Часть 18

Будильник не прозвенел. Или, может, прозвенел, только он отключил его на автопилоте, погрузившись обратно в липкую темноту сна. Так или иначе, когда он наконец открыл глаза, часы уже показывали восемь утра. Блять. Просто эталон ответственности. Он опоздал на смену. Опоздал настолько, что даже спешить уже было нелепо, но он все равно вскочил, натянул одежду, не глядя, почти на бегу. Потащил наружу пса, заглатывая на бегу остывший тост. Запер ее в квартире и рванул вверх по холму, проклиная каждый шаг. Он думал, что опоздание будет главной неприятностью дня. Но судьба любила доказывать ему, что он может ошибаться. Когда он, запыхавшийся и покрытый потом, переступил порог школы, воздух застыл в легких. На секунду он снова почувствовал себя прежним: сотни глаз, прикованных к нему. Оборвавшиеся на полуслове разговоры. Поворачивающиеся головы. Шепот, ветром скользящий по коридорам. Этого не могло быть. На него больше не должны были смотреть. Он утратил право на взгляды. Он должен был стать невидимкой, тенью, объектом мебели, который замечают, лишь когда он мешает. Но сейчас его видели все, и внутри, рядом с паникой, противно шевельнулось что-то похожее на облегчение. Его снова видели. — Это же он, — громким шепотом сказал какой-то подросток, не отводя от него взгляда. Сердце дернулось в груди, будто кто-то потянул его за веревочку. По углам проносились смешки, как лезвия, выскальзывающие из рукавов. В него тыкали пальцами. Открыто глазея. Обсуждая. Они знали. Все до единого. А он просто шел вперед, точно заключенный паноптикума, окруженный бесчисленными глазами, с каждым шагом проваливаясь все глубже и глубже в бесконечный пол. Воздух застрял в груди, сердце колотилось, точно билось в закрытую дверь. На него надвигалась волна. Огромная. Неминуемая. Готовая смести и его самого, и ту хрупкую, жалкую жизнь, которую ему каким-то чудом удалось здесь построить. И он двигался прямо ей навстречу. — Эй, это правда он? — пискнула какая-то девчонка в гигантских очках, тыча пальцем ему за спину. — Тот чувак из комиксов! Из каких еще, нахрен, комиксов? В голове всплыли старые выпуски, которые когда-то штамповал Воут в начале двухтысячных. Эти дети тогда даже на свет не родились. Откуда… А потом он увидел стены. Сотни распечатанных листов. Десятки и десятки рисунков, развешанных на досках объявлений, прилепленных на двери шкафчиков, приклеенных на каждую свободную поверхность коридора. Плакаты, словно гротескная предвыборная кампания какого-то психопата. Он подошел ближе, отталкивая в сторону глазеющих подростков, и уставился на картинки. Комиксы. Нарисованные детской рукой, с ним в главной роли. В своей идиотской униформе уборщика, превращенной в абсурдный постапокалиптический костюм супергероя. На одном рисунке он разрывал на куски какого-то вампира, и во все стороны летели кишки и кровь. На другом — крошил толпу монстров гитарой, словно секирой. На третьем гордо нес на плече мальчишку в маске и плаще — Илая. Поверх почти каждого рисунка кто-то (и он прекрасно знал, кто именно) прошелся красным маркером, оставляя подписи и оскорбительные дорисовки. К изображению, где он нес Илая, были пририсованы облачка речи. Над головой мальчишки: «Никто не чистит так, как ты!», а над его собственной головой: «Пусть это останется нашим маленьким секретом». На груди крупно: «ПЕДО». Другой комикс: они с Илаем идут по следу собаки и находят цербера с пылающими глазами и ошейником в шипах. В конце героически стоят втроем перед школой — даже у пса плащ эффектно развевается. Красный маркер добавил комментарий: «КРИНЖ-ПАТРУЛЬ НА СТРАЖЕ!». Еще рисунки. Еще надписи. «Срачмен и Маленький Фрик». «Легенда туалетного фронта». «А по выходным они еще и играют в доктора!» «Перейди по QR коду, чтобы получить полную версию!». И в каждом углу жирная подпись: «Автор: Илайджа Миллер ака Маленький Фрик». Злость вскипела в горле, потянулась вверх, перед глазами поплыло. Его взгляд остановился на одном из рисунков — слишком точный подбородок, слишком знакомая ухмылка. Узнаваемый. До тошноты. Он вспомнил карикатуры, которые пресса гоняла после его исчезновения. Мемы. Фотожабы. Все эти ублюдочные «где он теперь?» с его лицом на пачке молока или в костюме горничной. Все это говно, которое они вываливали со всех сторон, потому что думали, что он уже не может укусить в ответ. