к ней. Он еще не понимал, что значит «бережно». Просто обнял ее, как видел в кино. И она сломалась. Прямо в его руках. Тело обмякло. Колени подкосились. Он смотрел на нее — еще теплую, еще живую секунду назад — и внутри что-то треснуло. Не раскаяние. Просто… пустота. Ноющая, невыразимая потеря. Потом ее заменили другие. Некоторые были добры к нему. Некоторые нет. Некоторых он убил случайно. Некоторых — потому что они его раздражали. Не позволяли делать, что хотелось. Заставляли участвовать в бесконечных тестах. Иногда болезненных, но чаще просто скучных и неприятных. Но, независимо от причины, убийство означало наказание. Его запирали в белой комнате без окон, без игрушек, без всего. Камера, из которой он не мог выбраться. Он орал, долбил кулаками в стены, пока не разбивал их в кровь. Но дверь не открывали, пока он не сдавался. Пока не сворачивался на полу в клубок — затихший, пустой, сломленный. Когда они, наконец, возвращались, казалось, что прошла вечность. Он понял, что убийства приводят к наказанию. Недовольным лицам. Он научился быть осторожным. Научился угождать. Вызывать улыбки. Заслуживать похвалу. И это было… волшебно. Слышать, что он молодец. Что они гордятся им. Что у него великое будущее. Особое предназначение. Что он больше, чем они. Он им верил. Но он не хотел, чтобы Райан прошел через то же, что он. Не хотел, чтобы тот ощущал свою природу как проклятие. Не хотел, чтобы ему внушали, будто он чудовище за что-то, что он никогда не мог изменить. Потому что правда была в том, что Райан был лучше их. И их страх, их желание его контролировать доказывали это. Когда он нашел Райана после похищения Бутчером, он едва сдержался. Едва не прожег дыру в голове Мэллори за то, что они позволили его ребенку страдать под грузом вины. За то, что за целый год после смерти Ребекки никто не избавил его от этого груза. Никто не сказал ему, что он не виноват. Когда Райан, дрожа, спросил: «Ты на меня не злишься?» — он услышал страх. И его ослепила ярость. Не на Райана. На них. Что они ему наговорили? Что он убил мать? Что изуродовал Грозу? Что, если родной отец его найдет, он его накажет? В тот момент он осознал с кристальной ясностью: Райан нуждался в нем. Даже если сам еще этого не понимал. Он должен был знать, что он бог, а не монстр. Должен был верить в это. Теперь все это было в прошлом. Они не были богами. И даже если бы мир оставил их в покое, даже если бы Райан простил его, последовал за ним — что он мог ему дать? Чему научить? Что передать? Ничего. Райан больше не нуждался в нем. А если он больше не нужен… значит, кто-то другой с легкостью мог занять его место. Кто-то уже занял. Но даже это не было самым худшим. Худшее было в другом. Если он больше не бог… то кто он? Человек? Или монстр? Он причинил боль всем, кто пытался к нему приблизиться. Разрушил каждого, кто имел неосторожность быть рядом. Все пострадали из-за него. Все отвернулись. Он сломал их, как ту воспитательницу, потому что не знал ничего лучше. Он был огнем. Всепожирающим. Ненасытным. Неостановимым. Огонь не может стать водой. Огонь не может измениться. Он может быть только потушен. Джон знал это. Знал, что как только Райан отпустит его, как только позволит этой хрупкой иллюзии их связи умереть — у него больше не останется якоря. И тогда он пойдет до конца. Как и следовало давно. Занавес. Финал. Небытие.