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Боль едва прорывалась сквозь гудение в голове и смех, обступивший его со всех сторон. Щелчки телефонов. Шепот, который был громче крика: — Он это увидел. — Смотри, он срывает их! — Господи, это же все правда, да? — Мда… кринжатина. Он срывал листы в беспорядке, рвал, мял, раздирал в клочья. Хруст бумаги заполонил коридор. Он хотел уничтожить их все. Каждую копию. Каждый лживый, вывернутый наизнанку штрих. Каждый идиотский титул. Каждую подпись. «Педо», «Маленький фрик», «Мистер Уборщик спасает мальчиков». Стереть их все — словно их никогда не существовало. Но их было слишком много. Листы продолжали висеть, как будто стены сами их плодили. Как будто они смеялись вместе с остальными. Он не мог остановиться. — Мистер Камински. Он обернулся — и оказался нос к носу с директором Уильямсом. Вернее, нос к глянцевой лысине: Уильямс был мелковат, зато с компенсирующей шириной плеч и самодовольной рожей. Кустистые брови. Двойной подбородок, свисающий над туго застегнутым воротником. Галстук в горошек. Лицо — спокойное, холодно-вежливое, профессиональное до зуда в зубах. Стэн Эдгар тоже носил такую маску. Джон всю жизнь пытался освоить это искусство, но на нем она всегда сидела косо, съезжая при малейшем всплеске эмоций. — Позвольте надеяться, что ваша столь вызывающая задержка объясняется хотя бы чем-то приближенным к уважительной причине? Джон сглотнул. — Моя собака, — хрипло сказал он. — Приболела. Уильямс выразительно изогнул бровь. — Какое трагическое совпадение. Уверен, животное не возражало бы, если бы вы сочли нужным уведомить администрацию школы заранее. Но — увы. Он повернулся и сделал приглашающий жест рукой, взглядом скользнув к скомканным листам в кулаках Джона: — Прошу вас, пройдемте. Нам предстоит обсудить вопрос куда более щекотливый, чем дисциплинарные мелочи. Вопрос, смею вас уверить, напрямую затрагивающий имидж учебного заведения и морально-нравственную безопасность его юных воспитанников. Джон молча последовал за директором, чувствуя, как грохочет кровь в висках. На миг перед глазами всплыло строгое, спокойное лицо Вогелбаума — и голос, который ровно и хладнокровно объяснял, почему его снова запирают в плохой комнате. Кабинет Уильямса был таким, каким и полагается быть кабинету человека, возомнившего себя местным папой римским. Деревянные панели. Книги, расставленные по алфавиту. Картина с цитатой Ганди над бюро. И, конечно, низкий стул перед столом — стратегически выбранный, чтобы собеседник ощущал себя ниже по рангу. Простой трюк, но действенный. Ни Эдгар, ни Вогелбаум в таких дешевках не нуждались. На столе уже лежала стопка рисунков. Как вещественные доказательства на суде. — Позвольте мне быть предельно откровенным, — начал Уильямс, усаживаясь в кресло и театрально поправляя запонки. — Иллюстрации, обнаруженные сегодня утром на стенах нашего уважаемого учреждения, вызывают, мягко говоря, недоумение. А если точнее — глубокую обеспокоенность. В них можно разглядеть, — он ткнул пальцем в верхний лист, — фигуры, поразительно напоминающие вас и одного из наших учащихся — юного мистера Миллера. — Я не имею к этим рисункам никакого отношения, — резко сказал Джон, не сводя с него взгляда. — Возможно. Возможно. — Уильямс сложил пальцы в замок. — Но, видите ли, в некоторых ситуациях не столь важны факты, сколь их восприятие. И в данном случае, оптика, как принято говорить, складывается не в вашу пользу. Он приподнял верхний лист. Джон, разрывающий монстра в клочья, зубы оскалены, глаза сияют. Уильямс поморщился, как будто держал использованный носовой платок. — Должен задать вопрос, который диктуется, увы, не личным любопытством, а должностной ответственностью: случалось ли вам когда-либо прибегать к физическому или эмоциональному насилию по отношению к кому-либо из учеников? Джон оперся локтями о колени, голос стал тише, почти угрожающе ровным: — Вы серьезно сейчас? — Предельно, — отозвался Уильямс с ледяной вежливостью. — Подобные обвинения, разумеется, требуют кропотливой проверки. Но именно потому я не обвиняю вас, мистер Камински. Я лишь указываю на риск недопонимания, на восприятие, которое может быть… неблагоприятным. Особенно учитывая ваш статус — вспомогательный персонал, не имеющий соответствующей подготовки или разрешений на неформальное взаимодействие с учащимися. Джон медленно выдохнул, чувствуя, как зажимаются кулаки. — Серьезно? Вы считаете, я домогаюсь ребенка? — Я считаю, что в условиях современной общественной чувствительности даже намек на нарушение границ может нанести непоправимый ущерб репутации. В частности — моей школы. Вы должны понимать: наше учреждение несет ответственность не только за академическую подготовку, но и за эмоциональную безопасность. И, смею заметить, столь досадные и двусмысленные иллюстрации, вкупе с подозрительной динамикой между взрослым мужчиной и несовершеннолетним учеником, способны вызвать… скажем, бурю неверно направленных эмоций со стороны обеспокоенной общественности. — Он театрально развел руками, будто показывая, насколько широк спектр этих эмоций может быть. Джон потряс головой, губы сами собой сложились в усмешку. — Так что вас больше тревожит, директор Уильямс? Эмоциональная безопасность учеников — или эмоциональное благополучие вашей репутации? — Он медленно выдохнул. — Потому что если вам действительно небезразличны границы, вам бы стоило обратить внимание не на меня, а на Глэдвилла и его стайку. Это они расклеили эти ублюдочные рисунки. Это они задирают Илая. Это их «динамика», если уж мы заговорили о тревожных сигналах. — У вас есть доказательства? — Нет, — процедил он. — Но… — Тогда я прошу вас воздержаться от дальнейших голословных обвинений. — Если вы поговорите с Илаеем… Уильямс вздохнул, стукнув кончиками пальцев по столешнице. — Разумеется, я уже провел беседу с Илайджей Миллером. Он сообщил, что не знает, кто повесил рисунки. И отрицал какую-либо неприязнь со стороны сверстников и, разумеется, любую недопустимую близость с вашей стороны. Тем не менее, ввиду всей неоднозначности ситуации, я… — …приостанавливаете мою работу, — пробормотал Джон, и это не было вопросом. — На срок в одну неделю, да. Без сохранения оплаты. Далее — испытательный период в течение месяца. В течение этого срока — строгое соблюдение должностной инструкции. И никакого — позвольте подчеркнуть — никакого несанкционированного общения с мистером Миллером. Любое нарушение будет зафиксировано и передано в районный департамент. Джон поднялся. Он чувствовал, как его руки подрагивают. — Понятно. — Надеюсь. — Уильямс поджал губы. — Порой чистота учреждения зависит не от полированных полов, мистер Камински. А от чистоты намерений. Джон усмехнулся — криво, с горечью. — Вы много говорите, Уильямс. Но, как и все, кто прячется за риторикой, — ни черта не видите. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Педофил. Самое низкое, мерзкое, отвратительное обвинение из всех возможных. Его, черт возьми, обвинили в педофилии. Его, Хоумлендера — того, кто когда-то таскал детишек с горящих автобусов и улыбался с пачек завтраков. Того, кому буквально совали чужих младенцев в руки, словно он какой-то гребаный крестный отец всей Америки. И вот теперь он — грязный уборщик, которого подозревают в том, о чем даже подумать тошно. Отстранен от работы. Без сохранения оплаты. Неделя — коту под хвост. Половина его и без того жалкой зарплаты — прямиком в мусорное ведро. На испытательный срок ему было плевать; через месяц он собирался исчезнуть, но эта неделя… Вчера он до ночи сидел над бумажками и цифрами, выжимал каждую копейку, планировал каждый долбаный доллар — чтобы все это одним махом отправилось в мусорное ведро по решению самодовольного жирного ублюдка в идиотском галстуке в горошек. Две зарплаты. Вот и все, что ему требовалось. Он был близок. Близок, как никогда. Еще один плевок от судьбы, очередной удар под дых. Жизнь словно проверяла, сколько раз нужно пнуть, чтобы он сломался. Он почувствовал, как знакомое тепло начинает подниматься вверх, от живота к груди. То самое, которое раньше всегда предшествовало тому, как он превращал в кровавое пятно любого, кто стоял у него на пути. Кулаки сами собой сжались. Все время этой унизительной экзекуции он боролся с желанием схватить Уильямса за шиворот и впечатать его лоснящуюся рожу прямо в стол, разбить об его голову стеклянное пресс-папье, выволочь его за ухо в коридор и заорать во все горло, чтобы каждый чертов ребенок в этой школе понял, что их директор — жалкий лицемер. Но он сумел сдержаться. Потому что потерять контроль значило потерять все. Конец иллюзиям, конец мечтам, конец Райану. Конец всему, на что он еще надеялся. И только он успел подумать, что хуже уже некуда, как жизнь с садистским наслаждением решила доказать обратное. Он шел по опустевшему коридору, когда в него врезалась буря. Женщина в медформе. Щеки красные, глаза — бешеные. Еще до того, как он успел среагировать, ее рука взметнулась вверх, и пощечина обожгла щеку так, что зазвенело в ухе. Инстинкт сработал молниеносно: рука рванулась сама собой, готовая ответить ударом — он с трудом остановился. Не то время. Не то место. Не та версия себя. Рядом с ней застыл Илай. Лицо белее мела, взгляд намертво прикован к полу, словно он молился, чтобы под ногами открылся люк и избавил его от необходимости быть здесь. — Ты! — завизжала она, тыча пальцем Джону в грудь. — Это все ТЫ! Это ты виноват во всем этом дерьме! — Мама, нет… — беспомощно лепетал Илай, мертвой хваткой вцепившись ей в руку. — Он ничего плохого не делал, он наоборот помогал, он… — Замолчи! — огрызнулась она, не удостоив его взглядом. — А ты! Что тебе вообще нужно от моего ребенка? Какого хрена ты ошиваешься возле него?! Что ты с ним делал?! Все. Уже поздно. Что бы он ни сказал, ее разум уже видел в нем чудовище. — Ничего, — холодно бросил Джон, глядя прямо ей в глаза. — Плевать я хотел на твоего сына. — Тогда почему он тебя рисует?! — ее голос сорвался, дрогнул, стал почти истеричным. — Почему на этих проклятых рисунках такое?! Это ты ему все это внушил?! Это из-за тебя он стал таким?! Джон медленно сжал кулаки. Прикусил язык, чтобы не взорваться. Оправдываться? Перед ней? Перед кем угодно? Вот уж нет. — Может, если бы ты хоть раз заметила собственного ребенка, ему не пришлось бы искать внимания у посторонних. Она завизжала и замахнулась снова, но теперь он был готов. Перехватил ее запястье — крепко, но не грубо. Их взгляды встретились. — Все. — Его голос низкий, тихий, смертельно усталый. — Разговор окончен. Женщина еще кричала, когда Джон отпустил ее руку. Пятилась, как будто всерьез боялась, что он передумает и все-таки ударит. Но Джон не шевельнулся, пока она не развернулась и не потащила за собой Илая прочь. Пацан оглянулся. Слов не было — только взгляд. И Джон прочел в нем все: стыд, растерянность, отчаяние. Что-то слишком чистое, слишком настоящее, как свежая ссадина, которую не дали залечить. Они исчезли за углом. Тишина упала мгновенно. Как будто ничего и не было. Он остался стоять у стены, разгоряченный, дрожа от адреналина, как после драки. Кулаки пульсировали. В голове звенело. Он чувствовал, как все внутри — от груди до затылка — сжимается в одну тугую точку, которую невозможно было разжать. Он хотел заорать. Разнести стену. Выплеснуть наружу то, что копилось в нем неделями, месяцами — годами. Но вместо этого он медленно сполз вниз, словно получил пулю в живот, и сел прямо на пол. Затылок прижался к холодной стенке, руки закрыли лицо. Дыхание рвалось короткими, хриплыми толчками. «Плевать я хотел на твоего сына». Он слышал, как это прозвучало. Видел, как дрогнули плечи Илая. Понимал, какую боль причинил. И все равно сделал это. Нарочно. Как тогда, когда сунул деньги Саше. — Чертов идиот, — прошептал он, закрыв глаза. — Безнадежный, гребаный идиот. Джон поднял голову, услышав быстрый топот ног по коридору. Шум в ушах еще не стих, голос женщины все еще эхом отдавался в голове. Он едва успел встать, как Илай налетел на него, врезавшись головой прямо в грудь. — Простите, пожалуйста, — выдохнул мальчишка, отчаянно сжимая его рубашку. — Я не хотел… я не думал, что они… что она… простите… Джон смотрел сверху вниз. Грудь сжало болезненным спазмом, руки предательски дрожали, слова застряли в горле. — Забудь, — выдавил он, осторожно отстраняя его от себя. — Это уже не важно. Тебе надо идти. — А вы? — А я не герой, Илай. Я уборщик, которому только что приклеили ярлык педофила. Из-за угла снова раздались торопливые шаги — его мать уже неслась обратно, разъяренная до предела. Джон резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.